Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

Леонид Андреев. - Иуда Искариот

Скачать Леонид Андреев. - Иуда Искариот

V

     Как раз в это  время Иуда Искариот совершил первый,  решительный шаг  к
предательству:  тайно посетил первосвященника Анну.  Был  он  встречен очень
сурово, но не смутился этим  и потребовал продолжительной беседы  с глазу на
глаз.  И,  оставшись  наедине  с  сухим  и  суровым  стариком,  презрительно
смотревшим на него  из-под нависших, тяжелых век,  рассказал, что он.  Иуда,
человек благочестивый и в  ученики к  Иисусу Назарею вступил  с единственной
целью уличить обманщика и предать его в руки закона.
     -- А кто он, этот Назарей? -- пренебрежительно спросил Анна, делая вид,
что в первый раз слышит имя Иисуса.
     Иуда также сделал вид, что верит странному неведению первосвященника, и
подробно рассказал о проповеди Иисуса  и чудесах, ненависти его к фарисеям и
храму,  о  постоянных  нарушениях  им  закона  и,  наконец,  о  желании  его
исторгнуть власть из рук церковников и создать свое особенное царство. И так
искусно перемешивал правду с ложью, что внимательно взглянул на него  Анна и
лениво сказал:
     -- Мало ли в Иудее обманщиков и безумцев?
     -- Нет,  он  опасный  человек,--  горячо  возразил Иуда,--  он нарушает
закон. И пусть лучше один человек погибнет, чем весь народ.
     Анна одобрительно кивнул головою.
     -- Но у него, кажется, много учеников?
     -- Да, много.
     -- И они, вероятно, очень любят его?
     -- Да, они говорят, что любят. Очень любят, больше, чем себя.
     -- Но если мы захотим взять его, не вступятся ли  они?  Не  поднимут ли
они восстания?
     Иуда засмеялся продолжительно и зло:
     --  Они? Эти  трусливые  собаки,  которые  бегут,  как  только  человек
наклоняется за камнем. Они!
     -- Разве они такие дурные? -- холодно спросил Анна.
     -- А  разве дурные бегают от хороших,  а не хорошие от дурных?  Хе! Они
хорошие,  и поэтому  побегут.  Они  хорошие,  и поэтому  они  спрячутся. Они
хорошие, и поэтому они явятся только тогда, когда Иисуса надо будет класть в
гроб. И они положат его сами, а ты только казни!
     -- Но ведь они же любят его? Ты сам сказал.
     -- Своего учителя они всегда любят, но больше мертвым, чем живым. Когда
учитель жив, он может спросить у них  урок, и тогда им будет плохо.  А когда
учитель умирает, они сами становятся учителями, и плохо делается уже другим!
Хе!
     Анна  проницательно   взглянул   на   предателя,   и  сухие   губы  его
сморщились,-- это значило, что Анна улыбается.
     -- Ты обижен ими? Я это вижу.
     -- Разве  может укрыться  что-либо от  твоей  проницательности,  мудрый
Анна? Ты проник  в  самое сердце  Иуды.  Да.  Они обидели  бедного Иуду. Они
сказали,  что он украл у них три динария,-- как будто  Иуда не самый честный
человек в Израиле!
     И  еще  долго  говорили они  об  Иисусе, об  учениках его, о  гибельном
влиянии его  на израильский народ,-- но решительного ответа  не дал  на этот
раз  осторожный и хитрый Анна.  Он уж давно следил  за Иисусом  и  на тайных
совещаниях с родственниками и друзьями своими, начальниками и саддукеями уже
давно  решил участь  пророка из Галилеи.  Но он не доверял Иуде, о котором и
раньше  слыхал как о дурном и лживом человеке, не доверял его легкомысленным
надеждам на трусость учеников  и народа. В свою  силу Анна  верил, но боялся
кровопролития, боялся грозного бунта, на который так легко шел непокорный  и
гневливый  народ  иерусалимский,  боялся,  наконец,  сурового  вмешательства
властей  из Рима.  Раздутая сопротивлением, оплодотворенная  красной  кровью
народа,  дающей  жизнь всему,  на что она  падет,-- еще  сильнее разрастется
ересь и в гибких кольцах своих задушит Анну, и власть, и всех его  друзей. И
когда  во второй  раз  постучался к нему Искариот, Анна смутился духом и  не
принял его.  Но и в  третий  и в  четвертый  раз  пришел  к  нему  Искариот,
настойчивый, как  ветер, который и днем и ночью  стучится в запертую дверь и
дышит в скважины ее.
     -- Я вижу,  что  боится чего-то  мудрый Анна,-- сказал Иуда, допущенный
наконец к первосвященнику.
     -- Я  довольно силен, чтобы ничего не бояться,-- надменно ответил Анна,
и Искариот раболепно поклонился, простирая руки.-- Чего ты хочешь?
     -- Я хочу предать вам Назарея.
     -- Он нам не нужен.
     Иуда поклонился и ждал, покорно устремив свой глаз на первосвященника.
     -- Ступай.
     -- Но я должен прийти опять. Не так ли, почтенный Анна?
     -- Тебя не пустят. Ступай.
     Но вот и еще раз, и еще  раз постучался Иуда из Кариота и был  впущен к
престарелому Анне. Сухой и злобный, удрученный мыслями, молча глядел  он  на
предателя и точно считал  волосы на бугроватой голове его. Но  молчал и Иуда
--   точно   и   сам   подсчитывал  волоски   в   реденькой   седой  бородке
первосвященника.
     --  Ну? Ты  опять  здесь? -- надменно  бросил, точно плюнул на  голову,
раздраженный Анна.
     -- Я хочу предать вам Назарея.
     Оба  замолчали,  продолжая с  вниманием  разглядывать  друг  друга.  Но
Искариот смотрел спокойно, а Анну уже начала покалывать  тихая злость, сухая
и холодная, как предутренний иней зимою.
     -- Сколько же ты хочешь за твоего Иисуса?
     -- А сколько вы дадите?
     Анна с наслаждением оскорбительно сказал:
     --  Вы все  шайка мошенников. Тридцать  серебреников -- вот  сколько мы
дадим.
     И тихо порадовался, видя, как весь затрепыхал, задвигался, забегал Иуда
-- проворный и  быстрый, как  будто не две  ноги, а целый  десяток их было у
него.
     -- За  Иисуса? Тридцать Серебреников?  -- закричал  он  голосом  дикого
изумления, порадовавшим Анну.-- За Иисуса Назарея! И вы хотите купить Иисуса
за  тридцать  серебреников? И  вы думаете, что вам могут  продать  Иисуса за
тридцать Серебреников?
     Иуда быстро  повернулся к стене и  захохотал в  ее  белое плоское лицо,
поднимая длинные руки:
     --  Ты  слышишь?  Тридцать  Серебреников!  За Иисуса!  С  той  же тихой
радостью Анна равнодушно заметил:
     --  Если  не  хочешь,  то  ступай.  Мы найдем человека, который продаст
дешевле.
     И,  точно   торговцы  старым  платьем,   которые  на  грязной   площади
перебрасывают с  рук на руки негодную ветошь, кричат,  клянутся  и бранятся,
они вступили в горячий и бешеный торг. Упиваясь  странным  восторгом, бегая,
вертясь, крича, Иуда по пальцам вычислял достоинства того, кого он продает.
     -- А то, что он добр и исцеляет больных, это так уже ничего и не стоит,
по-вашему? А? Нет, вы скажите, как честный человек!
     --  Если ты...-- пробовал вставить  порозовевший Анна, холодная  злость
которого быстро нагревалась на раскаленных словах Иуды, но тот беззастенчиво
перебивал его:
     -- А то,  что он красив и  молод,--  как  нарцисс саронский, как  лилия
долин? А? Это ничего не стоит? Вы, быть может, скажете, что он стар и никуда
не годен, что Иуда продает вам старого петуха? А?
     -- Если ты...-- старался кричать Анна, но его старческий голос, как пух
ветром, уносила отчаянно-бурная речь Иуды.
     -- Тридцать Серебреников! Ведь  это одного  обола не выходит  за  каплю
крови! Половины обола не выходит за  слезу! Четверть обола за стон! А крики!
А судороги! А за то, чтобы его сердце остановилось? А за то, чтобы закрылись
его глаза? Это даром? -- вопил Искариот,  наступая на первосвященника, всего
его одевая безумным движением своих рук, пальцев, крутящихся слов.
     -- За все! За все! -- задыхался Анна.
     -- А  сами  вы сколько наживете на этом?  Хе? Вы ограбить  хотите Иуду,
кусок  хлеба вырвать у  его детей? Я не могу! Я на площадь пойду, я  кричать
буду: Анна ограбил бедного Иуду! Спасите!
     Утомленный, совсем закружившийся  Анна бешено  затопал  по полу мягкими
туфлями и замахал руками:
     -- Вон!.. Вон!..
     Но Иуда вдруг смиренно согнулся и покорно развел руками:
     -- Но если  ты  так... Зачем же ты сердишься  на бедного  Иуду, который
желает добра своим детям? У тебя тоже есть дети, прекрасные молодые люди...
     -- Мы другого... Мы другого... Вон!
     -- Но разве я  сказал,  что  я не могу уступить? И разве я вам не верю,
что  может прийти другой  и отдать вам Иисуса  за пятнадцать оболов?  За два
обола? За один?
     И, кланяясь все ниже,  извиваясь и льстя.  Иуда  покорно  согласился на
предложенные  ему деньги. Дрожащею, сухою  рукой порозовевший Анна отдал ему
деньги и, молча,  отвернувшись и жуя губами, ждал, пока Иуда перепробовал на
зубах все  серебряные  монеты. Изредка Анна оглядывался  и, точно обжегшись,
снова поднимал голову к потолку и усиленно жевал губами.
     -- Теперь так много фальшивых денег,-- спокойно пояснил Иуда.
     -- Это деньги,  пожертвованные благочестивыми  людьми на храм,-- сказал
Анна, быстро оглянувшись и еще быстрее подставив глазам Иуды свой  розоватый
лысый затылок.
     -- Но  разве благочестивые люди умеют отличить фальшивое от настоящего?
Это умеют только мошенники.
     Полученные деньги Иуда не отнес домой, но, выйдя за город,  спрятал  их
под  камнем. И назад он возвращался  тихо, тяжелыми и медлительными  шагами,
как раненое животное, медленно уползающее  в свою темную нору после жестокой
и смертельной битвы. Но не было своей норы у Иуды, а был дом,  и в этом доме
он увидел  Иисуса.  Усталый,  похудевший,  измученный непрерывной  борьбой с
фарисеями, стеною  белых, блестящих ученых лбов окружавших его каждодневно в
храме,  он сидел,  прижавшись щекою к шершавой стене, и, по-видимому, крепко
спал. В открытое окно  влетали беспокойные  звуки  города,  за стеной стучал
Петр, сбивая для трапезы новый стол, и напевал тихую  галилейскую песенку,--
но он  ничего не слышал и спал спокойно  и  крепко. И это  был тот, кого они
купили за тридцать серебрени-ков.
     Бесшумно  продвинувшись  вперед.  Иуда с  нежной  осторожностью матери,
которая боится  разбудить  свое  больное  дитя, с  изумлением  вылезшего  из
логовища зверя, которого вдруг очаровал беленький цветок, тихо коснулся  его
мягких волос и быстро отдернул руку. Еще раз коснулся -- и выполз бесшумно.
     -- Господи! -- сказал он.-- Господи!
     И,  выйдя  в место, куда ходили  по нужде, долго  плакал  там, корчась,
извиваясь,  царапая ногтями грудь  и кусая плечи. Ласкал воображаемые волосы
Иисуса,  нашептывал  тихо что-то нежное  и  смешное и скрипел  зубами. Потом
внезапно  перестал плакать, стонать и скрежетать  зубами и тяжело задумался,
склонив на сторону мокрое лицо, похожий на человека, который прислушивается.
И так долго стоял он, тяжелый, решительный и всему чужой, как сама судьба.
     ...Тихою  любовью,  нежным  вниманием, ласкою окружил Иуда  несчастного
Иисуса в  эти последние  дни его короткой  жизни.  Стыдливый  и робкий,  как
девушка в своей первой любви, страшно чуткий и проницательный, как она,-- он
угадывал  малейшие  невысказанные желания  Иисуса,  проникал  в  сокровенную
глубину   его  ощущений,  мимолетных   вспышек  грусти,   тяжелых  мгновений
усталости. И куда бы ни ступала нога Иисуса, она встречала мягкое, и куда бы
ни обращался его  взор, он находил  приятное.  Раньше  Иуда не  любил  Марию
Магдалину и других женщин, которые были возле Иисуса, грубо шутил над ними и
причинял  мелкие неприятности  --  теперь  он  стал  их  другом,  смешным  и
неповоротливым  союзником.  С  глубоким  интересом  разговаривал  с  ними  о
маленьких, милых  привычках Иисуса, подолгу с настойчивостью расспрашивая об
одном  и  том же, таинственно совал деньги в руку,  в самую  ладонь,-- и  те
приносили  амбру,  благовонное  дорогое  мирро,  столь  любимое  Иисусом,  и
обтирали ему ноги. Сам покупал, отчаянно торгуясь, дорогое вино для Иисуса и
потом  очень  сердился, когда  почти  все  его  выпивал Петр  с  равнодушием
человека, придающего значение только количеству, и в каменистом  Иерусалиме,
почти   вовсе  лишенном  деревьев,  цветов  и  зелени,   доставал  откуда-то
молоденькие  весенние  цветы,  зелененькую  травку и  через  тех  же  женщин
передавал Иисусу. Сам приносил  на руках -- первый раз в жизни  -- маленьких
детей, добывая  их где-то по дворам или на  улице  и  принужденно  целуя их,
чтобы  не  плакали,  и часто  случалось,  что к  задумавшемуся  Иисусу вдруг
всползало на колени что-то  маленькое, черненькое, с  курчавыми  волосами  и
грязным носиком и требовательно искало ласки. И пока оба они радовались друг
на  друга. Иуда строго прохаживался в стороне, как суровый тюремщик, который
сам весною впустил к заключенному бабочку и теперь притворно ворчит, жалуясь
на беспорядок.
     По  вечерам,  когда  вместе  с  тьмою  у окон  становилась  на страже и
тревога. Искариот искусно наводил  разговор на Галилею, чуждую ему, но милую
Иисусу Галилею,  с  ее  тихою  водой  и  зелеными  берегами.  И  до тех  пор
раскачивал  он   тяжелого   Петра,  пока  не  просыпались  в   нем  засохшие
воспоминания, и в ярких картинах, где все было громко, красочно  и густо, не
вставала перед глазами и слухом милая галилейская жизнь. С жадным вниманием,
по-детски  полуоткрыв   рот,  заранее  смеясь  глазами,  слушал  Иисус   его
порывистую, звонкую, веселую  речь и иногда так хохотал над его шутками, что
на несколько  минут приходилось  останавливать рассказ.  Но  еще  лучше, чем
Петр,  рассказывал Иоанн,  у  него не было смешного и  неожиданного, но  все
становилось  таким задумчивым,  необыкновенным  и  прекрасным, что у  Иисуса
показывались на  глазах слезы, и он тихонько  вздыхал,  а Иуда толкал  в бок
Марию Магдалину и с восторгом шептал ей:
     -- Как он рассказывает! Ты слышишь?
     -- Слышу, конечно.
     -- Нет, ты лучше слушай. Вы, женщины, никогда не умеете хорошо слушать.
     Потом все  тихо  расходились спать, и Иисус  нежно  и с  благодарностью
целовал Иоанна и ласково гладил по плечу высокого Петра.
     И без зависти, с снисходительным презрением смотрел Иуда  на эти ласки.
Что  значат все эти рассказы,  эти поцелуи и вздохи сравнительно с  тем, что
знает он. Иуда из Кариота, рыжий, безобразный иудей, рожденный среди камней!





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1201 сек.