Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

Леонид Андреев. - Иуда Искариот

Скачать Леонид Андреев. - Иуда Искариот

VI

     Одною  рукой  предавая  Иисуса, другой  рукой  Иуда  старательно  искал
расстроить  свои собственные планы.  Он не отговаривал Иисуса от последнего,
опасного путешествия в Иерусалим, как делали это женщины, он даже  склонялся
скорее  на  сторону  родственников Иисуса и тех его учеников, которые победу
над  Иерусалимом   считали   необходимою  для  полного  торжества  дела.  Но
настойчиво и упорно предупреждал он об опасности и в живых красках изображал
грозную  ненависть  фарисеев к Иисусу, их готовность пойти на преступление и
тайно  или  явно  умертвить пророка  из  Галилеи. Каждый день и  каждый  час
говорил он об этом, и не было ни одного из  верующих,  перед кем не стоял бы
Иуда, подняв грозящий палец, и не говорил бы предостерегающе и строго:
     --  Нужно  беречь Иисуса!  Нужно беречь  Иисуса!  Нужно заступиться  за
Иисуса, когда придет на то время.
     Но безграничная ли вера учеников в  чудесную  силу их учителя, сознание
ли правоты  своей или просто ослепление --  пугливые слова  Иуды встречались
улыбкою, а беско-
     нечные советы  вызывали даже ропот. Когда Иуда добыл откуда-то и принес
два меча, только Петру понравилось это, и только Петр похвалил мечи  и Иуду,
остальные же недовольно сказали:
     --  Разве  мы воины,  что должны опоясываться мечами? И разве Иисус  не
пророк, а военачальник?
     -- Но если они захотят умертвить его?
     -- Они не посмеют, когда увидят, что весь народ идет за ним.
     -- А если посмеют? Тогда что? Иоанн говорил пренебрежительно:
     -- Можно подумать, что только один ты, Иуда, любишь учителя.
     И, жадно вцепившись  в  эти  слова,  совсем не обижаясь,  Иуда  начинал
допрашивать торопливо, горячо, с суровой настойчивостью:
     -- Но вы его любите, да?
     И не было ни  одного  из верующих, приходивших к  Иисусу,  кого  он  не
спросил бы неоднократно:
     -- А ты его любишь? Крепко любишь?
     И все отвечали, что любят.
     Он  часто  беседовал с Фомой  и, подняв  предостерегающе  сухой, цепкий
палец с длинным и грязным ногтем, таинственно предупреждал его:
     -- Смотри, Фома,  близится страшное время. Готовы ли вы  к нему? Почему
ты не взял меча, который я принес? Фома рассудительно ответил:
     -- Мы  люди,  непривычные  к обращению с  оружием. И  если мы вступим в
борьбу  с римскими воинами, то они всех нас перебьют.  Кроме того, ты принес
только два меча,-- что можно сделать двумя мечами?
     -- Можно еще достать. Их  можно отнять у воинов,-- нетерпеливо возразил
Иуда, и даже серьезный Фома улыбнулся сквозь прямые, нависшие усы:
     --  Ах,  Иуда,  Иуда! А  эти  где ты взял?  Они  похожи на мечи римских
солдат.
     -- Эти я украл. Можно было еще украсть, но там закричали,-- и я убежал.
     Фома задумался и печально сказал:
     -- Опять ты поступил нехорошо, Иуда. Зачем ты крадешь?
     -- Но ведь нет же чужого!
     -- Да, но завтра воинов спросят: а где  ваши мечи? И, не найдя, накажут
их без вины.
     И  впоследствии,  уже  после смерти  Иисуса,  ученики  припоминали  эти
разговоры  Иуды  и решили, что вместе  с учителем  хотел  он  погубить и их,
вызвав на неравную и убийственную борьбу. И еще раз прокляли ненавистное имя
Иуды из Кариота, предателя.
     А рассерженный  Иуда, после каждого такого разговора, шел к женщинам  и
плакался перед ними. И охотно слушали его женщины. То женственное и  нежное,
что было в  его любви к Иисусу, сблизило его с ними, сделало его в их глазах
простым, понятным и даже красивым, хотя по-прежнему в  его обращении  с ними
сквозило некоторое пренебрежение.
     --  Разве  это  люди?  -- горько  жаловался он на  учеников,  доверчиво
устремляя на Марию  свой слепой и неподвижный глаз.-- Это же не  люди! У них
нет крови в жилах даже на обол!
     -- Но ведь ты же всегда говорил дурно о людях,-- возражала Мария.
     -- Разве  я когда-нибудь говорил о людях дурно? -- удивлялся Иуда.-- Ну
да, я говорил о них дурно, но разве не могли бы они быть  немного лучше? Ах,
Мария, глупая Мария, зачем ты не мужчина и не можешь носить меча!
     -- Он так тяжел, я не подниму его,-- улыбнулась Мария.
     -- Поднимешь, когда мужчины будут так плохи. Отдала ли ты Иисусу лилию,
которую нашел я в горах? Я встал  рано утром, чтоб найти ее,  и сегодня было
такое красное солнце, Мария! Рад ли был он? Улыбнулся ли он?
     -- Да, он был рад. Он сказал, что от цветка пахнет Галилеей.
     -- И ты, конечно, не сказала ему, что это Иуда достал, Иуда из Кариота?
     -- Ты же просил не говорить.
     --  Нет,  не надо,  конечно, не надо,--  вздохнул Иуда.--  Но ты  могла
проболтаться, ведь женщины так болтливы. Но ты не проболталась, нет? Ты была
тверда? Так, так, Мария, ты хорошая  женщина. Ты  знаешь, у меня где-то есть
жена. Теперь  бы  я хотел посмотреть на нее: быть  может, она  тоже неплохая
женщина. Не знаю. Она говорила: Иуда лгун.  Иуда Симонов злой,  и я  ушел от
нее. Но, может быть, она и хорошая женщина, ты не знаешь?
     -- Как же я могу знать, когда я ни разу не видела твоей жены?
     -- Так, так, Мария. А как  ты  думаешь, тридцать  се-ребреников --  это
большие деньги? Или нет, небольшие?
     -- Я думаю, что небольшие.
     --  Конечно, конечно. А сколько ты получала, когда была блудницей? Пять
Серебреников или десять? Ты была дорогая?
     Мария Магдалина покраснела и опустила голову, так что пышные золотистые
волосы совсем закрыли ее лицо: виднелся только круглый и белый подбородок.
     -- Какой ты недобрый. Иуда! Я хочу забыть об этом, а ты вспоминаешь.
     --  Нет,  Мария, этого забывать не надо. Зачем? Пусть другие  забывают,
что ты  была  блудницей, а ты помни. Это другим надо поскорее забыть, а тебе
не надо. Зачем?
     -- Ведь это грех.
     --  Тому страшно, кто греха еще не  совершал. А кто уже совершил его,--
чего  бояться  тому? Разве  мертвый  боится смерти, а не  живой?  А  мертвый
смеется над живым и над страхом его.
     Так  дружелюбно сидели они и болтали по целым  часам -- он, уже старый,
сухой, безобразный, со своею бугро-ватой головой и дико раздвоившимся лицом,
она --  молодая,  стыдливая, нежная, очарованная  жизнью,  как  сказкою, как
сном.
     А  время  равнодушно  протекало,  и  тридцать Серебреников  лежали  под
камнем, и близился неумолимо  страшный день предательства. Уже вступил Иисус
в  Иерусалим на осляти, и, расстилая одежды по  пути  его, приветствовал его
народ восторженными криками:
     -- Осанна! Осанна! Грядый во имя господне! И так велико было ликование,
так неудержимо в криках
     рвалась к нему любовь, что плакал Иисус, а ученики его говорили гордо:
     -- Не сын ли это божий с нами? И сами кричали торжествующе:
     --  Осанна!  Осанна!  Грядый во  имя  господне!  В тот  вечер  долго не
отходили ко сну, вспоминая торжественную и радостную встречу, а Петр был как
сумасшедший, как одержимый бесом веселия и гордости. Он кричал, заглушая все
речи  своим львиным  рыканием,  хохотал, бросая свой хохот  на  головы,  как
круглые,  большие  камни, целовал  Иоанна, целовал  Иакова и  даже поцеловал
Иуду. И  сознался шумно, что он очень боялся за  Иисуса,  а теперь ничего не
боится, потому  что видел любовь  народа к  Иисусу. Удивленно, быстро двигая
живым и зорким глазом,  смотрел  по сторонам  Искариот, задумывался и  вновь
слушал и смотрел, потом отвел в сторону Фому и, точно прикалывая его к стене
своим  острым взором,  спросил  в  недоумении,  страхе  и  какой-то  смутной
надежде:
     -- Фома! А  что, если он прав? Если  камни у него под ногами,  а у меня
под ногою -- песок только? Тогда что?
     -- Про кого ты говоришь? -- осведомился Фома.
     -- Как же тогда Иуда из Кариота? Тогда  я сам должен удушить его, чтобы
сделать правду. Кто обманывает Иуду: вы или  сам Иуда?  Кто обманывает Иуду?
Кто?
     -- Я тебя не понимаю. Иуда. Ты говоришь очень непонятно. Кто обманывает
Иуду? Кто прав?
     И, покачивая головою. Иуда повторил, как эхо:
     -- Кто обманывает Иуду? Кто прав?
     И на другой еще день, в том, как поднимал Иуда руку с откинутым большим
пальцем, как он смотрел на Фому, звучал все тот же странный вопрос:
     -- Кто обманывает Иуду? Кто прав?
     И  еще больше удивился  и  даже обеспокоился Фома,  когда  вдруг  ночью
зазвучал громкий и как будто радостный голос Иуды:
     --  Тогда  не будет  Иуды из  Кариота.  Тогда  не  будет Иисуса.  Тогда
будет... Фома,  глупый  Фома!  Хотелось ли тебе  когда-нибудь взять землю  и
поднять ее? И, может быть, бросить потом.
     -- Это невозможно. Что ты говоришь. Иуда!
     --  Это  возможно,--  убежденно  сказал  Искариот.--  И  мы ее поднимем
когда-нибудь, когда ты будешь  спать, глупый  Фома. Спи! Мне  весело,  Фома!
Когда ты спишь, у тебя в носу играет галилейская свирель. Спи!
     Но вот  уже разошлись  по Иерусалиму  верующие  и скрылись в домах,  за
стенами, и загадочны стали лица встречных. Погасло ликование.  И уже смутные
слухи  об опасности  поползли  в  какие-то  щели,  пробовал  сумрачный  Петр
подаренный ему Иудою меч. И все печальнее и строже становилось лицо учителя.
Так   быстро  пробегало   время   и  неумолимо   приближало   страшный  день
предательства.  Вот прошла  и последняя  вечеря,  полная  печали  и смутного
страха, и уже прозвучали неясные слова Иисуса о ком-то, кто предаст его.
     -- Ты знаешь, кто его предаст? -- спрашивал Фома, смотря на Иуду своими
прямыми и ясными, почти прозрачными глазами.
     -- Да, знаю,-- ответил Иуда, суровый и решительный.-- Ты, Фома, предашь
его. Но он сам не верит тому, что  говорит! Пора! Пора! Почему он не зовет к
себе сильного, прекрасного Иуду?
     ...Уже  не  днями,  а   короткими,  быстро  летящими  часами   мерялось
неумолимое  время.  И был  вечер, и  вечерняя тишина  была,  и длинные  тени
ложились по  земле -- первые острые стрелы грядущей ночи великого боя, когда
прозвучал печальный и суровый голос. Он говорил:
     --  Ты знаешь, куда  иду  я, господи? Я иду предать  тебя в  руки твоих
врагов.
     И было долгое молчание, тишина вечера и острые, черные тени.
     -- Ты молчишь, господи? Ты приказываешь мне идти? И снова молчание.
     -- Позволь мне остаться. Но ты не можешь? Или не смеешь? Или не хочешь?
     И снова молчание, огромное, как глаза вечности.
     -- Но  ведь ты знаешь, что я  люблю тебя. Ты все  знаешь. Зачем  ты так
смотришь  на  Иуду?  Велика  тайна твоих прекрасных глаз, но  разве  моя  --
меньше?  Повели  мне остаться!..  Но ты  молчишь,  ты  все молчишь? Господи,
господи, затем ли в тоске и муках искал я тебя всю мою жизнь, искал и нашел!
Освободи меня. Сними тяжесть, она тяжеле гор  и свинца. Разве ты не слышишь,
как трещит под нею грудь Иуды из Кариота?
     И последнее молчание, бездонное, как последний взгляд вечности.
     -- Я иду.
     Даже не проснулась  вечерняя тишина, не закричала и не  заплакала она и
не  зазвенела  тихим  звоном  своего  тонкого  стекла --  так  слаб  был шум
удалявшихся  шагов.  Прошумели и  смолкли.  И  задумалась  вечерняя  тишина,
протянулась длинными  тенями,  потемнела --  и вдруг вздохнула вся  шелестом
тоскливо взметнувшихся листьев, вздохнула и замерла, встречая ночь.
     Затолклись, захлопали, застучали другие голоса -- точно развязал кто-то
мешок с живыми звонкими голосами, и они попадали оттуда на землю, по одному,
по  два, целой  кучей. Это говорили ученики. И, покрывая их всех, стукаясь о
деревья,  о  стены, падая на самого  себя,  загремел решительный и  властный
голос Петра -- он клялся, что никогда не оставит учителя своего.
     -- Господи! -- говорил он с тоскою и гневом.-- Господи! С тобою я готов
и в темницу и на смерть идти.
     И тихо, как мягкое эхо чьих-то удалившихся шагов, прозвучал беспощадный
ответ:
     --  Говорю  тебе,  Петр,  не  пропоет  петух  сегодня,  как  ты  трижды
отречешься от меня.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.045 сек.