Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

Иван ЕФРЕМОВ - АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА

Скачать Иван ЕФРЕМОВ - АФАНЕОР, ДОЧЬ АХАРХЕЛЛЕНА

    А на равнине, отчетливые даже в дымке горячего воздуха, виднелись
обрушенные   стены,   сложенные   из  глыб  красного  камня,  какие-то
пересекающиеся выступы,  проходы  ворот  и  улиц.  Вот  и  несомненные
башни - только кретин может их  спутать  с  нерукотворными  созданиями
ветра!  Площадь развалин была невелика,  но постройки очень массивны и
обладали чертами большой древности,  распознаваемой  опытным  взглядом
археолога.
     Французы закричали.  Секунду назад готовые смотреть на Тирессуэна
как на идиота и преступника, они наперебой хвалили проводника.
     - Зачем же стоять  здесь?  -  воскликнул  профессор.  -  Осталось
несколько  километров.  Развалины совсем близко!  - И археолог перевел
свой вопрос на арабский для Тирессуэна.
     Проводник объяснил,  что дальше дорога очень плоха.  Будет  лучше
пойти к развалинам пешком и осмотреть их.
     - Нам не смотреть надо - изучать их,  - возразил археолог. - Надо
пробыть там дня три, сколько хватит воды.
     - Лучше посмотреть,  потом приезжать снова. Привозить запас воды,
пищи...
     - Сначала надо выяснить, стоит ли. Бессмыслица - ходить отсюда по
жаре,  будто мы на курорте...  - Профессор спохватился,  что туарег не
понимает его и смотрит с вежливым,  чуть снисходительным любопытством.
- Надо подъехать.  И сейчас же.  Незачем терять время на остановку,  а
нужно окончательно расположиться на месте  исследования!  -  настаивал
археолог.
     Туарег послушно полез  на  свое  место  у  кабины.  Машина  долго
заводилась и наконец тронулась.  Проводник,  умело выбирая путь, повел
ее направо,  где плато  плавно  понижалось  и  фестоны  крутых  ущелий
превращались в широкие углубления промоин.
     Визжа тормозами,  машина  спустилась  по   плитам   песчаника   в
углубление, крупный щебень заскрежетал под массивными шинами. Грузовик
пересек промоину.  Форсируя мотор,  водитель кинулся на штурм подъема.
Гром  мотора,  вой  низшей  передачи и обычное раскатистое эхо.  Вдруг
стрелка масляного насоса упала налево, к нулю, слабый хруст послышался
в  недрах  двигателя,  и  побелевший шофер выключил зажигание.  Машина
поехала вниз,  скользя на крупном песке,  катавшемся,  как дробь,  под
неподвижными колесами. Все метнулись к бортам в опасении, что грузовик
опрокинется.  Но машина медленно сползла  к  промоине  и  задержалась,
упершись в выступ каменной плиты.
     - Что,   что   случилось?   -   выдавил   из    себя    археолог.
(Ответственность  начальника,  до  сих пор существовавшая лишь в плане
исследования,  вдруг  стала  огромной  перед   лицом   опасности.)   -
Попробуйте... -  начал он.
     Водитель мотнул головой и, запустив мотор, сразу же выключил его.
В гнетущем молчании все сгрудились около машины,  в то время как шофер
полез под капот.  Тирессуэн уселся на  камнях  и  переводил  взгляд  с
одного лица на другое, стараясь понять случившееся.
     Скоро выявилась вся серьезность повреждения. Маленькая шестеренка
масляного  насоса  разлетелась на куски,  повредив вторую.  Ошибка ли,
небрежность  изготовления  или  плохое  качество  материала,  там,  во
Франции,  угрожавшая лишь волочением на буксире или несколькими часами
ожидания,  здесь,  в  Сахаре,  для  одинокой  машины  стала   смертным
приговором.   Только   профессор   и  радист  знали,  что  они  отдали
радиостанцию капитану, понадеявшись на прочность своей машины и обилие
запасных частей.  А среди всех этих частей не было нужной, ибо поломка
масляного насоса - редкий случай для современного автомобиля.
     Пока сотрудники  экспедиции осознавали положение - с проклятьями,
молчаливой тоской  или  в  трусливом  смятении,  профессор  и  туарег,
согнувшись  над  картой,  старались  как можно точнее установить место
аварии. Самое  близкое и самое надежное - линия транссахарской дороги,
которую они пересекли.  Это сто двадцать километров  на  восток.  Если
идти  прямо  в  Бидон-5  -  сто сорок пять километров.  Зато там можно
достать шестеренки или вызвать срочную помощь.  Европеец в  Танезруфте
вряд  ли  пройдет  и  шестьдесят километров.  Это значит:  если за эту
попытку не возьмется туарег, то все они погибли.
     Европейцы резко изменились.  Шумные и нетерпеливые,  заносчивые и
мелочные,  они стали медлительны и суровы.  Полные тревоги,  они зорко
следили за  Тирессуэном.  Так  мелкие  хищники  сидят  вокруг  льва  в
ожидании, какое решение примет могучий зверь. Так следят обвиняемые за
судьей, вышедшим огласить приговор.
     Туарег курил,  бросая мимолетные взгляды на карту и снова уходя в
неподвижное созерцание чего-то,  проходящего перед внутренним  взором.
Все  участники  экспедиции знали,  что Тирессуэн призвал на помощь всю
свою колоссальную память и опыт,  все рассказы товарищей  и  старинные
предания,  чтобы  решить,  куда идти.  Сто сорок пять километров - это
было слишком много и для тиббу,  не только для туарега,  но  Тирессуэн
считал   себя   равным   этим   замечательным   властелинам   пустыни.
Властелинам,  завоевавшим ее без  технической  мудрости  европейцев  -
единственно с помощью своего выносливого тела и стойкой души!
     День клонился к вечеру.  Тирессуэн  словно  очнулся.  Он  откинул
назад  головное покрывало,  тяжело вздохнул и застенчиво улыбнулся.  И
европейцы увидели,  как  еще  молод  и  добр  этот  суровый  кочевник,
становившийся таким грозным с закутанным лицом,  в  своих  темно-синих
одеждах.
     - Пойду на Бидон-Пять! - объявил туарег.
     К нему бросились,  пожимая руки,  заискивающе хлопали  по  плечу,
предлагали любые консервы,  вино и сигареты.  Туареги не едят ни рыбы,
ни яиц,  ни птицы, и Тирессуэн опасался консервов. Он согласился взять
флягу с водой,  немного шоколада и соленых галет, а также набил пазуху
сигаретами.
     - Возьмите мой компас, Тирессуэн, - предложил шофер.
     Но кочевник отказался и от карты и от компаса.
     Звезды и солнце - вот безошибочные путеводные  маяки  туарега,  а
небо пустыни почти никогда не бывает закрытым,
     - Мы  так благодарны тебе,  Тирессуэн!  - воскликнул растроганный
профессор. - Мы, если спасемся, никогда не забудем, что ты делаешь для
нас...
     - Я еще ничего не сделал, - туарег снова стал суровым, - и не для
вас -  ведь  я  спасаю и самого себя.  Если я буду ожидать счастливого
случая,  то погибну наравне со всеми.  Воды  -  на  пять  дней...  Что
случится за это время?
     - Да, да, конечно, - поспешно согласился археолог.
     Сомнение метнулось  в  его следивших за Тирессуэном глазах,  губы
дрогнули.  На  лице  стоявшего  рядом  шофера  отразился   еще   более
откровенный  испуг.  Тирессуэн понял.  Как все мелкие люди,  считающие
себя проницательными,  они думали прочесть  в  Тирессуэне  собственные
мысли и скрытые чувства.  Они боялись,  что туарег, спасая собственную
шкуру, сбежит куда-нибудь.
     Подозрение спутников  рассердило Тирессуэна,  но он поборол себя,
сказав:
     - Теперь надо спать - до наступления ночи!
     Отойдя за  каменный  выступ,  он  принялся  расстилать  плащ   на
маленьком пятнышке тени.  Не успел он сделать это, как услужливые руки
раскинули  брезент,  положили  мягкий  туфяк.  Спутники  ходили  тихо,
разговаривали  шепотом.  Туарег лежал и думал,  почему европейцы могут
действительно хорошо относиться к жителям пустыни, лишь когда приходит
беда  и  необходимость  в  помощи.  Европеец  становится по-настоящему
человечным в тисках жестокой нужды - это туарегу казалось низостью.
     Тирессуэн проснулся,  как  назначил  себе  - в вечерних сумерках.
После молитвы,  напившись  вволю  и  немного  поев,  он  повернулся  к
востоку.
     - Барак аллах фик!  (Бог  да  хранит  вас!)  -  сказал  туарег  и
неторопливо зашагал, напутствуемый ободряющими криками оставшихся.
     Профессор долго  смотрел  туда,  где  растворилась  в  прозрачной
темноте  высокая фигура проводника.  Снедаемый опасениями,  он в сотый
раз клялся щедро наградить туарега,  если тот вернется... Но ведь если
он  не  вернется,  некому  и  не  за что будет награждать.  Их найдут,
конечно,  но какое это будет иметь значение  для  всей  его  небольшой
экспедиции!  И снова археолог проклинал себя,  что поддался на просьбу
капитана.  Никакая опытность не может противостоять случайности, и это
он,  как  ученый,  должен  был  бы  знать!  К  дьяволу  эти терзания -
радиостанции-то нет!
     Молодой ассистент профессора неслышно приблизился.
     - Ваши распоряжения на завтра, шеф? - Ассистент был англофилом.
     - Подъем  до  зари.  Пойдем  на развалины - надо же осмотреть это
трижды проклятое место! Огюст, шофер, останется с машиной и приготовит
обед. Отправимся мы трое - вы, я и Пьер.
     Развалины отстояли дальше,  чем показалось профессору. Они были к
тому же захватывающе интересными,  и,  когда археолог спохватился, что
пора возвращаться к машине, солнце поднялось уже высоко. Обратный путь
показался  профессору настоящей пыткой.  Борясь с желанием выпить весь
остаток воды во фляжке,  грузно шагая по хрустящему  грубому  песку  и
перекатывавшемуся под ногами черному щебню,  археолог чувствовал,  что
его  тело  ссыхается  в  палящей  печи.  Мысли   мутились,   назойливо
возвращались  то  к  ледяной  шипучей воде отеля в Таманрассете,  то к
сказочному разнообразию напитков на любой из улиц Парижа,  то просто к
холодным  ручьям  и  рекам,  которыми он так пренебрегал в Европе,  не
подозревая, какую живительную силу таят в себе эти потоки обыкновенной
воды...
     - Воды!  - Профессор  громко  произнес  последнее  слово,  слегка
всхлипнув  от  мысленного  зрелища холодного и чистого горного потока,
так невыносимо чудесно журчавшего по камням.
     - Сюда,  шеф,  -  окликнул  его  молодой  помощник,  указывая  на
небольшой песчаный холм с обрывистым восточным  склоном.  Растянувшись
на земле, за этим склоном можно было укрыться в спасительной тени.
     Ассистент посмотрел  через  плечо  на  горный  уступ,  где  засел
автомобиль, взвесил на руке фляжку и со вздохом положил ее обратно под
бок.
     - Кажется, мы никогда не дойдем, - промямлил студент-радист Пьер,
перехватив взгляд ассистента.  - Время тянется так  же  медленно,  как
тащишься сам.  И с каждым шагом теряешь силы.  Знал бы,  взял на плечи
ведерный термос...
     - И   тащился  бы  с  его  тяжестью  еще  медленнее!  -  возразил
ассистент.
     - Зато  пил  бы!  Пил!  Представляешь,  сейчас литра два холодной
воды...
     - Довольно!  -  оборвал  его сердитый окрик профессора.  Археолог
лежал ничком,  и его голос  шел  будто  из-под  земли.  -  Я  запрещаю
разговоры о воде,  о лимонадах,  о Париже с его кафе и пивными, где на
каждом шагу можно пить сколько  угодно.  Хватит  болтать  о  реках,  о
купании!
     Молодые люди  переглянулись.  Никто  из  них  и не думал говорить
ничего подобного. Ассистент покрутил пальцем у своего виска.
     - Где-то сейчас Тирессуэн?  - вдруг спросил  студент.  -  Что  он
делает? Нам идти осталось километров шесть, а сколько ему?
     Профессор повернулся на бок. Он отчетливо представил себе высокую
синюю фигуру,  безмерно одинокую  среди  палящего  океана  Танезруфта,
такую слабую перед чудовищной силой пустыни.
     - Пойдемте, друзья, - твердо произнес он, вставая.
     - А  что там,  профессор?  - вдруг спросил студент,  показывая на
запад.
     - Очень  далеко  до  помощи!  Огромные  эрги  и  себхры,  древняя
караванная дорога в Тимбукту и знаменитые  соляные  копи  Тауденни,  в
которых обитает кучка людей.
     - Соляные копи в центре Сахары! Кто же копал там!
     - Раньше рабы,  а потом и свободные люди,  согласившиеся  прожить
там от одного каравана до другого.
     - А если караван опаздывал?
     - Все погибали,  что и случалось не один раз. Погибали и караваны
в пути из Тимбукту в Тауденни. Например, в тысяча восемьсот пятом году
караван из тысячи восьмисот верблюдов и  двух  тысяч  людей  погиб  от
жажды  до  последнего  человека.  Никто  не  спасся!  Небольшая ошибка
проводников или пересохшие от бурь колодцы - и все...
     - Золотая соль доставляется в страну черных!
     - Вы правы,  соль прежде ценилась на вес серебра. Чернокожие люди
защищены  от ультрафиолетового излучения солнца,  зато получают больше
нагрева от инфракрасного и сильнее потеют,  чем белые.  Потребность  в
соли  у  них  выше.  Многие путешественники описывают страшный соляной
голод, который мучил чернокожих земледельцев и в лесах и в саваннах...
     Ассистент, жадно прислушивавшийся к разговору, остановился.
     - О,  я понял важную штуку,  шеф!  Вот почему наш Тирессуэн и все
туареги  закутаны  в свои темно-синие покрывала.  Они белокожие,  и им
надо защищаться от вредного ультрафиолета сахарского солнца!
     - Совершенно  верно!  И  добавлю:  знаете  ли  вы,  что  есть так
называемые  белые  туареги?  Это  чернокожие,  которые   носят   белые
покрывала,  проницаемые для ультрафиолета,  который им не страшен,  но
отражающие  инфракрасные  тепловые  лучи,  которые  слишком  нагревают
темную кожу. Прежде эти чернокожие были рабами. Им запрещалось законом
носить синее, и они ходили в белом - то, что им и было нужно. Пусть-ка
поразмыслят над этим господа медики - они мало думают о таких вещах...
     Последние сотни метров по крупному булыжнику  у  подножия  обрыва
были  настоящей  мукой.  Вода  была  выпита,  и  жажда  терзала горло,
заволакивала красным туманом глаза.  Хватая ртом  раскаленный  воздух,
три   исследователя   вскарабкались   на   обрыв,   одолевая   его  на
четвереньках, и повалились в тень машины, пока Огюст торопливо наливал
большие  суповые  чашки.  Жажда не голод,  и напившийся человек быстро
оживает.  Остается  лишь  клонящая  в  сон  усталость.   Охотники   за
древностями  задремали  в  тени тента,  который Огюст растянул у борта
грузовика.  Это была уже реальная защита от солнца Сахары, и европейцы
скоро  ободрились.  По обе стороны промоины,  в которой засела машина,
выпячивались  закругленные  склоны  утесов  белого  песчаника.  Камень
покрылся темно-коричневой,  почти черной корой,  блестевшей на солнце,
как броня.  Остывание скал в холодные  ночи  покрыло  склоны  широкими
трещинами,  по  которым  черная  корка отслоилась исполинской шелухой.
Ослепительно сверкали белые камни там,  где отваливался черный покров.
От  резкого контраста блестящей,  как черное зеркало,  коры и слепящих
белых пятен рябило в глазах. Бескрасочный серый свет над пустыней тоже
не давал отдыха зрению. Только глетчерные очки спасали европейцев. Они
лучше стали понимать,  что обычай туарегов-мужчин чернить краской веки
возник вовсе не как требование моды или своеобразной эстетики.
     Каждая ночь оживляла путешественников  после  дневного  отупения.
Если день казался океаном зноя и слепящего света,  необъятная звездная
ночь Сахары становилась бездной бесконечного неба, уносившего человека
в  такие  глубины  и  дали  чистой  прозрачной темноты,  что невзгоды,
опасности и даже  сама  смерть  начинали  странным  образом  мельчать,
уподобляясь исчезнувшей во мраке грозной пустыне.
     В Европе кончалась осень.  Здесь  это  время  выражалось  лишь  в
наступлении холодных ночей, казавшихся ледяными после адского дневного
жара.
  




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1082 сек.