Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

Иван ЕФРЕМОВ - АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА

Скачать Иван ЕФРЕМОВ - АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА

     Тирессуэн порывисто поднялся.
     - Ты хочешь мне помочь?  Ты будешь со мной?  Это так хорошо,  что
даже трудно сказать!  Французы - они думают, что наши женщины такие же
пленницы мужчины,  какими они представляют себе арабок!  Поэтому ты не
будешь у них на подозрении, а то, что знают женщины, будут знать все!
     - Да,  я постараюсь - и дети узнают  от  матерей,  мужчины  -  от
возлюбленных, внуки - от бабушек!
     - Но ты будешь в большой опасности.  Если узнают,  то не  пощадят
тебя!
     - А  ты  что  хочешь  делать?  -  упрямо  нахмурилась девушка.  -
Расскажешь все...  а потом?  У французов -  броневики,  самолеты,  они
сотрут   с   лица   земли   горстку   туарегов...   Неужели   возможно
сопротивление?
     - Сопротивляться безнадежно - пустыня вся открыта с воздуха, и мы
на ней как на ладони для самолетов.  Но весь народ уничтожить не дадут
- это я тоже узнал!  Теперь другое время, и каждая страна уже не может
делать все,  что хочет,  в своих владениях. Есть собрание союза стран,
есть твоя заветная Россия - она уже выступала в защиту арабов. А мы не
дадим привезти ядовитую бомбу ни в Тенере,  ни в  Амадрор!  В  пустыне
есть  тайные  источники,  не отмеченные на французских картах,  есть и
хорошие убежища. Если аллах судил нашему народу умереть, то он умрет с
оружием  в  руках,  а  не подохнет от отравы,  как облезлый пес жителя
оазиса!
     Девушка прильнула к Тирессуэну,  обвивая его шею своими  смуглыми
тонкими руками.
     - Ты  дашь  мне,  - горячее чистое дыхание ласково коснулось лица
туарега,  - это...  - девушка показала  на  винтовку,  прислоненную  к
опорному столбику шатра, - я умею стрелять!
     - Потом! Сейчас нужнее твое слово и твои песни.
     - Я поняла! Но как ты узнал о низком деле, задуманном французами?
В  России?  "Поселитесь  под крышей в городе,  и низость войдет в ваши
сердца!" - верна старая поговорка.
     - Нет!  Была  верна для прадедов в маленьком нашем мире!  Я узнал
обо всем не в России - во Франции.  И там есть  люди,  много  людей  с
чистым сердцем.  Они защищают нас,  они пишут, кричат, рисуют - делают
все,  чтобы  не  дать  отравить Сахару.  И еще множество людей во всех
странах...
     - Тогда почему же не запретят совсем эти адские бомбы?
     - Есть  страны,  где народ под гнетом власти,  тем более сильной,
чем выше  стало  могущество  оружия.  Когда-нибудь,  если  смертельная
опасность наступит им на горло,  народы поднимутся, презирая смерть, и
никакое оружие не спасет зарвавшиеся власти.  Найдут самую глубокую на
земле пещеру и закопают там навсегда ужасное порождение злых джиннов.
     - А сейчас?
     - Прости  их,  они  не  воины!  Еще очень плохо - людям так много
лгали,  что они не верят друг другу более,  не верят никому,  хотя  бы
тем,  кто пришел открыть им глаза и спасти их.  Это самая большая беда
для народов Европы.
     - О  да!  Лучше сто раз ошибиться,  поверив в благородную сказку,
чем отвергать все,  стараясь быть умнее сердца! Но что же увидело твое
сердце  в  России?  Теперь  я знаю о тебе,  иду с тобой,  но ты мне не
сказал еще всего о путешествии...
     - Очень  поздно.  Завтра  мы поедем к ихаггаренам твоего племени.
Путь длинен, и ты узнаешь все, что я видел.

     Верблюды выбрались из уэда и пошли по  длинной  гряде  над  морем
высоких дюн.  Острые, изогнутые верхушки песчаных холмов были окрашены
солнцем,  как тысячи кривых сабель из сверкающего золота, разбросанные
по  равнине.  Горячий  ветер  немного  умерял  зной  солнечных  лучей,
лившихся на землю потоками огня.  Мехари  не  любят  бежать  вплотную.
Тирессуэну приходилось напрягать голос,  продолжая свои рассказы.  Под
свист ветра пустыни он говорил о молодом  друге  из  русского  города,
который  не  задавал  ему  назойливых  вопросов,  какими досаждали ему
французские газетчики. Он охранял Тирессуэна от излишнего любопытства,
вызываемого  его  необычным  нарядом,  и  старался  лишь  показать ему
побольше.
     Туарег запомнил   посещение   громадного   завода,   где  люди  в
промасленных   костюмах   ловко   повелевали   непонятными   машинами.
Металлическая  пыль въелась в их лица и руки,  отчего все они казались
более черными,  чем другие люди  русского  народа.  Там,  где  плавили
сталь, работа показалась таурегу достойной духов ада - джиннов. Но там
были не джинны,  а приветливые люди,  которые встречали Тирессуэна так
просто и открыто, что туарегу казалось, будто он давно знает их.
     Тирессуэн запомнил   также   гигантский    дворец,    наполненный
картинами.  Туарег  долго шел по бесконечным высоким залам,  увешанным
картинами от  пола  до  потолка.  Картины  походили  одна  на  другую,
изображая   темными,   тусклыми  красками  людей  громадных  размеров,
почему-то голых,  некрасивых, с дряблыми и рыхлыми телами. Эти люди то
убивали друг друга, то униженно валялись в ногах у свирепых владык, то
объедались невероятным количеством пищи. Нередко на картинах размерами
больше  эхена  была  изображена  только  пища  -  отвратительные груды
зарезанных животных, мерзких рыб и больших пауков, фрукты и хлебы...
     Недоумевающий Тирессуэн попросился уйти отсюда скорее,  но юноша,
весело смеясь, повел его дальше. Они проходили по красивым, как в раю,
мраморным  белым  лестницам,  между высокими колоннами из розового или
серого полированного камня. Он видел комнаты, сплошь отделанные темным
деревом   или   пластинками   прекрасного  голубовато-зеленого  камня,
оправленного в  золото  (бронзу,  как  сказал  его спутник - студент).
Белые статуи нагих женщин чудесной красоты стояли и лежали в  галереях
и казались вылепленными из затвердевшего неяркого света,  лившегося от
серого неба через громадные, наглухо закрытые стеклами окна...
     Окончательно примирил Тирессуэна с дворцом северного города зал в
самой  глубине сказочного здания.  Отделанные серебряной краской белые
полированные стены казались жемчужными.  Высоко вверх уходили  круглые
арки,  с  которых свисали сверкающие люстры из тысяч граненых кусочков
хрусталя,  переливавшихся всеми цветами радуги. Блестел гладкий пол из
кругов  серого  и белого мрамора.  В нишах справа и слева по резным из
мрамора раковинам,  вделанным в  стены,  прозрачными  каплями  спадала
вода.  Во  всех  стенах  были  вставлены  большие зеркала не с обычным
резким и мертвым блеском,  а бледного, чуть сероватого отлива, который
дает  лишь  настоящее серебро.  Высокие окна выходили на широкую реку.
Простор льда и снега и  свет  неба  за  окном  соединялись  в  одно  с
серебряно-белым  хрустально-зеркально-мраморным залом.  Это было такое
неописуемо чудесное зрелище,  что туарег долго стоял в молчании, и его
проводник забеспокоился. Тирессуэн почувствовал, что через этот зал он
впервые  вошел  в  душу  северной  страны.  Туарег   понял   неведомых
строителей  и их великую любовь к этому прозрачному миру бессолнечного
жемчужного света,  холода и чистоты,  такой высокой,  что она казалась
неземной...
     Афанеор вскрикнула  от  восхищения,  и   Тирессуэн   вернулся   к
действительности.  Далеко  вперед  уходила золотисто-бурая пустыня,  и
двумя слепящими пятнами горели поодаль маленькие озерки.
     - А наши мерайа,  - воскликнула девушка,  - отдают тот же могучий
свет,  какой  низвергает  солнце  нашей  страны!  И в нем понятная нам
красота и сила...
     - У нас свет слишком беспокойный. Он не дает думать, чувствовать,
так же как дышать - глубоко и долго.  Здесь человек размышляет,  поет,
собирает мудрость в счастье по ночам, там, на севере, это делают днем,
и времени на труд и мысли у них больше...
     - И потому они достигли большей мудрости  и  искусства,  чем  мы!
- добавила Афанеор.
     Тирессуэн остановил мехари.
     - Здесь  надо  повернуть  на  восток,  туда.  -  Он  показал   на
отдаленный горный уступ, один из северных отрогов Тифедеста, окутанный
в дымку горячего воздуха,  невероятно искажавшую его очертания.  - Там
проходит автомобильная дорога, - продолжал туарег, - и мы пересечем ее
ночью.  Сейчас найдем убежище на время полдневной жары. Поедем направо
и спустимся в аукер.
     ...Афанеор лежала   на   жестком   верблюжьем  одеяле  и  слушала
Тирессуэна под аккомпанемент стонов,  вздохов и  треска,  похожего  на
хлопанье   бича.   Это   звучали   камни,   лопавшиеся  от  солнечного
нагрева, - хор жалоб мертвой материи на неумолимое разрушение.
     Тирессуэн продолжал  говорить  о  России.  Мощь  памяти  человека
побеждала природу и переносила Афанеор за тысячи километров, в страну,
где впервые побывал человек Сахары.
     В день посещения серебряного зала -  третий,  предпоследний  день
его  пребывания  -  к  проводнику  Тирессуэна  присоединились еще трое
молодых людей.  Они  повели  туарега  вечером  на  ахаль - музыкальное
собрание в особом храме,  который был так же огромен,  как и все,  что
встречались  Тирессуэну  в  городе Ленина.  Тысячи людей участвовали в
собрании,  но только как зрители.  На ахалях в России поют  и  танцуют
тщательно  обученные  и  особенно  одаренные  люди,  которые  живут на
деньги, полученные за право присутствия на собрании.
     За Тирессуэна заплатили его провожатые  и  усадили  его  в  белом
ящике,  отделенном  от  всего зала обитой красным бархатом загородкой.
Провожатые объяснили туарегу,  что здесь собрался вовсе не весь город,
а меньше тысячной части его взрослых жителей. Количество людей вселяло
в Тирессуэна удивление,  смешанное со страхом.  Если бы  собрать  всех
взрослых  людей  племени кель-ахаггаров,  то они поместились бы в этом
белом зале, отделанном резной позолотой и красным бархатом...
     Спутник Тирессуэна  стал  объяснять  представление  -  сказку   о
девушках,  превращенных  в  лебедей  злым  волшебником и освобожденных
любовью юноши к царице лебедей. Туарег понял из объяснений, что лебеди
-   это   большие   белые   птицы,  похожие  на  гусей,  только  более
величественные и красивые.  Тирессуэну приходилось  слышать  и  видеть
диких гусей, пролетавших над западной частью Сахары.
     Потух свет.  Оркестр  из сотни людей с какими-то сильно и красиво
звучащими  инструментами  начал  пленившую  туарега  мелодию.  Звонким
призывом грянули серебряные трубы. Тревожные и тоскливые, потянулись в
бесконечную даль зовы,  будто в самом деле  прощальные  крики  летящих
гусей. Они слабели и становились все более звенящими, теперь напоминая
Тирессуэну  те  таинственные  зачаровывающие  звуки,  означавшие   для
некоторых людей их смертный час, - пение песков перед сильной песчаной
бурей.  Слыхал их и Тирессуэн - звонкие вопли серебряных труб, несущие
оцепенение  и  сознание   обреченности.   Здесь   же   могучие   трубы
подхватывали   и  несли  как  на  крыльях,  томили  ожиданием  чего-то
прекрасного и тревожного.  Скрипки хором поддерживали их стремление  и
превращали его в вихрь бурных чувств - исканий и непокоя...
     Туареги - музыкальный народ,  и Тирессуэн,  впервые узнав, что на
свете есть такая музыка, забыл о самом себе.
     Ожидавший несколько  насмешливо  европейского ахаля,  думая,  что
европейцам    несвойственно    увлечение    сказочными     фантазиями,
распространенными   среди   кочевников  Сахары,  туарег  был  захвачен
врасплох и побежден русской музыкой.
     Все было  необыкновенно  в  поразительном представлении - и яркие
сцены придворных балов,  и замечательные  декорации,  делающие  сказку
действительностью.  Но  туарег весь превращался в слух и внимание и не
мог отвести глаз от девушек-лебедей  и  их  царицы.  Раньше  Тирессуэн
видел  в  Бу-Сааде  знаменитых  танцовщиц  племени  улед-наиль  с  гор
Любви - девушек, о которых по всей Африке говорят, что у них глаза как
огненные мухи,  ноги газелей,  а животы подвижнее и быстрее,  чем язык
хамелеона. Танец живота выражал неутомимость и гибкость, поразительную
подвижность всех мышц тела,  яростные,  почти гневные порывы страсти и
также удивлял поразительным искусством.  Но туарег не мог представить,
чтобы искусство танца могло  быть  доведено  до  такого  совершенства.
Стройные  девические  тела  в тысячах отточенных движений выражали все
оттенки чувств, владеющих человеком. Не надо было даже слышать музыки,
чтобы понять происходящее.  Тирессуэн видел, что красота человеческого
тела может быть такой  же  чистой  и  светоносной,  как  беломраморные
создания искусства,  виденные им во дворце-музее. Нет, неверно, во сто
раз более прекрасной,  потому что здесь - сама жизнь  в  неисчерпаемом
богатстве движения ее гибких форм!
     Музыка и  танец  сливались воедино...  Протяжное и грустное пение
скрипки улетало ввысь, как луч одинокой звезды, и белая девушка-лебедь
тоже  стремилась  унестись  за  ним  в томлении пробуждающейся любви и
тоске, что не сможет осуществиться запрещенная ей страсть...
     И звенящая музыка,  и прозрачный свет над ночным озером,  и белые
девушки-птицы сливались  в  такую  же  гармонию  хрустально-серебряной
белизны,  как  необыкновенный  зал во дворце странных картин,  как сам
заснеженный северный город на широкой заледенелой реке.
     Другая музыка,  такая  же  певучая,  но  более  глухая  и низкая,
остерегающая проскальзывавшими недобрыми  нотами  резкого  диссонанса,
сопровождала  танец черного лебедя.  Обтянутое черным бархатом точеное
тело девушки  изгибалось  в  призыве  темных  чувств,  прорвавшихся  в
насмешливо-торжествующей   музыке   удавшегося   обмана...  Размеренно
стонала и билась в отчаянии мелодия утраченной надежды и обреченности,
легкие   взлеты   скрипок  отражали  певучие  жалобы  девушек-лебедей,
склонявшихся перед судьбой в голубом лунном свете...
     И возрождение  былой  любви  в  том же стремлении поющих скрипок,
закончившееся победой над глухими диссонансами обмана и насилия...
     Тирессуэн был    потрясен   невиданным   музыкальным   собранием.
Кристально-чистую  музыку  сопровождал  столь  же   совершенный,   как
граненый самоцвет,  танец.  Ритмически сменявшиеся позы царицы лебедей
чудились  туарегу  буквами  таинственного  тифинара,   вещавшими   ему
особенную, полную неожиданностей судьбу. Ему трудно было поверить, что
девушки-лебеди  -  простые  смертные,  а  не  волшебницы  или   гурии,
ниспосланные с неба в северную страну. Провожатые уверяли туарега, что
единственным отличием танцовщиц от всех других людей было лишь  долгое
- с пятилетнего возраста - обучение искусству танца.
     Тирессуэн попросил показать ему одну из этих девушек,  а если  бы
это  было возможно,  то он мечтал бы поглядеть на саму царицу лебедей.
Провожатые посовещались и обещали,  что попросят ее об этом завтра, но
не  теперь,  после  трудного  представления.  Тирессуэн напомнил,  что
завтра - конец его пребывания в России.  Но молодые люди  не  обманули
его.  Туарега  пригласили на поездку в парк на острова,  и сама царица
лебедей согласилась принять в ней участие.  Тирессуэн изумился, увидев
невысокую  светловолосую  девушку,  такую  простую  и скромную,  что с
первого взгляда он не мог найти  в  ней  ничего  общего  со  вчерашней
волшебницей  танца  и красоты.  Серое толстое пальто,  перехваченное в
талии широким поясом,  задорная  детская  шапочка  на  густых  светлых
стриженых  волосах,  большие,  чуть  грустные  серые  глаза...  Только
необычайное изящество и  легкость  движений,  какая-то  не  покидавшая
девушку  внутренняя сосредоточенность могли подсказать наблюдательному
взору,  что перед ним - выдающаяся артистка. Душевный огонь, сделавший
девушку  царицей лебедей,  как бы просвечивал изнутри,  выдавая долгие
годы  физической  и  духовной  тренировки,  воздержания   в   пище   и
удовольствиях - то, что было близким и понятным туарегу.
     Автомобиль шел вдоль  неоглядной  снежной  равнины,  как  сказали
потом - замерзшего моря,  под раскидистыми  соснами  с  красно-лиловой
корой. Потом они шли пешком по протоптанным в снегу тропинкам и попали
в рощу огромных серебристо-белых деревьев.  Всюду,  куда только хватал
взгляд, стояли белоснежные, украшенные черными штрихами стволы. Тонкие
черные веточки наверху были без листьев.  Они опали в долгое и суровое
холодное время года...





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1644 сек.