Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Женский роман

Анни Эрно - Обыкновенная страсть

Скачать Анни Эрно - Обыкновенная страсть


До июня 52-го года я еще ни разу не покидала родных мест, которые везде
называют несколько туманно, но всем понятно:
"у нас" - моего края Ко, что занимает правый берег Сены, между Гавром и
Руаном. А дальше - сплошная неизвестность. Это остальная Франция, да и весь
белый свет, о которых говорят "там", махнув рукой на горизонт жест,
выражающий одновременно безразличие и невозможность познать тамошнюю жизнь.
Никто у нас не решится отправиться в столицу иначе, как с тургруппой, если
только в Париже нет близких друзей, готовых вас опекать. Поездка на метро -
еще более опасное приключение, чем путешествие на трамвайчике по местной
ярмарке - тут требуется длительная и серьезная подготовка. Все убеждены, что
нельзя ездить туда, где никого не знаешь, и от души восхищаются людьми,
которые разъезжают, куда им вздумается.
В понятие "у нас" включают и два соседних города, которые уже никого не
страшат - это Гавр и Руан, их часто поминают в любой семье. Многие рабочие
каждый день ездят туда на работу, пользуясь "автомотрисой". В Руане, который
от нас поближе, да и покрупнее, чем Гавр, есть все: большие магазины,
специалисты по всем заболеваниям, несколько кинотеатров, крытый бассейн, где
можно учиться плавать, ярмарка Сен-Ромен, что длится весь ноябрь, трамваи,
чайные салоны и больницы, куда везут людей на сложные операции, курсы
дезинтоксикации и электрошока. Если, конечно, в Руане не работают на
стройке, никто не поедет туда "в чем придется". Мать возит меня в Руан раз в
год, чтобы показать окулисту и приобрести новые очки. Пользуясь случаем, она
покупает косметику и прочие вещи, которые "не найдешь в И.". Конечно, в этом
городе мы не "у себя", потому что никого здесь не знаем. В городе люди
одеваются лучше и говорят более правильно, чем у нас. В Руане мы ощущаем
свою "отсталость" - в общем развитии, интеллекте, раскованности, умении
общаться. Руан для меня - это символ будущего, как романы с продолжением и
журналы мод.
В 52-м я не мыслю себя вне И. За пределами его улиц, магазинов и соседей,
которые знают меня "Анни". Или малышку Д. Другого мира я не знаю. Все мои
помыслы и желания связаны только с И. - его школами, церковью, торговцами
модных товаров и праздниками. Этот городок, насчитывающий семь тысяч жителей
и расположенный между Гавром и Руаном - единственное место на земле, где
чуть ли не о каждом обитателе мы можем сказать, где он или она живет,
сколько произвел на свет детей, где работает, и где каждый наизусть знает
расписание церковных служб и сеансов в кинотеатре Леруа, лучшую кондитерскую
и наименее вороватого мясника. Здесь родились мои отец и мать, а еще раньше
в соседних деревнях появились на свет их родители и родители их родителей, и
нет на земле другого места, о котором - во времени и пространстве - мы знали
бы больше, чем об этом городке. Я знаю, кто жил пятьдесят лет назад в
соседнем от нас доме, где моя мать покупала хлеб еще девочкой, возвращаясь
домой из коммунальной школы. На улицах я встречаю мужчин и женщин, с
которыми чуть не обвенчались мои родители до того, как познакомились друг с
другом. "Чужаками" у нас называют людей, о которых ничего не известно: мы не
знаем их прошлого, а они не знают нашего. Бретонцы, марсельцы, испанцы,
любой человек, говорящий не "по-нашему" - все они для нас в той или иной
степени "иностранцы".
(Нет смысла называть этот город, как я делала это в других своих книгах,
потому что здесь он фигурирует не как обозначенный на карте географический
пункт, который проезжаешь по дороге из Руана в Гавр на поезде или машине по
пятнадцатой автостраде. Пусть остается безымянным местом моего рождения, где
по возвращении я тотчас впадаю в уныние и тоску, которые вытесняют все мысли
и воспоминания.).
Топография И, в 52-м.
Центр, пострадавший от пожара при наступлении немцев в 40-м, а затем во
время бомбежек, как и вся Нормандия, - отстраивается. Все здесь уживается
рядом: стройки, пустыри, новые трехэтажные дома из бетона, где первые этажи
занимают модные магазины, а рядом - бараки-времянки и старинные здания,
которые пощадила война: мэрия, кинотеатр Леруа, почта, павильоны рынка.
Церковь сгорела, и под нее отвели клуб, сохранившийся на площади по
соседству с мэрией: богослужения происходят на сцене, а люди сидят в партере
или на галерее, опоясывающей зал.
От центра лучами расходятся мощеные или крытые асфальтом улицы с
тротуарами и домами, сложенными из кирпича или камня, частными владениями,
которые прячутся за заборами и принадлежат нотариусам, врачам, директорам и
т.д. На некотором расстоянии друг от друга располагаются школы -
общедоступные и частные. Это уже не центр, но и не пригород. А дальше
тянутся окраины, жители которых, отправляясь в центр, говорят, что идут "в
город" или "в И." Между центром и этими кварталами нет четкой границы -
правда, здесь кончаются тротуары, больше старых глиняных мазанок (в две-три
комнаты, без водопровода, с туалетом во дворе и огородами), магазины
встречаются все реже, только традиционные "бакалея-кафе-уголь", появляются
уже и "поселки". Но всякий хорошо знает, что такое центр - туда не ходят за
покупками в шлепанцах или в рабочей спецовке. Чем дальше от центра, тем
меньше огороженных вилл и все больше домов с общими дворами. На краю города
дороги вовсе немощеные и во время дождя рытвины заполняются водой, а за
насыпью начинаются фермы - это уже деревня.
Квартал Кло-де-Пар тянется от центра до моста Кани, пролегая между улицей
Репюблик и кварталом Шан-де-Курс. Улица Кло-де-Пар, соединяющая центр с
Гаврским шоссе и мостом Кани - это и есть главная ось города. Лавка и кафе
моих родителей - в нижней части улицы (мы говорим, что "поднимаемся в
город") - на углу мощеного гравием переулка и улицы Репюблик. Я могу ходить
в свою частную школу в центр и по этой, и по параллельной улице Кло-де-Пар.
Хотя они совершенно непохожи. По улице Репюблик - широкой, асфальтированной,
с тротуарами от начала до конца, курсируют машины и автобусы в сторону
побережья и пляжей, что находятся от нас в двадцати пяти километрах. В ее
верхней части возвышаются шикарные виллы - но их владельцев никто даже в
глаза не видал. Гараж "Ситроена", дома, выходящие непосредственно на улицу,
открывшаяся в ее нижней части мастерская по ремонту велосипедов не нарушают
общего благообразия.
По правую руку, не доходя моста и ниже здания SNCF - два больших пруда, в одном - вода
черная, в другом - зеленая и затянутая тиной, между ними - узкая земляная
дорожка. Эти пруды, принадлежащие железной дороге - городское место смерти.
Женщины приходят сюда топиться даже с противоположного конца города.
Поскольку от улицы Репюблик пруды отгорожены насыпью и глухой изгородью, их
уже не причисляют к этой улице.
Улица Кло-де-Пар - узкая, кривая, без тротуаров, то скатывается под
горку, то круто сворачивает в сторону, движение на ней очень слабое - лишь
редкие трудяги катят вечером на велосипедах в сторону Гаврского шоссе. В
послеполуденные часы здесь царит тишина и доносятся отдаленные деревенские
звуки. Несколько вилл предпринимателей по соседству с их мастерскими,
множество старых невысоких домов, тесно прижатых друг к другу и заселенных
служащими и рабочими. Четыре узких непроезжих дороги соединяют улицу
Кло-де-Пар со старым кварталом Шан-де-Курс, который тянется до самого
ипподрома, над которым массивной громадой нависает здание богадельни. Это
квартал ветхих домишек с тенистыми садиками и заборами, сквозь которые редко
пробивается солнце - здесь живут самые "социально уязвимые" слои -
многодетные семьи и старушки. Улицу Репюблик от тропинок Шан-де-Курс
отделяют всего триста метров, но это совершенно два разных мира -
благополучия и нищеты, городских и сельских манер, простора и скученности.
Мир обеспеченных людей, о которых ничего не известно, и мир бедняков, о
которых известно все: какие они получают пособия, что едят и пьют, когда
ложатся спать.
Впервые, с неукоснительной точностью описать улицы моего детства, о
которых я позже никогда не задумывалась - значит выявить то негласное
социальное расслоение, которое они отражали. Ну разве это не святотатство!
Вместо нежных воспоминаний, сотканных из впечатлений, красок, образов (Ах,
вилла Эделин! Ах, голубая глициния Ах, заросли ежевики на Шан-де-Курс!), я
вычерчиваю жесткие линии, которые лишают их шарма, но обнажают истину, с
которой не спорит даже моя память: в 52-м мне было достаточно мимоходом
взглянуть на фасады домов, которые возвышались за зелеными лужайками с
гравиевыми дорожками, и мне тут же было ясно, что их обитатели - "не такие,
как мы".
"У нас" - это еще:

1) наш родной квартал,
2) тесно связанные между собой дом
И коммерция моих родителей.

"Бакалея-галантерея-кафе" занимают старый приземистый дом с
желто-коричневыми глиняными стенами и деревянными балками, к нему примыкает
двухэтажная кирпичная постройка более позднего времени, возведенная на
участке земли между улицами Репюблик и Кло-де-Пар. Мы обитаем в той части
дома, что выходит на улицу Кло-де-Пар, здесь живет и старый садовник,
которому позволено ходить через наш двор. В новой кирпичной постройке -
бакалейная лавка, а над ней - наша спальня. Входная дверь и одна из витрин
выходят на улицу Кло-де-Пар, вторая - смотрит на двор, через который
попадают в кафе, то есть в крестьянскую часть. Рядом с бакалеей - четыре
смежных помещения: кухня, кафе, погреб и сарайчик, который мы называем
"задней комнатой", окна всех комнат выходят во двор (кроме кухни, зажатой
между бакалеей и кафе). Ни одна из комнат первого этажа не предназначена для
личного пользования нашей семьи - даже кухня, через которую клиенты ходят из
бакалеи в кафе и обратно. Кафе не отделено от кухни дверью - это позволяет
родителям из кухни переговариваться с клиентами, а тем - слушать радио.
Винтовая лестница ведет из кухни на маленькую мансарду - слева от нее
спальня, справа - чердак. Там вместо ночного горшка у нас стоит ведро,
которым обычно пользуемся мы с матерью, а отец - только по ночам (днем он,
как и клиенты, ходит на двор в писсуар им служит бочка за деревянной
перегородкой). Туалетом в саду мы пользуемся только летом, а клиенты -
круглый год. В хорошую погоду я читаю и готовлю уроки в саду, все же
остальное время занимаюсь наверху, на лестничной площадке, освещенной
простой лампочкой. Оттуда сквозь решетку перил мне видно все, что происходит
внизу, а меня никто не видит.
Между домом и торговой частью - широкий двор с утрамбованной землей. За
лавкой и кафе - навес, а под ним - крольчатник, прачечная, туалет, курятник,
маленькая лужайка, заросшая травой.
(Помню, как я сижу на этой лужайке в предвечерний час в конце мая или
начале июня, еще до той сцены. Все уроки переделаны, в воздухе разлита
сладостная истома. Я размечталась о будущем. Как в спальне, когда во весь
голос распеваю свои любимые песенки "Мехико" и "Путешествие на Кубу",
которые манят меня в загадочную неизвестность.).
Когда мы возвращаемся из города, при виде нашей бакалейной лавки, слегка
выступающей вперед из общего ряда домов, мать не без шутливой гордости
говорит: "Ну вот и наш дворец".
Лавка и кафе круглый год открыты с семи утра до девяти вечера, без
перерыва, только по воскресеньям после полудня мы закрываемся на дневные
часы и вновь открываемся с шести вечера. Приливы и отливы клиентов, их
привычки и дневной распорядок определяют и нашу жизнь - работу кафе (мужской
части) и продуктовой лавки (женской части). Только после полудня постоянный
шум ненадолго стихает. Мать использует это время, чтобы застелить кровать,
помолиться, пришить пуговицу, отец копается в обширном огороде, который он
арендует неподалеку от нашего дома.
Почти все клиенты моих родителей обитают в нижних кварталах улиц
Кло-де-Пар и Репюблик, квартале Шан-де-Курс и полугородском, полусельском
районе, который пролегает за железнодорожной насыпью. В него входит и часть
Вервяного квартала - его назвали так из-за вервяной фабрики, где молодыми
работали и мои родители; после войны вместо нее открыли цех готового платья
и фабрику по производству клеток для птиц. Параллельно железнодорожному
полотну тут идет всего одна улица с фабричными строениями, переходящая в
пустырь, на котором хранятся сотни деревянных заготовок для будущих клеток.
Это наш семейный квартал: мать привезли сюда подростком, и она не покидала
его до замужества, один из ее братьев, две сестры и мать живут на этой улице
и по сей день. В доме, который занимают моя бабушка, одна из тетушек и ее
муж, когда-то размещались столовая и раздевалка вервяной фабрики: это барак
с пятью каморками и надстроенным этажом, здесь нет даже электричества, а пол
ходит ходуном и каждый шаг отдается во все доме. Ежегодно 1 января вся наша
семья собирается в комнате бабушки, взрослые за столом выпивают и поют, а
детей усаживают на кровать, стоящую у стены. Когда я была совсем маленькой,
мать водила меня навестить и поцеловать бабушку, после чего мы шли к дяде
Жозефу. У него мы с кузинами качались на гигантских качелях, подвешенных к
деревянным столбам, махали идущим в Гавр поездам или "задирали" местных
мальчишек. Мне кажется, в 52-м мы навещали родственников реже, чем в
предыдущие годы.
Спускаясь из центра в квартал Кло-де-Пар, а потом в Вервяной, из района
французского языка попадаешь в район, где говорят на смеси французского с
местным диалектом - пропорции того и другого зависят от возраста, ремесла и
тяги к самообразованию. Старики вроде моей бабушки изъясняются почти только
на диалекте, девушки, служащие в конторах, сохранили от диалекта лишь
интонацию и некоторые словечки. Все согласны, что этот ужасный диалект уже
давно устарел - даже те, кто никак не может от него отвыкнуть, пытаясь
оправдать себя тем, что "да, я знаю, как нужно говорить, но слова сами
срываются с языка". Говорить правильно - нелегко. Попробуй быстро вспомнить
нужные слова вместо тех, что сами просятся на язык. Да и произносить эти
правильные слова нужно более мягким и вкрадчивым голосом, словно
передвигаешь хрупкие безделушки. Большинство взрослых живет с уверенностью,
что "говорить по-французски" положено только молодым. У моего отца то и дело
вылетают привычные: "я имели", "я были". В ответ на мои замечания он тут же
поправляется: "мы были", произнося эти слова подчеркнуто громко и по слогам,
добавляя обычным тоном: "если тебе так хочется" давая тем самым понять, что
ему это совершенно безразлично, В 52-м я пишу на "хорошем французском", но
говорю "откуда-той ты идешь" и "обмываюсь" вместо "моюсь" - как и мои
родители, потому что живу с ними в одном мире. А его определяют правила
повседневной жизни, предписывающие, как подобает садиться, смеяться, брать
что-то в руки и как обращаться со своим телом.
Все эти навыки: как не потерять ни крошки во время еды и при этом
получить от нее максимальное удовольствие - припасать маленькие кусочки
хлеба возле тарелки, чтобы собрать соус; сдвигать горячее пюре на край
тарелки или дуть не него, чтобы остудить; наклонив тарелку, сливать в ложку
суп, оставшийся на донышке, или, взяв тарелку в руки, втягивать его в себя
до последней капли; быть чистоплотным, не расходуя слишком много воды:
использовать один тазик для лица, зубов и рук, а летом и для ног в летнюю
пору они пачкаются больше, чем обычно; носить немаркую одежду; хорошо
отработанными движениями убивать и разделывать домашних животных - глушить
кролика ударом кулака по голове за ушами; зажав цыпленка между ног, вонзать
раскрытые ножницы ему в горло и, положив утку на колоду, секачом отрубать ей
голову; молча выражать свое презрение пожимая плечами, или, повернувшись к
собеседнику спиной, звонко шлепнуть себя по ягодицам.
Я вспоминаю бытовые жесты, характерные для женщин: подносить раскаленный
утюг к щеке, чтобы ощутить идущий от него жар; опускаться на четвереньки,
вытирая пол; раздвигать колени, собирая в подол корм для кроликов; вечерами
нюхать снятые чулки и штанишки; и для мужчин: плевать на ладони, берясь за
лопату; закладывать сигарету за ухо; садиться верхом на стул; щелкать ножом
и прятать его в карман.
Вспоминаю вежливые обороты:
"Будьте!" "Садитесь, за это платить не надо!"
Словосочетания, непостижимым образом связующие тело с будущим, с природой
и со всем остальным светом: если выпала ресница - загадай желание; звенит в
левом ухе - кто-то о тебе хорошо отзывается; мозоль болит - к дождю.
Угрозы, которые любовным или суровым тоном адресуют детям:
Я тебе уши отрежу!
Ну-ка спускайся, а то шею сверну!
Прибаутки, высмеивающие проявления любви:
Люби нас, но ходи мимо!
От собачьих нежностей - только блохи! и т.д.
Покрытые пылью развалины и послевоенные стройки, черно-белые фильмы и
скучные школьные учебники, мрачного цвета куртки и пальто - мир 52-го года
видится мне серым и унылым, как бывшие государства Восточной Европы. Но ведь
и в ту пору цвели розы, ломоносы и глицинии, обвивающие оконные решетки, и
тогда носили синие платья с красным узором, как моя мать. Стены нашего кафе
были оклеены обоями в розовый цветочек. И в то роковое воскресенье тоже
светило солнце. В этом немногословном и живущем по суровым канонам мире
начало дня, вечера и смену времен года возвещают лишь нарушающие тишину
хорошо знакомые звуки, связанные с жизнедеятельностью местных обитателей:
колокол приютской часовни, по которому просыпаются и ложатся спать старики;
гудок текстильной фабрики; шум машин в базарный день; лай собак и глухой
стук заступа по весне.
Неделя складывается из дней, а каждый день знаменателен местным или
семейным обрядом и популярной радиопередачей. Понедельник - день тяжелый, в
понедельник доедают вчерашний обед и вчерашний хлеб, а по станции
"Радио-Люксембург" слушают "Радио-крючок". Вторник - день стирки и "Королевы
на один день", среда базарный день, в кинотеатре Леруа вывешивают афишу
нового фильма, а по радио слушают "Квит или дубль". Четверг - день отдыха и
новый выпуск "Лизетт". Пятница рыбный день, суббота - уборка и мытье головы.
Воскресенье - обедня в церкви - главное событие дня, подчиняющее себе все
остальное; смена носильного белья. Это день обновок, пирожных и прочих
маленьких "радостей", день исполнения долга и удовольствий.
И всю неделю подряд, каждый вечер, в семь двадцать - радиопередача "Семья
Дюратон".
А жизнь складывается из череды лет, и всему приходит свое время: первого
причастия и первых наручных часов; первого перманента для девочек и первого
костюма для мальчиков; первых месячных и права носить чулки; первого бокала
вина за семейным обедом, первой сигареты, права оставаться среди взрослых,
когда рассказывают фривольные истории; первой работы и первой вечеринки,
права "выходить" и развлекаться по вечерам; воинской службы; неприличных
фильмов; женитьбы и детей; черной одежды; отхода от дел; смерти.
И не нужно ни о чем размышлять, все свершается по давно заведенному
порядку.
Люди обожают предаваться воспоминаниям. Каждый рассказ начинается с
непременного: "А вот до войны..." или "Во время войны..." Ни одно семейное
или дружеское сборище не обходится без воспоминаний о поражении, оккупации и
бомбардировках, каждый присутствующий старается внести свою лепту в рассказ
о той эпохе, вспоминая пережитую им панику или ужас, холодную зиму 42-го,
брюкву, которой тогда кормились, и воздушные тревоги, старательно изображая
при этом гул снижающегося бомбардировщика. Более лирические рассказы о
массовой панике и бегстве завершаются неизменными фразами: "Если снова будет
война, я уж теперь с места не сдвинусь", или "Упаси, Господи, пережить такое
еще раз". Традиционные перепалки вспыхивают между отравленными газами во
время войны 1914-го года и военнопленными 39-45 годов, которых обвиняют в
трусости.
И все без конца обсуждают "прогресс" как непреодолимую силу, которой
невозможно и бесполезно сопротивляться и которая наступает со всех сторон,
вторгаясь в жизнь: пластик, нейлоновые чулки, шариковые ручки, мотороллер
"Веспа", суп в пакетиках, да еще это всеобщее образование.
В двенадцать лет я жила по законам и правилам этого мира, не подозревая,
что можно жить иначе.
Родители почитали святым делом наказывать и муштровать непослушных детей.
Допускались все виды наказаний - от "затрещины" до "порки". Это вовсе не
означало, что родители отличались особой злобностью или жестокосердием -
важно было лишь не переступить меру и вознаградить ребенка в другом случае.
Как часто, рассказывая о проступке своего отпрыска и суровом наказании,
которому он был подвергнут, родитель гордо признавался: "Еще немного, и он
бы уже не встал!" То есть и проучил как следует, и удержался вовремя, не
доводя дело до роковых последствий. Опасаясь, что "я уже не встану", мой
отец ни разу не поднял на меня руку и даже никогда не бранил меня, уступая
эту роль матери: "Грязнуля! Дрянь! Ну погоди, жизнь тебе покажет!"
Все пристально следили за всеми. Каждый жаждал знать, как живут другие
чтобы было о чем посудачить, но свою жизнь при этом держали под замком, дабы
не давать поводов для сплетен. Сложная стратегия, сутью которой было "умение
вытянуть как можно больше из других, не обронив при этом ни одного лишнего
словечка". Любимейшее развлечение того времени себя показать и людей
посмотреть. Ради этого ходили в кино, а вечерами шли на вокзал встречать
поезда. Если где-то собиралась толпа, к ней нужно было тут же
присоединиться. Праздничное шествие, велогонки, всякое зрелище радовало как
повод потолкаться среди людей, а потом долго рассказывать, кто тут был и с
кем. Чужое поведение вызывало жгучее любопытство. Люди старались не
пропустить ни одного брошенного невзначай взгляда, разгадывать тайные мотивы
каждого поступка, а затем, накапливая и анализируя свои наблюдения, сочиняли
истории чужих жизней - коллективный роман, в который все вносили свою лепту:
кто фразу, кто - деталь, чтобы потом, встретившись во время застолья или в
магазине, подвести окончательный итог: "Вот этот человек стоящий", а "этот
недорогого стоит".
Во время таких разговоров каждый факт, поступок или жест подвергали
строгой оценке, исходя из привычных представлений о "добре" и "зле": что
дозволено и даже положено, а что совершенно недопустимо. Всеобщее
неодобрение вызывали разведенные, коммунисты, супружеские пары, живущие в
гражданском браке, матери-одиночки, пьющие женщины, нерадивые хозяйки,
женщины, которых стригли наголо после Освобождения и др. Более
сдержанно осуждали девушек, забеременевших до свадьбы, мужчин,
развлекающихся в кафе (хотя развлекаться было позволительно только детям и
молодым холостякам), и мужское поведение как таковое. Дружно восхваляли
усердие в работе, прощая за него прочие недостатки: "Пьет, но трудяга".
Здоровье почитали неотъемлемым свойством, данным человеку от природы, и в
словах "она все здоровье потеряла" звучало не только сочувствие, но и
осуждение. Заболел - сам виноват, не сумел уберечься от судьбы. И очень
неохотно признавали за соседями право на серьезное недомогание, подозревая
их в желании поплакаться.
В любых россказнях непременно всплывали какие-нибудь ужасы - как
предостережение от несчастий, которые поджидают на каждом шагу, хотя ни у
кого не было твердой уверенности, что можно уберечься от болезни или
несчастного случая. Ввернув какую-нибудь зловещую деталь, создавали жуткую и
незабываемую картину: "Она уселась на двух гадюк" или "у него в голове кость
гниет". В любую, самую мирную историю обязательно вкрадывалась смертельная
опасность: дети безмятежно играли с блестящим предметом, а это оказался
"осколок снаряда" и т.д.
Чувствительные, принимающие все близко к сердцу люди вызывали удивление и
любопытство. Куда больше уважения внушало горделивое утверждение: "А я и
глазом не моргнул".
Людей ценили за общительность. Приличествовало быть простым, прямодушным
и учтивым. Незыблемому правилу вежливо приветствовать друг друга при встрече
не подчинялись только "несмышленые" дети и "грубияны" рабочие. Стоило
кому-то возлюбить одиночество и он тут же рисковал прослыть "медведем". Жить
одному (презрение холостякам и старым девам!), ни с кем не разговаривать -
значит, не подчиняться человеческому предназначению: "Живут как дикари!" Да
еще демонстративно не интересоваться самым интересным - чужой жизнью. То
есть нарушать извечный обычай.
При этом все дружно недолюбливали чересчур назойливых людей, которые
дневали и ночевали у друзей и соседей: о гордости тоже не пристало забывать.
Превыше всего ценилась учтивость: она служила главным мерилом
общественного мнения. Учтивость, в частности, предписывала: за обед
воздавать обедом и за подарок - подарком; строго соблюдать старшинство в
новогодних поздравлениях; не беспокоить людей, заявляясь в гости без
предупреждения и надоедая бесцеремонными расспросами; не обижать отказом
принять приглашение или попробовать предложенный бисквит и т.д.
Правила вежливости требовали быть учтивым, не проявляя при этом
любопытства: проходя по общему двору, не полагалось заглядывать в чужие дома
- не потому, что не хочется туда заглянуть, а потому что чужое любопытство
не должно быть замечено. Взаимные приветствия во время уличной встречи:
поздоровались с вами или нет, и если да, то с какой интонацией - сдержанно
или сердечно, замедлили шаг, чтобы пожать руку или буркнули что-то на ходу
все эти нюансы придирчиво анализировали: "Он, видно, меня не заметил", юн,
должно быть, спешил". Люди не прощали тех, кто пренебрегал окружающими: "Да
он ни на кого не смотрит!"
Но в семьях - между мужем и женой, родителями и детьми - вежливость и
прочие церемонии казались совершенно излишними и даже вызывали недоверие как
признаки затаенной злобы и лицемерия. Грубость, ожесточение, перебранки были
самым привычным делом в семейных отношениях.
Быть, как все - вот главная задача и всеобщий идеал. Оригинальность
воспринимали как эксцентричность и даже чокнутость. Всех собак нашего
квартала звали Мике или Боби.
В кафе-бакалее наша жизнь протекает на глазах у людей, которых мы
называем клиентами. Они видят, как мы едим, ходим к службе, а я - в школу,
слышат, как мы моемся в углу кухни, справляем нужду в ведро.
Постоянная жизнь на виду у посторонних обязывает нас вести себя прилично
(не ругаться, не произносить бранных слов и не отзываться дурно о других),
не выражать вслух своих чувств - ни гнева, ни горя, утаивать все, что может
вызвать зависть, любопытство или стать поводом для сплетен. Мы многое знаем
о наших клиентах, источниках их существования и образе жизни, но негласное
правило требует, чтобы они не знали о нас ничего или как можно меньше. Итак,
"на людях" ни в коем случае нельзя проговориться, сколько заплачено за
ботинки, жаловаться на боли в животе или рассказывать о хороших отметках,
полученных в школе - отсюда привычка торопливо прикрывать тряпкой торт и
прятать бутылку вина под стол, если пожаловал неожиданный клиент. А для
семейных ссор выбирать время, когда все клиенты расходятся по домам. Иначе
что о нас подумают?
Среди жизненных правил, обеспечивающих коммерческое процветание,
некоторые касались меня: громко и четко здороваться, входя в магазин или
кафе; всегда первой здороваться при встрече с клиентами; не передавать им
задевающие их сплетни, никогда не говорить ничего дурного о клиентах и
других торговцах; никому не называть сумму дневной выручки; не воображать и
не выставляться.
Мне хорошо известно, что ожидает мою семью, если я осмелюсь хоть в чем-то
нарушить этот кодекс: "Мы из-за тебя всех клиентов потеряем, а там и вовсе
разоримся".
Припоминая законы того мира, в котором я жила в свои двенадцать лет, я
испытываю странное ощущение - будто стала невесомой и парю в замкнутом
пространстве, как бывает у меня во сне. В памяти всплывают непонятные и
тяжеловесные слова, похожие на камни, которые невозможно сдвинуть с места.
Бесцветные и полностью утратившие тот смысл, который дает им словарь.
Закостеневшие и не волнующие воображение. В эти слова, неразрывно связанные
с предметами и людьми моего детства, я уже не могу вдохнуть жизнь. Свод
законов, и ничего больше.
В 52-м году мою фантазию будили совсем другие слова - "Королева
Голконды", "Вечерний бульвар" , ice-cream, pampa. С
годами они не обрели тяжеловесности булыжников, а сохранили легкость и
экзотичность той поры, когда означали для меня что-то неизведанное и
загадочное. А как меня сводили с ума эти определения из женских романов
(если вид, то непременно гордый, а тон угрюмый, спесивый, высокопарный,
саркастический, резкий), которые я никак не могла соотнести ни с одним
реальным персонажем из моего окружения. Мне кажется, я всю жизнь так и пишу
усвоенным мною в детстве сухим языком, не обогащая его со временем новыми
словами и синтаксисом, которые в ту пору мне были просто недоступны. Я
никогда не познаю волшебной силы метафор и наслаждения от стилистических
изысков.
В нашем обиходе почти не было слов для выражения чувств. "Я был
дурак-дураком", - говорили, когда обманывались в своих ожиданиях, или: "Я
чуть не сгибла", так выражали сожаление о недоеденном пирожном и печаль по
умершему жениху. Да вот еще свихнуться. Язык чувств мне открывали песни
Луиса Мариано и Тино Росси, сентиментальные романы со счастливым концом
Делли и романы, которые из номера в номер публиковали журналы "Пти эко дела
мод" и "Ла ей ан флер".




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1096 сек.