Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Женский роман

Анни Эрно - Обыкновенная страсть

Скачать Анни Эрно - Обыкновенная страсть


***

Моя мать усердно выполняет религиозные догмы и предписания этой школы.
Несколько раз в неделю она ходит к службе, а зимой - и к вечерне, никогда не
пропускает великопостной проповеди и крестного хода в страстную пятницу.
Религиозные праздники и обряды смолоду представляются ей благоприятным
поводом, чтобы нарядиться во все лучшее и выйти в приличное общество. С
раннего детства она и меня начала приобщать к своим выходам в свет (помню,
как мы долго брели по Гаврскому шоссе, чтобы поклониться Булонской
Богоматери ), вовлекать во всевозможные шествия или паломничество в собор
Нотр-Дам-де-Бонсекур, как если бы зазывала меня на прогулку в лес. После
полудня, когда клиенты расходятся, она поднимается наверх, чтобы преклонить
колени перед распятием, которое висит над кроватью. Спальню, которую я делю
с родителями, украшают также оправленные в рамочки фотографии святой Терезы
из Лизье, святой образ и гравюра, изображающая Сакре-Кер, а на камине две
фигурки Пресвятой Девы - одна из алебастра, а вторая покрыта особой
оранжевой краской, светящейся в темноте. Вечером, уже в кроватях, мы с
матерью по очереди читаем молитвы, которые я по утрам читаю в школе. По
пятницам мы никогда не едим мясного: ни бифштексов, ни копченостей. За все
лето мы только раз выбираемся всей семьей в однодневное путешествие на
автобусе - чтобы совершить паломничество в Лизье, поучаствовать там в
богослужении, причаститься, а затем посетить дом в Бюиссоне, где родилась
святая.
Сразу после войны мать в одиночку совершила паломничество в Лурд, чтобы
возблагодарить Пресвятую Деву, защитившую нас во время бомбардировок.
Для матери религия - это то, что возвышает человека, как и знания,
культура, хорошее воспитание. Возвышение - за недостатком образования -
начинается с исправного посещения церковных служб, слушания проповедей, это
помогает развивать ум. Тут она явно нарушает суровые предписания частной
школы и, в частности, ее запреты в области чтения (она приобретает и читает
бесчисленные романы и журналы, которые дает потом читать и мне). Мать
отвергает также призывы к самопожертвованию и слепому повиновению, как не
способствующие преуспеянию. Она не очень-то верит в пользу от деятельности
религиозных объединений и "Крестоносцев", в необходимость уделять
религиозным дисциплинам больше времени, чем счету и орфографии. Религия
должна лишь способствовать образованию, но не подменять его. Она будет
недовольна, если я стану монахиней это разрушит ее надежды, связанные с моим
будущим.
Мою мать - как коммерсантку - совершенно не волнует проблема обращения
всего мира в истинную веру, она позволяет себе лишь ласково пожурить
соседских девушек за то, что они не ходят к службе.
Религиозные взгляды моей матери, натуры страстной и честолюбивой,
сложились под влиянием ее фабричного прошлого и нынешней профессии
коммерсантки. Религия для нее это: соблюдение религиозных обрядов, умение
использовать козырную карту благочестия для достижения материального
благосостояния; признак избранничества, выделяющий се из остального
семейства и большинства клиенток нашего квартала; социальный протест и
стремление доказать этим зазнавшимся буржуазкам из городского центра, что
бывшая фабричная работница может превзойти их своей набожностью и щедростью
пожертвований, которыми она одаряет церковь; достойное обрамление для жажды
совершенства и самореализации, частью которых является и мое будущее.
Боюсь, что эта непосильная задача рассказать, какую роль в
действительности играла религия в жизни матери. В 52-м году она сама была
для меня религией. Она предъявляла мне требования еще более суровые, чем в
частной школе. Она непрестанно твердила, что я должна брать пример (с той
или иной девочки, которая отличалась вежливостью, любезностью и
прилежанием), но не перенимать чужие недостатки. Я только и слышала: "Покажи
пример" (учтивости, трудолюбия, хорошего поведения и т.д.) И еще: "Что о
тебе подумают?"
Журналы, романы и книги из "Зеленой библиотеки", которые она дает мне
читать, не противоречат предписаниям частной школы. Все они отвечают
строжайшему требованию - читать можно только такую литературу, которая не
способна оказать пагубного воздействия: журналы "Вейе де шомьер", "Пти эко
де ла мод", романы Делли и Макса дю Везита. Надпись, украшающая обложки
некоторых изданий: "Книга награждена премией Французской Академии" -
подтверждает, что их моральная ценность чуть ли не превышает художественную.
В двенадцать лет я уже обладаю первыми книжками из пятнадцатитомной серии
"Брижит" Берты Бернаж. В форме дневника в ней рассказывается вся жизнь ее
героини Брижит - невесты, новобрачной, матери семейства и бабушки. К
окончанию школы у меня соберется уже полный комплект. В предисловии к книге
"Юность Брижит" автор пишет:

Брижит сомневается и ошибается, но всегда возвращается на путь
истинны(...), потому что наша история - правдива. А благородная и светлая
душа, укреплению которой способствуют положительные примеры, мудрое
наставничество, здоровая наследственность и христианское послушание, может
подвергаться соблазну "поступать, как другие" и жертвовать долгом ради у
довольствия, но в конце концов, чего бы это ни стоило, такая душа изберет
долг. (...) Настоящая французская женщина всегда и неизменно будет любить
свой очаг и свою страну. И усердно молиться Богу.

Брижит - наилучший образец молодой девушки, скромной, презирающей земные
блага - и это в мире, где люди имеют гостиные с роялями, посещают теннисные
корты, выставки, чайные салоны в Булонском лесу. В мире Брижит родители
никогда не ссорятся. Одновременно эта книга превозносит совершенные законы
христианской морали и совершенство буржуазного образа жизни .
(Подобные истории казались мне более реалистичными, чем, скажем, книги
Диккенса, ведь они рисовали передо мной вполне правдоподобную судьбу: любовь
замужество - дети. Значит, реалистично то, что возможно?
В то время как я зачитывалась "Юностью Брижит" и "Рабыней или королевой"
Делли, смотрела фильм "Не так глуп" с Бурвилем, в книжных магазинах
продавались "Святой Жене" Сартра, "Реквием невинных" Калаферта, а в театре
шли "Стулья" Ионеско. Эти две культуры по сей день существуют для меня
совершенно раздельно.).
Мой отец читает только местную ежедневную газету и никогда не рассуждает
на религиозные темы, отпуская лишь раздраженные замечания по поводу
материнской набожности: "Ну, что ты в этой церкви забыла? Интересно, что ты
там рассказываешь своему кюре?" Еще он любит шутить по поводу безбрачия
священников. Мать пропускает его шутки мимо ушей - как глупости, недостойные
ответа. Он выдерживает только половину воскресной обедни, стоя поближе к
выходу, чтобы проще было улизнуть. И как самую тяжкую повинность, он
откладывает "свою пасху" до Фомина воскресенья - крайний срок, когда можно
исповедаться и причаститься, не впадая в смертный грех. Мать не требует от
него большего - хотя бы этот минимум, призванный обеспечить ему спасение.
Вечерами он не молится вместе с нами, притворяясь спящим. Чуждый настоящей
религиозности, а значит и стремления возвыситься, отец не может быть в семье
главным.
Но как и для матери, наивысший авторитет для него - это частная школа:
"Что скажут в пансионе, если увидят, что ты делаешь, как разговариваешь?" и
т.д.
И еще: "Ты же не хочешь, чтобы о тебе плохо подумали в школе?"

***

Вот они - эти законы и правила двух замкнутых мирков, в которых протекало
мое детство. Я припомнила язык и местный говор, с помощью которых постигала
себя и свое окружение. И ни в одном из этих миров не могу отыскать места для
той воскресной сцены, что произошла в июне между родителями.
Ни в одном из этих миров нельзя было даже заикнуться об этой сцене.
Мы выпали из круга приличных людей, которые не пьют, не дерутся и
аккуратно одеваются, собираясь в город. Отныне я могла каждую осень
наряжаться в новую блузку, получать в подарок дорогостоящий молитвенник,
быть первой по всем предметам и усердно молиться, но все равно отличалась от
своих одноклассниц. Я видела то, что не подобает видеть. Я знала то, что
статус частной школы не позволял знать невинной девочке. Это неумолимо
сталкивало меня на дно - в тот мир насилия, пьянства и безумия, что служил
пищей для стольких рассказов, которые завершались неизменным вздохом:
"Ах, лучше бы мне этого не видеть!"
Я стала недостойна частной школы, ее безупречности и совершенства. В мою
жизнь вошел стыд.
Самое ужасное при этом - уверенность, что только ты так мучаешься от
стыда.
Экзамен, проводимый у нас епархиальным советом, я сдавала в
полубеспамятном состоянии и получила лишь "хорошо", неприятно удивив м-ль Л.
Это было 18 июня, в первую же среду после того воскресенья.
А в воскресенье 22 июня я участвовала, как и в предыдущем году, в
празднике христианской молодежи в Руане. Поздним вечером автобус развозил
учениц по домам. М-ль Л, взялась проводить домой девочек, живших в моем
квартале. Было около часа ночи. Я постучала в дверь нашей бакалейной лавки.
После долгого ожидания, в лавке, наконец, зажегся свет, и в освещенном
дверном проеме появилась мать - всклокоченная, полусонная, в мятой ночной
рубашке, с грязными пятнами на подоле. Когда мы с ней ночью мочились, то
подтирались рубашкой. М-ль Л. и две-три девочки умолкли на полуслове. Мать
буркнула: "Добрый вечер", - ей никто не ответил. Я юркнула в лавку и
захлопнула за собой дверь, чтобы прервать эту сцену. Впервые в жизни я
взглянула на мать глазами частной школы. Эту сцену, которая совершенно
несоизмерима с тем днем, когда отец хотел убить мать, я все же воспринимаю
как его продолжение. Словно выставив напоказ полуприкрытое, неопрятное тело
и грязноватую рубашку моей матери, мы обнажили нашу подлинную суть и наш
образ жизни.
(Естественно, мне и в голову не приходила такая простая мысль, что будь у
моей матери халат и набрось она его поверх рубашки, девочки с учительницей
из частной школы не замерли бы от изумления, а я не запомнила бы на всю
жизнь этот вечер. Но в нашей среде халат и пеньюар считались признаками
роскоши - смешными и ненужными предметами для женщин, которые, встав с
постели, тут же берутся за работу. Унаследовав свое миропонимание от среды,
где не знают, что такое халат, могла ли я прожить, не изведав чувства
стыда.).
По-моему, все, что происходило затем в то лето, лишь подтверждало горькую
истину: "такое возможно только у нас".
В начале июля от закупорки сосудов умерла моя бабушка. Ее смерть оставила
меня совершенно безучастной. Прошло всего десять дней, и в Вервяном квартале
подрались наши родственники - один из моих кузенов, который только что
женился, и его тетка, сестра моей матери, жившая в доме бабушки. Прямо на
улице, на глазах у всего квартала, подстрекаемый криками своего отца -
дядюшки Жозефа, восседавшего на откосе, кузен жестоко избил собственную
тетку. Вся в крови и синяках - она пришла искать защиты в нашу бакалейную
лавку. Мать повела ее в полицейский участок и к врачу. (Несколько месяцев
спустя дело это будет слушаться в суде.).
В то лето я целый месяц мучилась насморком и кашлем. К тому же у меня
наглухо заложило правое ухо. У нас не было принято вызывать врача из-за
таких пустяков, как летний насморк. Я не слышала собственного голоса, а
чужие доносились, как сквозь вату. Я старалась ни с кем не разговаривать. И
не сомневалась, что оглохла на всю жизнь.
Да, вот что еще стряслось в июле, примерно в те же дни, что и драка в
Вервяном квартале. Как-то вечером, когда кафе было уже закрыто, а мы все
сидели за обеденным столом, я стала ныть, что у моих очков погнулись дужки.
Вдруг мать вырвала очки, которые я вертела в руках, и с бранью швырнула их
наземь. Стекла вдребезги разлетелись. Помню только общий ор, в который
слились родительские попреки и мои рыдания. И ощущение бездны, в которую
низвергается наша семья: "Может, мы и вправду сошли с ума!"
Стыд - это еще и панический страх, что теперь с вами может случиться все,
что угодно - вы покатились по наклонной плоскости и до конца жизни обречены
сгорать от стыда.
Через какое-то время после смерти бабушки и избиения тетушки мы с матерью
поехали автобусом на один день покупаться в море, как бывало и раньше. Из
дома она вышла и вернулась в трауре и только на пляже переоделась в синее
платье с красно-желтыми узорами: "чтобы не сплетничали в И." На сделанном ею
фотоснимке, который был порван или потерян лет двадцать спустя, я стояла по
колено в воде, на фоне Эгюий и заставы Аваль. Выпрямив спину и опустив руки
по швам, я поджала живот и выпятила несуществующую грудь, обтянутую вязаным
купальником.
Зимой мать записала меня с отцом в турпоездку, организуемую городской
автостанцией. В программу входило посещение Лурда, а по дороге - осмотр
местных достопримечательностей - Рокамадура, бездны Падирак и пр., и
возвращение через три-четыре дня в Нормандию уже другим маршрутом через
Биарриц, Бордо, замки Луары. Пришла и наша очередь с отцом съездить в Лурд.
Во второй половине августа, в день отъезда, мы встали очень рано - было еще
темно. И на улице Репюблик долго ждали автобуса, который сначала должен был
забрать туристов в маленьком приморском городке. Мы ехали целый день, сделав
только две остановки - утром в кафе Дре, а в полдень в ресторане на берегу
речки Луаре, в Оливе. Зарядил непрерывный дождь, и за окном все слилось в
серую массу. Утром, в кафе Дре, я поцарапала палец, отламывая кусочек
сахара, чтобы угостить собаку. Теперь палец воспалился. Чем ниже мы
спускались к югу, тем сильнее тосковала я по дому. Мне казалось - я уже
никогда не увижу мать. Кроме фабриканта сухарей и его жены мы в нашей группе
никого не знали. Поздно вечером наш автобус прибыл в Лимож, в отель
"Модерн". Мы с отцом обедали за отдельным столом, посреди ресторана.
Стесняясь официантов, мы ели в полном молчании. В непривычной обстановке мы
оробели.
На протяжении всего путешествия люди сохраняли за собой в автобусе места,
занятые в день отъезда (поэтому мне было легко всех запомнить). В первом
ряду справа, перед нами, сидели две девушки из семьи городского ювелира. За
нами - вдова, землевладелица, с тринадцатилетней дочкой - пансионеркой
частной религиозной школы в Руане. В следующем ряду овдовевшая почтовая
служащая на пенсии, тоже из Руана. Дальше - учительница младших классов из
светской школы, незамужняя, толстая, в коричневом пальто и сандалетах. В
первом ряду слева фабрикант сухарей с женой, затем - супружеская пара
торговцев тканями и модными товарами из приморского городка, молодые жены
двух водителей автобусов, три супружеские пары фермеров. Впервые в жизни нам
выпала возможность десять дней тесно общаться с незнакомыми людьми, которые
за исключением водителей автобуса - были из более приличного круга, чем мы.
В последующие дня я уже меньше скучала по дому. И с радостью открывала
горы и неожиданную для Нормандии жару, мне нравилось есть в ресторанах в
полдень и вечером, ну, и конечно, спать в отелях. А какая роскошь умываться
в настоящей ванной комнате с холодной и горячей водой! Я пришла к выводу - и
буду думать так, пока не покину родительский дом, - что "в отеле лучше, чем
дома", и это лишний раз подтверждало нашу принадлежность к низам. В каждом
новом городе мне не терпелось увидеть наш гостиничный номер. Я могла
просиживать в нем часами, ничего не делая - только бы находиться там, и все.
А у отца все, напротив, вызывало раздражение. В пути обрывистая дорога и
водитель занимали его куда больше, чем окружающий пейзаж. Он плохо переносил
ежедневные ночевки на новом месте. По-настоящему его интересовала только
еда, и он подозрительно оглядывал каждую тарелку, особенно если подавали
незнакомое нам блюдо, придирчиво оценивая вкус и качество самых обычных
продуктов - хлеба и картошки, которую он и сам выращивал в огороде. Когда мы
осматривали церкви и замки, отец с мученическим видом держался в хвосте,
давая мне понять, что терпит все это только ради меня. Он чувствовал себя не
в своей тарелке - оторванный от привычной деятельности и привычной компании.
Он немного повеселел, когда подружился с бывшей почтовой служащей,
фабрикантом сухарей и торговцем модных товаров - по роду своей деятельности
более разговорчивыми, чем остальные члены группы, к тому же их сближали
общие интересы, налоги и т.д., несмотря на бросающиеся в глаза различия -
достаточно было взглянуть на белые руки наших попутчиков. Все они были
старше моего отца - как и ему, им не улыбалось до изнеможения шагать под
солнцем. Они подолгу засиживались за столом. Вздыхали по поводу местной
засухи, подсчитывали, сколько месяцев не было дождя, обсуждали южный акцент
и все, что было не так, как у нас, да еще это громкое преступление в Люре .
В нашей группе была девочка тринадцати лет - всего на год старше меня -
по имени Элизабет. Она тоже училась в религиозной школе, хотя и в пятом
классе. Мне, естественно, хотелось с ней подружиться. Мы были с ней одного
роста, но под корсажем у нее выступала уже развившаяся грудка, и ее можно
было принять за девушку. В первый же день я с удовольствием отметила, что у
нас с ней одинаковые темно-синие плиссированные юбки и похожие пиджачки - у
нее красный, а у меня - оранжевый. Я не раз пыталась заговорить с ней, но
она лишь молча улыбалась в ответ, как и ее мать, сверкавшая золотыми зубами
- та тоже ни разу не перемолвилась словом с моим отцом. Как-то я надела юбку
с блузкой от формы, которая осталась у меня после участия в спортивном
празднике. Эта девочка спросила: "Так ты участвовала в молодежном
празднике?" Я с гордостью ответила "да", приняв ее фразу, произнесенную с
широкой улыбкой, за начало дружеской близости. Но тут же поняла, что на
самом деле означает ее странная интонация: "Тебе, видно, нечего надеть,
кроме спортивной формы?"
Как-то раз до меня случайно долетели слова, произнесенные женщиной из
нашей группы: "Вот будет красавица!" Я не сразу поняла, что она имеет в виду
не меня, а Элизабет.
Нечего было и думать о том, чтобы заговорить с девушками из ювелирного
магазина. Я еще не доросла, чтобы общаться на равных с девушками, у которых
уже были самые настоящие женские тела - я все еще оставалась долговязым, но
плоскогрудым и неуклюжим ребенком.
В Лурде на меня напала странная болезнь. Дома, горы, природа - все начало
плыть у меня перед глазами. Когда я сидела в ресторане отеля, передо мной
точно также "плыла" стена дома на противоположной стороне улицы.
Неподвижность сохраняли только закрытые со всех сторон комнаты. Я решила,
что заболела на всю жизнь и ничего не сказала об этом отцу. Проснувшись
утром, я спешила проверить, остановился мир вокруг меня или нет. По-моему, в
Биаррице все, наконец, вошло в норму.
Мы с отцом не могли пропустить ни одного обряда из тех, что нам поручила
исполнить мать. Факельное шествие, служба и песнопение под открытым небом и
палящим солнцем, когда я чуть не потеряла сознание, и какая-то женщина
уступила мне свой складной стульчик, моление в чудодейственном гроте. Сейчас
мне трудно сказать, испытала ли я восторг в этих местах, которые приводили в
экстаз всю нашу католическую школу и мою мать. Никакого волнения я не
запомнила. Помню только скуку да пасмурное утро, когда мы ехали вдоль
горного потока.
Вместе с группой мы побывали в крепости, гротах Бетарама , осмотрели панораму местности
времен Бернадет Субирус , выставленную в круглом здании. Не считая
бывшей почтовой служащей, мы были единственными, кто не поехал на водопад
"Цирк Гаварни" и на Испанский мост. Эти экскурсии не входили в стоимость
путешествия, а отец, ясное дело, не прихватил с собой лишних денег. (Помню,
в какой ужас поверг его счет за коньяк, выпитый с двумя коммерсантами на
террасе кафе в Биаррице.).
Откровенно говоря, мы мало что узнали во время этой поездки. У нас еще не
было привычки путешествовать.
Осматривая достопримечательности, девушки из ювелирного магазина, то и
дело заглядывали в путеводитель. И они все время жевали, доставая из пляжных
сумок шоколад и печенье. А мы с отцом - кроме бутылки с мятной и сладкой
настойкой на спирту - ничего не взяли с собой из дома съестного, полагая,
что это не принято. Из обуви у меня были с собой только белые туфли,
купленные для церемонии обновления обета. Они очень быстро загрязнились.
Мать не дала мне никакого средства для их отбеливания. Нам и в голову не
приходило, что его можно купить, словно в чужом городе не было магазинов.
Вечером, в Лурде, увидев обувь, выстроившуюся в ряд перед номерами, я
выставила и свои туфли. Утром они были такие же грязные, как и накануне, и
отец посмеялся надо мной: "Что я тебе говорил! За это нужно платить." Но для
нас это было немыслимо.
Мы купили только памятные медали и почтовые открытки, чтобы послать их
матери, родственникам, знакомым. За все время - ни одной газеты, только раз
купили "Канар аншене" . Местные ежедневные
газеты ничего не писали о нашем крае.
У меня не было с собой ни купальника, ни шорт. Поэтому по пляжу в
Биаррице, среди голых тел в бикини, мы бродили одетые и в обуви.
И еще я запомнила, как в Биаррице на террасе большого кафе отец принялся
рассказывать сальный анекдот о кюре, который я уже слышала от него дома. Все
натужно смеялись.
На обратном пути мне запомнились три сценки.
Во время остановки на рыжем глинистом плато с выгоревшей травой,
возможно, в Оверне, я присела в ямке, подальше от группы, чтобы облегчить
желудок. И вдруг меня поражает мысль, что я оставлю частицу себя в месте,
куда, скорее всего, уже никогда не вернусь. Очень скоро, завтра я буду уже
далеко, а моя частица еще много дней, до самой зимы, будет лежать здесь, на
этом пустынном плато.
Или вот на лестнице замка Блуа . Отец простудился и непрерывно кашляет. Его кашель,
гулко отдающийся под сводами замка, заглушает голос гида. Отец намеренно
отстает от группы, которая поднялась уже на верхнюю площадку лестницы. Я
возвращаюсь и жду его - скрепя сердце.
Вечером, накануне возвращения домой, мы остановились в Type и обедали в
ресторане, который был весь в зеркалах и сверкал огнями - ресторане для
состоятельной и элегантной публики. Мы с отцом сидели в конце общего стола,
вместе с группой. Официанты обходили нас стороной, мы долго дожидались
каждого блюда. Рядом с нами, за отдельным столиком, сидели загорелая девочка
14-15-ти лет, в платье с большим вырезом, и немолодой мужчина, наверное, ее
отец. Они беседовали и смеялись, свободно и непринужденно, не обращая ни на
кого внимания. Девочка лакомилась густым молоком из стеклянного горшочка -
только несколько лет спустя я узнаю, что это - йогурт, в ту пору еще
неизвестный в наших краях. Напротив висело зеркало, и я увидела в нем себя -
унылую, бледную, в очках, молча сидевшую рядом с отцом, который смотрит в
пустоту. Я видела, какая пропасть отделяет меня от той девочки, но не знала,
что нужно сделать, чтобы стать на нее похожей.
С несвойственной отцу злостью он начал бранить этот ресторан, где нам
подали пюре из "кормовой" картошки - белое и безвкусное. Потом он будет еще
несколько недель сердито поминать этот обед и картошку, которой "кормят
свиней". Хотя на самом деле отцу хотелось сказать совсем иное: "Вот где,
наконец, до меня дошло, почему нас так презирают эти официанты ведь мы с
тобой - не шикарные клиенты, что заказывают себе блюда по меню".
После каждой из этих сценок, что запали мне тогда в душу, меня так и
подмывает, по моему обыкновению, заключить:
"в тот день я открыла" или "я заметила, что", но подобные слова
предполагают четкое понимание пережитых ситуаций. А у меня связано с ними
только чувство стыда, вытеснявшее все прочие чувства и мысли. Но от этого
никуда не спрятаться - я испытала это тяжкое бремя уничижения. Это и есть
последняя истина.
Только она и роднит девочку 52-го года с женщиной, которая пишет эти
строки.
Кроме Бордо, Тура и Лиможа, я никогда не возвращалась в те места, где мы
побывали во время путешествия.
Ярче всего мне запомнилась сцена в ресторане Тура. Когда я писала книгу
об отце, она все время стояла у меня перед глазами, безжалостно напоминая о
существовании двух разных миров и нашей принадлежности к низшему из них.
Возможно, та роковая воскресная сцена только хронологически связана с
путешествием, но можно ли утверждать, что она не повлияла на обостренное
восприятие более поздней ресторанной сцены и что последовательность чисто
случайна.
Вернувшись домой, я только и думала, что об этом путешествии. Я
переносилась мыслями в гостиничные номера, в ресторан, на улицы солнечных
городов. Я узнала, что существует и другой мир - необозримый, где
ослепительно светит солнце, а в комнатах рукомойники с горячей водой, где
девочки беседуют с отцами - совсем как в романах. Мы были из другого мира. И
возразить тут было нечего.
Кажется, в то лето я и придумала игру в "идеальный день" - своеобразный
обряд, которому я стала предаваться, начитавшись романов и прочих
материалов, публиковавшихся в "Пти эко де ла мод" - из всех журналов, что мы
покупали, в нем было больше всего рекламы. Каждый раз эта игра повторялась.
Я воображала себя юной девушкой, которая одна живет в огромном и прекрасном
доме (другой вариант: одна снимает комнату в Париже). С помощью препаратов,
которые на все лады воспевали в журнале, я лепила свое тело и внешность,
красивые зубы (зубная паста "Жибс"), алые и чувственные губы (помада
"Поцелуй"), стройный силуэт (эластичный пояс, размер X) и т.д. Я наряжалась
в платья и костюмы, рассылаемые по каталогу, а мебель в мой дом доставляли
из "Галери Барбес". Я училась на курсах, которые, если верить рекламе
Универсальной школы, открывали передо мной блистательные перспективы
трудоустройства. Питалась я только продуктами, замечательные свойства
которых восхваляла реклама: паштетами, маргарином "Астра". Я с огромным
наслаждением ваяла себя, питаясь только превозносимыми журналом продуктами.
Я неторопливо следила за их "раскруткой" и, сопоставляя рекламные картинки,
придумывала свой очередной "идеальный день". Просыпалась я, к примеру, в
постели от фирмы "Левитан", на завтрак пила горячий шоколад "Банания", свою
"шикарную шевелюру" укладывала с помощью геля "Витапуант", училась заочно на
курсах, чтобы стать медсестрой или представительницей службы социальной
помощи. Каждую неделю в нашем доме появлялся свежий номер журнала, полный
новых рекламных объявлений, и стимулировал мою игру, которая, в отличие от
воображаемых приключений, навеваемых чтением романов, была очень активной и
возбуждающей - ведь свое будущее я строила с помощью реально существовавших
вещей. Огорчало только, что никак не удавалось продумать свой "идеальный
день" с самого утра до позднего вечера.
Этой игрой я наслаждалась в тайне от всех и мне даже в голову не
приходило, что ею может увлекаться кто-то еще.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1003 сек.