Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Философия

Лу Андреас-Саломе. - Подборка статей

Скачать Лу Андреас-Саломе. - Подборка статей

     * * *
     Фридрих Вильгельм Ницше  родился 15 октября 1844 года в семье пастора в
Рекене  близ  Люцена.  После  окончания  школы  поступил  на  филологический
факультет Боннского университета, а с 1865 года продолжил учение в Лейпциге,
куда  последовал за  своим  учителем - профессором  филологии Ричлем. Еще до
получения диплома 24-летнего Ницше пригласили занять кафедру.  Ницше получил
место ординарного профессора классической филологии. Лейпцигский университет
дал ему  докторскую степень без  предварительного  экзамена.  Он также  стал
преподавать  греческий  в третьем (высшем)  классе Базельского  педагогиума,
который  представлял нечто  среднее между гимназией  и  университетом. Ницше
имел огромное влияние на учеников, обнаружив редкое умение привлекать к себе
молодые умы. Историк культуры Яков Бургхарт  говорил, что Базель никогда еще
не имел такого учителя.
     В  1870  году  во время  франко-прусской войны  Ницше был  добровольным
санитаром. Вскоре после этого у него начались периодические приступы сильных
головных болей. "Несколько  раз  спасенный  от смерти у самого  ее  порога и
преследуемый страшными страданиями - так  я живу изо дня в день; каждый день
имеет свою историю болезни". Этими словами Ницше описывает в письме к одному
приятелю страдания,  которые он испытывал на  протяжении пятнадцати  лет.  В
начале 1876 года из-за частых приступов он был вынужден уйти из педагогиума.
     Ницше провел  зиму 1876-1877  гг. в мягком  климате Сорренто, где жил в
обществе  нескольких  друзей:  из  Рима  приехала  его  давняя  приятельница
Мальвида фон Мейзенбух (автор известных "Мемуаров идеалистки"); из восточной
Пруссии прибыл д-р Пауль  Рэ,  с которым Ницше уже тогда  соединяла  крепкая
дружба.  Увы, пребывание на юге  не облегчило страданий.  Ницше был вынужден
окончательно бросить  преподавательскую деятельность. С 1879 года он оставил
и профессуру. Вел, в основном, отшельническую жизнь, чаще в Италии -в Генуе,
частью - в Швейцарских горах, в Энгадине, в маленькой деревушке Сильс-Мария.
Пожалуй, внешняя сторона его жизни  на этом и заканчивается,  между  тем как
духовная его жизнь только тогда в сущности и началась.
     Его наружность к тому времени  приобрела наибольшую выразительность,  в
лице его  светилось то,  что  он не высказывал,  а таил  в себе.  Именно эта
замкнутость, предчувствие затаенного одиночества  и  производило  при первой
встрече  сильное впечатление.  При  поверхностном взгляде внешность  эта  не
представляла ничего особенного, с беспечной легкостью можно было пройти мимо
этого  человека среднего  роста, в крайне простой, но  аккуратной одежде, со
спокойными  чертами  лица и гладко  зачесанными  назад каштановыми волосами.
Тонкие,  выразительные  линии  рта  были  почти  совсем  прикрыты  большими,
начесанными  вперед  усами. Смеялся он тихо, тихой была и  манера  говорить;
осторожная,   задумчивая  походка  и   слегка  сутуловатые   плечи.   Трудно
представить   себе   эту  фигуру   среди  толпы  -   она   носила  отпечаток
обособленности, уединенности. В  высшей степени прекрасны и изящны были руки
Ницше, невольно привлекавшие к себе взгляд; он сам  полагал, что они  выдают
силу его ума.  "Бывают  люди,  - писал он, - которые  неизбежно обнаруживают
свой  ум, как бы они ни  увертывались и не прятались, закрывая предательские
глаза руками (как будто рука не может быть предательской!)"* ("По ту сторону
Добра и Зла").
     * Такое же  значение он придавал своим необычайно  маленьким и  изящным
ушам,  о которых он говорил, что  это настоящие уши для того, чтобы "слушать
неслыханное". (Заратустра).
     Истинно  предательскими  в этом смысле  были  и его  глаза. Хотя он был
наполовину слеп,  глаза  его не  щурились,  не  вглядывались со свойственной
близоруким  людям  пристальностью  и  невольной  назойливостью;  они  скорее
глядели стражами и хранителями собственных сокровищ, немых тайн,  которых не
должен касаться  ничей непосвященный  взор.  Слабость зрения  придавала  его
чертам особого рода  обаяние: вместо того, чтобы отражать меняющиеся внешние
впечатления, они выдавали только то, что прошло раньше  через его внутренний
мир. Глаза его глядели внутрь и в то же время - минуя близлежащие предметы -
куда-то вдаль, или, вернее, они глядели внутрь, как  бы в безграничную даль.
Ведь в сущности вся его философия была поиском, изыскиванием в  человеческой
душе неведомых  миров, "неисчерпанных возможностей"  ("По ту сторону Добра и
Зла"),  которые он  создавал и  пересоздавал. Иногда  во время  какой-нибудь
волнующей его беседы с глазу на глаз он становился совершенно самим собою, и
тогда  в глазах  его вспыхивал и вновь  куда-то исчезал  поражающий блеск; в
угнетенном состоянии из  глаз его мрачно струилось одиночество, высвечиваясь
как  бы  из таинственных  глубин - глубин, в которых он  постоянно оставался
один, делить  которые  не мог  ни с  кем  и  пред  силой которых  ему самому
становилось жутко, пока глубина эта не поглотила, наконец, и его дух.
     Такое  же впечатление - чего-то скрытого,  затаенного  - производило  и
обращение  Ницше.  В  обыденной  жизни  он  отличался  большой  вежливостью,
мягкостью, ровностью характера - ему нравились изящные  манеры. Но  во  всем
этом  сказывалась его любовь к  притворству, к  завуалированности, к маскам,
оберегающим внутреннюю жизнь, которую он почти никогда не раскрывал.
     Я помню,  при первой моей  встрече с Ницше - это было  весной, в церкви
св.  Петра  в Риме  - его  намеренная церемонность  меня  удивила  и ввела в
заблуждение.  Но недолго  обманывал относительно самого  себя этот  одинокий
человек:  он неумело  носил свою  маску,  наверное,  так, как носит  обычное
платье  горожан пришедший с  горных  высот и из  пустынь человек.  Ницше сам
сформулировал  это,  написав:  "Относительно всего,  что  человек  позволяет
видеть в себе, можно спросить: что оно должно собою скрывать? От чего должно
оно отвлекать взор? Какой  предрассудок должно оно задеть? И  затем еще: как
далеко идет тонкость этого притворства? В чем человек выдает себя при этом?"
     По  мере  того, как  росло в нем  чувство уединения,  все, обращенное к
внешнему  миру,  становилось притворством - обманчивым  покрывалом,  которое
ткала вокруг  себя глубочайшая страсть одиночества, как бы временной внешней
оболочкой, видимой для человеческого глаза. "Люди, глубоко думающие, кажутся
себе  актерами в  отношениях  с  другими  людьми,  ибо  для того, чтобы быть
понятыми, они должны надеть на себя внешний покров". ("Человеческое, слишком
человеческое"). Можно сказать, что идеи Ницше подобны "коже, которая кое-что
выдает, но гораздо больше таит" ("По ту сторону Добра и Зла"); "потому что",
- говорит он, - "нужно или скрывать  свои мысли, или скрывать себя за своими
мыслями"  ("Человеческое, слишком  человеческое"). "Все, что глубоко,  любит
маски... Всякий глубокий ум  нуждается в  маске: скажу более,  -  у  каждого
высокого ума постоянно образуется маска":
     - "Странник, это  ты?.. Отдохни здесь...  Оправься!.. Что послужит тебе
отдохновением?"...
     - "Отдохновением? Отдохновением?  О любопытный, что ты говоришь! Но дай
мне, прошу тебя?"...
     - "Что? Что? назови!"...
     - "Еще одну маску! Вторую маску!"... ("По ту сторону Добра и Зла").
     И  в той степени, в какой его уединенность  и самоуглубление становятся
все сосредоточеннее,  значение каждой новой  маскировки делается все глубже.
Истинная сущность  прячется за формой выражения, внутренняя  - за  усвоенной
маской.   Уже  в   "Страннике   и   его   тени"  он  указывает   на   "маску
посредственности".  "Посредственность,  -  говорит   он,  -  одна  из  самых
счастливых масок, которую может надеть высший ум, потому что в ней толпа, т.
е. именно средние люди, не станут  подозревать  притворства, а между  тем он
наденет ее  ради самих  людей,  - чтобы их  не раздражать,  нередко даже  из
сострадания и  доброты".  От  этой  маски  невинности  и незлобивости  Ницше
доходит, варьируя формы притворства,  до  маски ужаса, за которой скрывается
нечто еще более ужасающее: - "иногда даже глупость делается маской рокового,
слишком уверенного в себе  знания" ("По  ту  сторону Добра и Зла").  В конце
концов  он  приходит к  обманчивому  образу богоподобно смеющегося, и  в нем
стремится замаскировать  скорбь красотой.  Таким образом в своей философской
мистике последнего периода  Ницше постепенно погружается в то  последнее для
себя уединение, в  ту тишину, куда мы уже  не  в силах последовать за ним; с
нами остаются только,  как символы  и указания, смеющиеся маски  его идей  и
толкований, в то время как сам автор уже стал для нас тем, кем он сам назвал
себя  в  одном из писем: "Навеки утраченный". (Письмо от 8 июля  1881 г.  из
Сильс-Марии).
     Чувство   внутреннего  уединения,  одиночества   составляют   во   всех
блужданиях  Ницше  неизменную раму, из которой  глядит на нас его  образ. Он
пишет  своему  другу  (31  октября 1880г.,  Италия): "Одиночество все  более
кажется мне и целительным средством, и естественной  потребностью, и  именно
полное  одиночество.  Нужно уметь  достигнуть того  состояния,  в котором мы
можем создать лучшее,  на что мы  способны, и нужно принести для этого много
жертв".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.065 сек.