Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Женский роман

Анни Эрно - Обыкновенная страсть

Скачать Анни Эрно - Обыкновенная страсть


Пожалуй, единственные конкретные факторы в этой истории - это время и
свобода, которыми я располагала, чтобы отдаваться полностью своим чувствам.
Он любил костюмы от Сен Лорана, галстуки Черугти и большие машины. Ездил
он быстро, сигналя фарами и молча, словно целиком отдаваясь счастливому
ощущению, что вот он, выходец из Восточной Европы, совершенно свободный и
великолепно одетый, разъезжает по автострадам, словно он здесь у себя дома.
Ему льстило, что в нем находили сходство с Аденом Делоном. Мне казалось -
если можно верно судить об иностранце, - что его оставляли равнодушным
интеллектуальные и высокохудожественные произведения, хотя они и внушали ему
уважение. По телевидению он предпочитал смотреть игры и "Санту Барбару". Мне
было все равно, что он смотрит. Потому что А, был иностранцем и его вкусы я
воспринимала прежде всего как культурные отличия, в то время как подобные
пристрастия у француза означали бы в первую очередь разницу в социальном
положении. Быть может, мне было даже приятно узнавать в А, ту "парвеню",
какой и я была в пору отрочества. Девочкой-подростком я жадно мечтала о
модных платьях, пластинках и путешествиях, потому что была лишена всех этих
радостей, которые были доступны моим ровесникам как и А., вместе со своим
народом страдающий от "лишений" и мечтающий о дорогих рубашках и
видеомагнитофонах, что украшают витрины западных магазинов .
Он много пил, как это принято в странах Восточной Европы. Я боялась, как
бы он не попал из-за этого в аварию, но его склонность к спиртному у меня не
вызывала отвращения. Даже когда целуясь, он пошатывался и не мог сдержать
отрыжки. Напротив, эти первые проявления скотства еще крепче привязывали
меня к нему.
Но я не знала, что его влечет ко мне. Первое время мне было достаточно
видеть, как он молча, счастливыми глазами, смотрит на меня, или говорит "я
мчался к тебе, как сумасшедший", или рассказывает о своем детстве, и я
верила, что он испытывает такую же страсть, что и я. Затем эта уверенность
стала угасать. Мне казалось, он стал более сдержанным и менее откровенным,
но стоило ему заговорить о своем отце или пуститься в воспоминания о том,
как он двенадцатилетним мальчишкой собирал малину в лесу, и мне снова
хотелось верить в его любовь. Он больше ничего мне не дарил, и когда друзья
дарили мне цветы или книгу, я вспоминала, что он даже не считает нужным
оказывать мне знаки внимания, но тут же возражала себе: "Он одаривает меня
своим желанием". Я жадно ловила фразы, в которых старалась угадать ревность
единственное, что подтверждало его любовь. Позже я поняла, что его вопрос:
"Ты уезжаешь на Рождество?" - имел совершенно банальный или вполне
практический смысл: стоит ли планировать свидание со мной или нет. И он
вовсе не таил скрытого любопытства: поеду ли я с кем-то кататься на лыжах
(быть может, он даже хотел этого, чтобы встретиться с другой женщиной). Я
часто раздумывала о том, что означают для него эти послеполуденные занятия
любовью. Скорее всего, только занятия любовью - и ничего больше. И не стоило
искать в этом какой-то иной смысл. Единственное, что я могла знать
наверняка: желает он меня или нет. Чтобы убедиться в этой неоспоримой
истине, достаточно было взглянуть на его член.
Он был иностранцем, из-за этого мне было еще труднее понять этого
человека, воспитанного в стране совсем другой культуры, которую я знала лишь
на уровне туристских клише. Поначалу меня крайне удручали преграды, мешавшие
нам понимать друг друга: хотя он довольно свободно изъяснялся по-французски,
я не говорила на его языке. Позже я стала утешать себя тем, что эта ситуация
спасает меня от иллюзии совершенного согласия, то есть полного слияния с
ним. Его французский грешил мелкими ошибками, и порой я раздумывала над тем,
какой смысл вкладывает он в свои слова, постоянно сознавая приблизительность
наших диалогов. По счастью, я уже давно сделала открытие, которое неизбежно
повергает в ужас и смятение: любимый человек всегда остается чужим.
Неудобства, связанные с его положением женатого мужчины - невозможность
звонить и писать ему письма, преподносить подарки, происхождение которых
трудно объяснить жене, полная зависимость от его распорядка - все это я
воспринимала как должное.
При встрече я вручала ему письма, которые начинала писать, как только за
ним захлопывалась дверь. Я подозревала, что прочитав мои послания, он тут же
рвет их на мелкие клочки и выбрасывает на автостраду, но это не мешало мне
писать снова и снова.
Я старалась не оставлять никаких следов на его теле и одежде, чтобы
уберечь от сцен с женой - они могли вызвать у него озлобление и подтолкнуть
к разрыву со мной. По этой же причине я не ходила в дома, где он бывал
вместе с ней. Я опасалась, что случайным жестом - поглажу затылок А., или
поправлю что-нибудь в его костюме - выдам нашу связь. (Я не хотела также
подвергать себя напрасным страданиям, потому что всякий раз при встрече с
ней я воображала, как А, занимается с ней любовью - и сколько бы я ни
уговаривала себя, что он ложится в постель с этой дурнушкой только потому,
что она всегда "под рукой", все равно это была для меня пытка.).
Эти преграды лишь подстегивали жажду встречи и желание. Так как он звонил
мне из ненадежных телефонов-автоматов, то сняв трубку, я часто ничего не
слышала. Со временем я поняла, что за этим "ложным" звонком последует
настоящий - самое позднее четверть часа спустя, когда ему удастся найти
исправный автомат. Этот первый немой звонок был предвестником его голоса,
верным обещанием (обычно редко сбывающимся) счастья, а временной отрезок,
отделявший первый звонок от второго, когда он называл мое имя и спрашивал:
"Мы можем увидеться?" - чуть ли не самыми прекрасными минутами моей жизни.
Вечером перед телевизором я думала, не смотрит ли он сейчас ту же
передачу или фильм, что и я, особенно если шла любовная или эротическая
лента или она напоминала нашу ситуацию. Я воображала, как он смотрит
"Соседку" и в роли персонажей этого фильма видит себя и меня. Если он
говорил, что действительно смотрел этот фильм, мне хотелось верить, что он
выбрал его из-за нас и что на экране наша история должна казаться ему более
романтической и, во всяком случае, вполне оправданной. (Естественно, я тут
же гнала мысль о том, что наша связь, напротив, может показаться ему опасной
- ведь в кино все внебрачные страсти заканчиваются плохо. ).
Иногда я думала, что за целый день он, быть может, ни разу не вспоминает
обо мне. Я представляла себе, как он встает с постели, пьет кофе,
разговаривает, смеется, словно меня нет на свете. Это настолько не походило
на мою собственную одержимость им, что казалось невероятным. Разве такое
возможно? Сам он был бы наверняка поражен, узнав, что я думаю о нем с утра
до ночи. Бесполезно сравнивать наше отношение друг к другу. В каком-то
смысле мне повезло больше, чем ему.
Когда я шла по Парижу и видела, как по бульварам катят массивные
лимузины, а в каждом из них с деловым видом сидит высокопоставленный
чиновник, я понимала, что А. - точно такой же, как они, и в первую очередь
его заботит лишь собственная карьера, хотя время от времени у него случаются
приступы эротизма, а может, и любовные увлечения - каждые два-три года новой
женщиной. Подобные мысли отдаляли меня от него. Я принимала решение больше
не видеться с ним. Я была уверена, что он стал мне безразличен, как эти
выхоленные чистюли, восседающие в своих BMW или R25. Но проходя мимо витрин,
я засматривалась на выставленные там платья и белье, словно готовясь к
новому свиданию.
В действительности я не стремилась хоть как-то отдалиться от него.
Напротив, я старательно избегала всего, что могло отвлечь меня от моего
наваждения - чтения книг, развлечений и прочих занятий, которые я прежде
любила. Я жаждала праздности. Я возмущенно отказалась от дополнительной
нагрузки, которую пытался возложить на меня директор, и чуть не оскорбила
его по телефону. Я полагала, что вправе противиться всему, что помешает мне
полностью отдаваться своим переживаниям и бесконечным фантазиям, на которые
обрекала меня моя страсть.
В парижском и региональном метро, в залах ожидания, повсюду, где можно
только сидеть и думать, я начинала мечтать об А. И стоило мне погрузиться в
свои грезы, как в голове у меня от счастья тут же происходил спазм. Мне
чудилось, что я предаюсь физическому наслаждению, словно мозг от притока
повторяющихся картин и воспоминаний способен самостоятельно - подобно
половому органу - испытывать оргазм.
Записывая эти строки, я, естественно, не краснею от стыда - ведь никто,
кроме меня, их не видит, и пройдет время, прежде чем они будут кем-то
прочитаны, а возможно, это не случится никогда. Кто знает, вдруг я попаду в
аварию или умру вдруг разразится война или революция. Благодаря этой
временной дистанции я пишу сегодня с тем же самозабвением, с каким в
шестнадцать целые дни напролет жарилась под солнцем, а в двадцать, не
предохраняясь, занималась любовью - не думая о последствиях.
(Человека, пишущего о своей жизни, напрасно отождествляют с
эксгибиционистом - последний жаждет не только обнажиться, но и быть в ту же
минуту увиденным.).
Весной вся моя жизнь превратилась в сплошное ожидание. С начала мая
установилась ранняя жара. Улицы расцветились летними платьями, а террасы
заполнились людьми. Отовсюду неслась мелодия экзотического танца, напеваемая
приглушенным женским голосом - ламбада. Все это означало новые удовольствия,
которыми А, мог наслаждаться без меня. Я внушала себе, что высокий пост,
занимаемый им во Франции, делает его неотразимым для женщин; свои же
достоинства я, напротив, всячески занижала, не находя в себе ничего
интересного, что могло бы удержать его подле меня. Бывая в Париже, я все
время ждала встречи с ним: вот он едет в машине, а рядом с ним женщина. Я
шла очень быстро, заранее приняв гордый и безразличный вид. Неважно, что эта
встреча так и не состоялась: я брела по бульвару Итальянцев, обливаясь потом
и воображая, как он провожает меня взглядом, в то время как он, неуловимый,
был где-то далеко от меня. Но этот мираж преследовал меня неотступно: А. - в
машине, стекла опущены, играет тихая музыка, он катит в сторону парка Со или
Венсеннского леса.
Как-то в тележурнале мне попался на глаза репортаж о кубинской
танцевальной труппе, которая приехала на гастроли в Париж. Автор подчеркивал
чувственность и свободные нравы кубинок. Здесь же был напечатан снимок
интервьюируемой танцовщицы - высокой, черноволосой, с длинными обнаженными
ногами. С каждой фразой моя тревога все росла и росла. Дочитав интервью до
конца, я уже не сомневалась, что А., бывавший на Кубе, встречался с этой
танцовщицей. Я так и видела их вдвоем в гостиничном номере, и никто не смог
бы меня убедить, что эта сцена - плод моей фантазии. Более того, сама
попытка усомниться в ее достоверности показалась бы мне глупой и
бессмысленной.
Когда он, наконец, звонил мне, чтобы увидеться, даже этот долгожданный
звонок не снимал моего болезненного напряжения. Услышав его голос - наяву, а
не в мечтах - я расцветала от счастья. Меня все время что-то угнетало -
кроме тех минут, когда мы соединялись с ним в любви. Но и тогда я уже со
страхом ждала новой разлуки. Даже наслаждение я переживала, как будущую
боль.
Как часто мне хотелось порвать с ним, чтобы не зависеть от его звонков,
не страдать, но мне тут же представлялась жизнь, которая ждет меня после
разрыва с ним череда безнадежно унылых дней. И я была согласна на все, чтобы
продлить эту связь - пусть даже у него будет другая или другие женщины (хотя
для меня это означало еще большие муки, чем сегодняшние страдания,
подталкивающие меня к разрыву). Но стоило мне заглянуть в ожидавшее меня
небытие, и моя нынешняя жизнь казалась мне счастьем, а ревность - не очень
желанной, но все же спутницей счастья, и было безумием жаждать освобождения
от нее: как только он уедет или покинет меня, то некого будет и ревновать.
Я старалась не бывать в местах, где могла встретиться с ним на людях -
мне было невыносимо видеть его издалека. Однажды я не пошла на какое-то
торжество, куда был приглашен и он, но целый вечер меня преследовала
картина: он - улыбающийся и предупредительный - расточает знаки внимания
женщине, совсем как в день знакомства со мной. Потом мне сказали, что гостей
на этом вечере было "раз два и обчелся". У меня отлегло от сердца, и я с
удовольствием повторяла про себя это выражение, словно существовала прямая
зависимость между атмосферой приема и числом приглашенных женщин, хотя на
самом деле достаточно было случайной встречи и одной-единственной женщины, и
все зависело от того, вздумается ему или нет за ней приударить.
Я хотела знать, как он проводит выходные дни, где бывает. Я думала: "Вот
сейчас он бегает в лесу Фонтенбло, вот едет в Довиль, загорает на пляже
рядом с женой" и т.д. Мне казалось, что если я знаю или представляю себе,
где и в какой момент он находится - это спасет меня от его неверности.
(Совсем как непоколебимая уверенность, что если я знаю, как развлекаются или
проводят каникулы мои сыновья, это убережет их от несчастного случая,
наркотиков или опасности утонуть.).
Тем летом я не хотела уезжать в отпуск и просыпаться по утрам в номере
гостиницы, зная, что предстоит прожить целый день, даже не надеясь на его
звонок. Но отказаться от каникул - это означало с еще большей откровенностью
признаться ему в своей страсти, чем сказать: "Я совсем потеряла голову из-за
тебя". Однажды, когда мне очень хотелось порвать с ним, я приняла внезапное
решение и забронировала билет на поезд и комнату в отеле во Флоренции - за
два месяца вперед. Меня чрезвычайно обрадовала придуманная мною форма
разрыва, поскольку мне не придется покидать его немедленно. День отъезда я
ждала с той безнадежностью, с какой ожидала бы экзамена, на который
записалась давным-давно, но так и не подготовилась к нему, заведомо
уверенная, что все равно провалюсь. Лежа на кушетке в спальном вагоне, я
мечтала о том, как через неделю с этим же поездом буду возвращаться в Париж
- перспектива неслыханного, прямо-таки невозможного счастья (ведь я могу
умереть во Флоренции, или просто никогда больше его не увидеть), и чем
дальше уносилась я от Парижа, тем бесконечнее и нестерпимее казалось мне
время, разделявшее отъезд и возвращение.
Самым тягостным было то, что я не могла просидеть целую неделю взаперти в
своем номере в ожидании поезда, который увезет меня в Париж. Необходимо было
как-то оправдать поездку и походить по городу, что я с таким удовольствием
делаю обычно во время путешествий. Я часами бродила по району Ольтрарно и
саду Боболи, доходя пешком до пьяцца Сан Микеланджело и Сан Миньято. Я
заходила во все открытые церкви и молила Бога исполнить три моих желания
(надеясь, что хоть одно из них сбудется - все три, естественно, были связаны
с А.), и я долго сидела в прохладе и тишине, сочиняя один из многочисленных
сценариев (вот мы вместе с ним во Флоренции, вот через десять лет случайно
встречаемся в аэропорту и т.д.), которые преследовали меня везде и
постоянно, с утра до вечера.
Я не понимала, зачем люди отыскивают в путеводителе дату создания каждой
картины и комментарии - ведь все это не имеет никакого отношения к их личной
жизни. В произведениях искусства меня интересовала только любовь. Я много
раз возвращалась в церковь Бадиа, потому что Данте встретил там Беатриче.
Мне переворачивали душу полустертые фрески Санта Кроче, потому что я
представляла себе, как в будущем и он, и я сохраним о нашей истории лишь
обрывки смутных воспоминаний.
В музеях меня привлекали только изображения любви. Особенно меня
притягивали статуи обнаженных мужчин. Я видела в них сходство с А. - те же
плечи, живот, гениталии и эта впадинка, соединяющая внутреннюю сторону бедра
и пах. Я не могла оторвать глаз от Давида Микеланджело, мучительно страдая
от мысли, почему же все-таки не женщина, а мужчина столь божественно
воспроизвел красоту мужского тела. Даже если это легко объяснить угнетенным
положением женщины в ту эпоху, все равно я ощущала это как невосполнимую
потерю , на первом плане которой изображены обнаженные
женские половые органы лежащей женщины с затененным лицом. (Прим, автора)>.
Когда я возвращалась в поезде домой, у меня было чувство, что я вписала
свою страсть во Флоренцию, гуляя по ее улицам, переходя из музея в музей и
думая только об А. Что бы я там ни делала - ходила, смотрела, ела или спала
в шумном отеле на берегу Арно - он все время был рядом со мной. Эта неделя,
которую я провела в полном молчании, общаясь лишь с официантами ресторана,
настолько переполненная А., что меня поражало, когда за мной пытались
приударить другие мужчины (неужели они не видели, что я вся светилась
любовью к А.?), в конечном итоге показалась мне испытанием, еще более
укрепившим мою любовь. Открылись дополнительные источники, на сей раз -
воображение и желание, обостренные разлукой.
Полгода назад он уехал из Франции и вернулся в свою страну. Скорее всего,
я уже больше никогда его не увижу. Первое время, когда я просыпалась в два
часа ночи, мне было все равно - жить или умереть. У меня болело все тело.
Мне хотелось вырвать из себя эту боль, но у меня болела каждая клетка. Я
мечтала, чтобы ко мне в спальню ворвался грабитель и убил меня. Днем я все
время придумывала себе занятия, ни минуты не оставаясь без дела - чтобы не
погибнуть (я и сама толком не знала, чего я боялась впасть в депрессию,
запить и т.д.). Ради этого я старалась тщательно одеваться, подкрашивала
лицо и вместо очков носила линзы, несмотря на связанные с этим неприятные
процедуры. Я не могла смотреть телевизор и читать журналы, потому что в них
слишком много рекламы, а в любой рекламе от духов до коротковолновой печки -
женщина ждет мужчину. Я отворачивалась, проходя мимо модных лавок, торгующих
бельем.
Когда мне бывало совсем невмоготу, у меня возникало нестерпимое желание
пойти к гадалке - мне казалось, только это поможет мне выжить. Как-то я
попыталась найти имена ясновидящих по минителю. Список оказался длинным.
Одна из них утверждала, что предсказала землетрясение в Сан-Франциско и
смерть певицы Далида. Пока я выписывала имена и номера телефонов, меня
переполняло то же счастливое ликование, что и месяц назад, когда я
примеривала новое платье, приобретая его для А, словно и сейчас я делала
что-то ради него. Я так и не позвонила ни одной гадалке, опасаясь услышать
от нее, что он уже никогда не вернется. Спокойно, без удивления я думала о
том, что "мне пора с этим кончать". И я не видела причин, почему бы мне с
этим не покончить.
Как-то ночью меня пронзила мысль, а что если пройти тест на СПИД: "Может,
хоть это осталось мне от него".
Я постоянно вспоминала его тело, волоски на больших пальцах ног. Мне
по-прежнему отчетливо виделись его зеленые глаза, прядь волос, спадающая на
лоб, слегка сутулые плечи. Я ощущала вкус его зубов, рот, линию бедер,
прикосновение его кожи. Я размышляла о том, какая хрупкая грань отделяет это
воскрешение живых ощущений от галлюцинации и власть воспоминаний от безумия.
Однажды, лежа на животе, я довела себя до оргазма, и мне почудилось, что
испытала наслаждение за него.
Неделю за неделей: я просыпалась среди ночи и в каком-то странном
состоянии, между сном и явью, дожидалась утра. Мне так хотелось провалиться
в сон, но он, недоступный, парил где-то высоко надо мной; у меня не было
никакого желания вставать. Какой смысл начинать еще один пустой и
бессмысленный день. Я уже ничего не ждала от времени, оно несло мне только
старость; делая покупки в супермаркете, я думала: "Зачем мне теперь все
это?" (виски, миндаль и прочее); я разглядывала блузки, туфли, купленные
ради мужчины и превратившиеся теперь в модное, но никчемное тряпье. Могут ли
радовать вещи, да и все остальное, если они не служат любви? Похолодало, и
мне понадобилось купить шаль: .
В памяти неожиданно всплывают связанные с ним обстоятельства, его слова и
фразы. Например, рассказ о том, как он ходил в Московский цирк и
дрессировщик кошек был просто "потрясающий". В первую минуту я остаюсь
совершенно спокойна так бывает, когда я вижу его во сне и, проснувшись, не
сразу понимаю, что это был сон. Поначалу возникает чувство, что все опять в
порядке, что "теперь все хорошо". Потом я осознаю, что вспомнившиеся мне
слова связаны с чем-то давним, что прошла еще одна зима, дрессировщик,
возможно, уже покинул этот цирк, и определение "потрясающий" относится к
отжившему персонажу.
Беседуя с другими людьми, я внезапно начинаю лучше понимать что-то в
поведении моего А, или в наших отношениях с ним. Коллега, с которым я пила
кофе, признался мне, что у него была очень бурная связь с замужней женщиной,
и она была старше его:
"Когда я вечерами уходил от нее, то с удовольствием вдыхал уличный воздух
и наслаждался ощущением своей мужественности". Я подумала, быть может, и А,
чувствовал то же самое. Я была счастлива, сделав это неподдающееся проверке
открытие, словно обрела нечто более существенное, чем воспоминания.
Сегодня вечером в поезде регионального метро я слышала разговор двух
девушек, сидевших напротив меня. Одна из них сказала: "Они - в Барбизоне". Я
стала вспоминать, с чем же у меня связано это место, и несколько минут
спустя вспомнила, как А, говорил мне, что как-то в воскресенье ездил туда с
женой. Я вспомнила это так же естественно, как - услышав упоминание Брюнуа,
вспомнила бы, что там живет моя подруга, которую я давно потеряла из вида.
Значит, мир начинает существовать для меня и вне А.? Дрессировщик кошек из
Московского цирка, махровый халат, Барбизон - вся эта история, которую я
начала мысленно воспроизводить с первой же нашей ночи, наполненная образами,
жестами, словами сочетание знаков, образующих ненаписанный роман о страсти,
начинает распадаться. Вместо живого рассказа остается лишь сухая сжатая
опись, едва заметный след. Наступит день, когда и он перестанет для меня
что-либо значить.
Однако я не могу перечеркнуть его, этот след, как не могла порвать с А,
весной прошлого года, когда мое ожидание и желание сливались в одну
бесконечную муку. Но если от жизни еще можно чего-то ждать, то в написанном
тобою тексте оживает только то, что ты в него вкладываешь. Продолжая писать,
я гоню прочь тревогу, возникающую при мысли, что кто-то прочитает написанное
мною. Я так жаждала выплеснуть на бумагу свою историю, что совсем об этом не
думала. Теперь, когда эта жажда почти удовлетворена, исписанные страницы
вызывают у меня удивление и неведомый ранее стыд - переживая свою страсть, я
испытывала гораздо меньше стыда, чем рассказывая о ней. Чем ближе день
публикации, тем больше меня тревожат суждения "нормальных" людей. (Возможно,
из-за страха перед необходимостью отвечать на вопросы типа "ваша книга
автобиографична?" и за что-то оправдываться, в свет выходит далеко не каждая
написанная книга, если только ей не придана форма романа, где соблюдены все
приличия.).
Глядя на листы бумаги, исписанные моим ужасным почерком, который никто,
кроме меня, не разбирает, я еще могу тешить себя мыслью, что пишу что-то
очень личное, по-детски наивное, не претендующее на долговечность - вроде
любовных признаний или непристойностей, которыми я украшала внутренние
стороны тетрадных обложек, словом, то, что пишешь совершенно спокойно и
безнаказанно, в полной уверенности, что этого никто и никогда не увидит.
Когда же я начну перепечатывать этот текст на машинке, и он воплотится в
общедоступные знаки, с моей невинностью будет покончено.

Февраль 91.

Можно было остановиться на предыдущей фразе, словно уже ничто из
происходящего вокруг меня в мире и в моей собственной жизни не способно
вторгнуться в мой текст. Считать его уже независимым от времени и готовым
для прочтения. Но поскольку эти страницы принадлежат все еще только мне и
лежат на моем письменном столе, то я вправе считать этот текст
незавершенным. И мне представляется более важным добавить, что привнесла в
него жизнь, чем поменять порядок слов в какой-нибудь фразе.
Между прошлым маем, когда я закончила описывать свою историю, и нынешним
днем, 6 февраля 91 года, разразился конфликт, который назревал между Ираком
и коалицией западных стран. Произошла "чистая", как уверяла пропаганда,
война, хотя на Ирак сбросили "больше бомб, чем на Германию во время второй
мировой войны" (пишет сегодня "Монд"), и очевидцы рассказывают, что во время
бомбежек дети, как пьяные, бродили по Багдаду. И все напряженно ждут
осуществления прозвучавших угроз: наземного наступления "союзников",
химической атаки со стороны Саддама Хусейна, взрыва в "Галери Лафайет". Та
же тревога, то же настойчивое желание - и невозможность - узнать правду, как
в то время, когда живешь страстью. Но на этом сходство кончается. Сейчас -
не до грез и полетов воображения.
В первое воскресенье этой войны, вечером, раздался телефонный звонок
Голос А.
На несколько секунд я оцепенела. Я повторяла его имя и плакала. А он
медленно говорил: "Это я, это я". Он хочет увидеться со мной, он возьмет
такси. До его приезда оставалось полчаса: я подкрасила лицо, а затем в
полубезумном состоянии принялась ждать его в коридоре, закутавшись в шаль,
которую он не видел. Я с ужасом смотрела на дверь. Он вошел без стука - как
прежде. Должно быть, он много выпил - обнимая меня, он покачивался и
споткнулся на лестнице, ведущей в спальню.
Потом он согласился выпить лишь кофе. Жизнь его внешне не изменилась: та
же работа, что и во Франции, у них с женой по-прежнему нет детей, хотя жена
мечтает о ребенке. В свои тридцать восемь лет он выглядит все также молодо,
хотя лицо стало более помятым. Ногти - менее аккуратные, а руки - более
шершавые - наверное, из-за морозов, которые стоят в его стране. Он
рассмеялся, когда я попеняла ему, что после отъезда он ни разу не подал
признака жизни: "Ну, я бы позвонил: привет, как дела? А что дальше?" Он не
получил почтовой открытки, которую я послала ему из Дании на старое место
работы в Париже. Мы собрали нашу одежду, разбросанную на полу, и оделись. И
я проводила его в отель, где он остановился рядом с площадью Этуаль. Когда я
тормозила на красный свет - между Нантерром и Пон-де-Нейи, - мы целовались и
ласкали друг друга.
Возвращаясь домой и проезжая туннель в районе Дефанс, я думала: "Что же
будет дальше?" И поняла, что "уже ничего не жду".
Три дня спустя он уехал, и мы больше не виделись. Перед отъездом он
сказал мне по телефону: "Я позвоню тебе". Не знаю, что он имел в виду:
позвонит ли он мне из своей страны или из Парижа, когда приедет в следующий
раз. Я не спросила.
Мне кажется, что на самом деле он так и не возвращался. На тот день, 20
января, он уже оставался где-то за временными границами нашей истории. Да и
человек, приехавший ко мне в тот вечер, был уже не тем, кого я носила в себе
весь год, пока он жил здесь, во Франции, и пока я писала эту книгу. Того
человека я уже больше никогда не увижу. Однако именно это полуреальное,
полуфантастическое возвращение помогло мне осознать, что не было в моей
жизни более реальной, неистовой и необъяснимой страсти, чем та, которой я
жила эти два года.
На единственной и не очень четкой фотографии, что мне от него осталась, я
вижу высокого белокурого мужчину, слегка напоминающего Алена Делона. Все в
нем было мне бесконечно дорого: его глаза, рот, член, детские воспоминания,
резкая манера брать в руки вещи, его голос.
Мне хотелось изучить его язык. Я сохранила немытым стакан, из которого он
пил.
Я желала, чтобы самолет, в котором я возвращалась из Копенгагена,
разбился, если мне не суждено больше его увидеть.
Прошлым летом, в Падуе, я прижимала эту фотографию к могильной ограде
святого Антония - как другие прикладывали носовой платок, сложенную записку,
- моля о том, чтобы он вернулся.
Неважно, "заслуживал" он или нет такой страсти. И пусть мне самой
начинает казаться, что все это произошло не со мной, а с какой-то иной
женщиной - это ничего не меняет: благодаря ему я столь близко подступилась к
границе, отделяющей нас от другого человека, что временами мне чудилось, что
я переступаю ее.
Я научилась по-новому вести отсчет времени - всем своим телом.
Я открыла, на что я способна, и поняла, что рассказать можно обо всем. О
возвышенных или разрушительных желаниях, забвении собственного достоинства,
убеждениях и поступках, которые казались мне бессмысленными, когда речь шла
о других людям, пока я сама не пережила нечто подобное. Помимо своей воли он
теснее связал меня с миром.
Как-то он сказал мне: "Ты не будешь писать обо мне книгу". Но моя книга -
не о нем и даже не обо мне. Я лишь постаралась выразить словами - которые он
никогда не прочтет, да они и "предназначаются" не ему, - что внесло в мою
жизнь его существование. Ответный дар, вот и все.
Когда я была маленькой, то роскошь воплощали для меня меховые манто,
вечерние платья и виллы на морском берегу. Позже я полагала, что наивысшая
роскошь - это возможность приобщиться к интеллектуальной жизни. Сейчас мне
кажется, что способность пережить страсть к мужчине или женщине - это тоже
роскошь.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1021 сек.