Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Философия

Лу Андреас-Саломе. - Подборка статей

Скачать Лу Андреас-Саломе. - Подборка статей

     Словом  "дурной" Ницше  обозначает  "внутреннюю войну"  в  человеческой
душе, то, что впоследствии он называл "анархией инстинктов".
     Он отличает гармоничную или цельную натуру от героической или состоящей
из  противоположностей;   они  являются  типами  деятельного   и  познающего
человека,  другими словами: типом  его  собственной  души и  диаметрально ей
противоположной. Человеком деятельным он считает нераздельного и не знающего
разлада, т.е. человека с  инстинктом  прирожденного властелина. Когда  такой
человек следует своему естественному развитию, его натура должна становиться
все увереннее в себе  и обнаруживать  свою сосредоточенную силу  в  здоровых
поступках.  Препятствия,  которые ставит ему внешний  мир, только  еще более
возбуждают его деятельность: ибо нет для него более естественного состояния,
чем  борьба с  внешним  миром,  и ни в  чем  его здоровье не  обнаруживается
полнее, чем в его умелом ведении борьбы. Все равно, велик или  мал его ум: в
том  и  в  другом случае  он стоит во власти этой свежей силы своей натуры и
того,  что  ей  необходимо  и  полезно.  Он  не  противопоставляет  в  своих
стремлениях самого  себя своей природе, он не разлагает ее, не идет по своим
собственным следам.
 * Тут  Ницше  понимает Гете совершенно иначе, чем  несколько  лет спустя  в
("Сумерках  Богов").  Здесь он еще видит  в нем  антипода  своей собственной
негармоничной натуры, а впоследствии он усматривал в нем глубоко родственный
дух, который не был гармоничным по природе, а создал сам  свою гармоничность
переделав себя и принеся в жертву свое прежнее "я".
  Совершенно иным  представляется  познающий  человек.  Вместо  того,  чтобы
стремиться  к  объединению  своих  стремлений,  к единству,  оберегающему  и
сохраняющему их,  он  дает  им развиться в какие  угодно  стороны: чем  шире
область, которую они стремятся захватить, тем лучше, чем больше предметов, к
которым они протягивают  свои щупальцы и которые  они рассматривают, щупают,
слушают, тем полезнее  это для его  целей  - для  целей  познания. Для  него
"жизнь  становится средством  познания"  ("Веселая наука"),  и  он  говорит,
обращаясь к своим  единомышленникам:  "Будемте сами объектами экспериментов,
живым материалом для опытов!" (там же). Таким образом он сам разрушает  свое
единство - чем многостороннее субъект, тем лучше:
     "Резкий и  мягкий, грубый и нежный, доверчивый  и  странный, грязный  и
чистый, соединение глупца и мудреца - я все это и  хочу всем  этим  быть - и
голубкой, и в то же время змеей и свиньей".
     "Ибо  мы, познающие,  -  говорит он,  - должны  быть  благодарны  Богу,
дьяволу, овце  и червю  в нас... также внешним и  внутренним душам,  глубину
которых  нелегко постичь, с их внешними  и  внутренними  пространствами,  до
крайнего предела  которых не  смогут добежать  ничьи  ноги" ("По ту  сторону
Добра  и Зла").  Познающий обладает  душой,  "которая  имеет  самую  высокую
лестницу  и может наиболее  глубоко опуститься в землю, самую обширную душу,
которая имеет возможность широко  блуждать  и бродить в  себе самой, которая
бежит  от себя  самой  и нагоняет себя в  самых далеких кругах; самую мудрую
душу, которой  безумие нашептывает  сладкие речи,  -  наиболее  любящую себя
душу,  в  которой  все  имеет  свое  течение  и истечение,  свои  приливы  и
отливы..." ("Так говорил Заратустра").
     С такой душой человек обретает  "тысячу ног и тысячу щупальцев" ("По ту
сторону  Добра и Зла") и постоянно стремится убежать от самого себя и ввести
себя в  другое существо: "Когда, наконец, находишь самого себя,  нужно уметь
от  времени  до времени  терять  себя и потом опять находить.  Конечно,  это
относится только  к  мыслителю: ему  вредно  быть  всегда  замкнутым в одной
личности"  ("Странник и его тень").  To же самое говорят  и его стихи:  "Мне
ненавистно  вести самого себя!  Я люблю подобно  лесным и  морским  животным
потерять  себя  на  долгое  время,  задумчиво  бродить  в  заманчивой  чаще.
Издалека,  наконец, приманить  себя  домой  и завлечь  самого себя к  себе"!
("Веселая наука").
     Такая  жизнь "в себе" становится тем менее воинственной по  отношению к
внешнему  миру,  чем  более  она  полна  войнами,  победами,  поражениями  и
завоеваниями среди своих собственных порывов. В одиночестве своего духовного
самоуглубления и саморазвития она ищет скорее оболочку, которая бы оберегала
ее от громких и наносящих раны событий внешнего мира.  И без того внутренний
мир полон  страданий  и  ран. К этому  типу  познающего  человека  относится
описание Ницше: "вот человек, который постоянно испытывает необычайные вещи,
видит,  слышит,  подозревает,  надеется,  мечтает; которого  его собственные
мысли поражают и  ранят, как нечто приходящее извне, как своего рода события
и удары". ("По ту сторону Добра и Зла").
     Взаимная вражда порывов  в  душе его не уничтожена, а скорее  напротив,
усилилась.  "И  кто будет судить об  основных влечениях  человека по тому  -
действовали ли они как вдохновляющие духи, демоны  и кобольды,  тот  найдет,
что каждое из них хотело бы выставить именно себя конечной целью мироздания,
владыкою  всех прочих влечений. Ибо каждое влечение властолюбиво и старается
философствовать в своем духе" ("По ту сторону Добра и Зла").
     Именно поэтому "познание познающего свидетельствует о нем самом,  т. е.
"о том, в каком отношении друг к другу стоят внутренние влечения его натуры"
(Там же).
     Я помню одно устное изречение  Ницше, которое очень верно характеризует
эту радость  человека, познающего ширину  и  глубину своей натуры - радость,
порожденную тем, что  его  жизнь  сделалась "экспериментом  для  познающего"
("Веселая  наука"). "Я подобен старому, несокрушимому замку, в  котором есть
много скрытых погребов и подвалов; в самые скрытые  из подземных ходов я еще
сам не пробирался, в  самые глубокие подземелья еще не спускался. Разве  они
не находятся  под  всем  построенным?  Разве  из  своей  глубины  я не  могу
подняться  до земной  поверхности во всех направлениях?  Разве  через всякий
потайной ход мы не возвращаемся к самим себе"?
     Таким образом широта и сложность негармоничной, "лишенной стиля" натуры
становятся  громадным  преимуществом:  "если  бы  мы  хотели и  осмеливались
создать  архитектуру, соответствующую нашей душе, то  нашим  образцом был бы
лабиринт!"  ("Утренняя заря"), но не такой лабиринт,  в  котором душа теряет
себя, а из запутанности которого она находит путь к познанию". "Нужно носить
еще в себе хаос, чтобы родить блуждающую звезду", - это изречение Заратустры
относится к душе, которая родится для звездного существования, для света как
для своей истинной сущности, для своего апофеоза.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0588 сек.