Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Философия

Кант Иммануил - Основы метафизики нравственности

Скачать Кант Иммануил - Основы метафизики нравственности



В-третьих, что касается случайного (вменяемого в заслугу) долга по
отношению к самому себе, то недостаточно, чтобы поступок не противоречил в
нашем лице человечеству как цели самой по себе; он должен также быть с этим
согласован. В человечестве есть ведь задатки большего совершенства,
принадлежащие к числу целей природы в отношении человечества,
[представленного] в нашем субъекте; пренебрежение ими, конечно, совместимо
с сохранением человечества как цели самой по себе, но не совместимо с
содействием этой цели.

В-четвертых, что касается вменяемого в заслугу долга по отношению к другим,
то цель природы, имеющаяся у всех людей,- их собственное счастье. Хотя,
конечно, человечество могло бы существовать, если бы никто ничем не
способствовал счастью других, но при этом умышленно ничего бы от него не
отнимал, однако если бы каждый человек не стремился содействовать
осуществлению целей других, насколько это зависит от него, то это было бы
негативным, а не положительным соответствием с [идеей] человечества как
цели самой по себе. Ведь если это представление должно оказать на меня все
свое действие, то цели субъекта, который сам по себе есть цель, должны
быть, насколько возможно, также и моими целями.

Этот принцип человечества и каждого разумного естества вообще как цели
самой по себе (которое составляет высшее ограничивающее условие свободы
поступков каждого человека) взят не из опыта, во-первых, в силу своей
всеобщности, так как этот принцип распространяется на все разумные существа
вообще, никакой же опыт не достаточен для того, чтобы как-то располагать
ею; во-вторых, потому что в нем человечество представлено не как цель
человека (субъективно), т. е. как предмет, который действительно само собой
делается целью, а как объективная цель, которая в качестве закона должна
составлять высшее ограничивающее условие всех субъективных целей, каковы бы
они ни были, стало быть, должна возникать из чистого разума. А именно
основание всякого практического законодательства объективно лежит в правиле
и форме всеобщности, которая (согласно первому принципу) и придает ему
характер закона (во всяком случае закона природы), субъективно же-в цели;
но субъект всех целей - это каждое разумное существо как цель сама по себе
(согласно второму принципу); отсюда следует третий практический принцип
воли как высшее условие согласия ее со всеобщим практическим разумом: идея
воли каждого разумного существа как воли, устанавливающей всеобщие законы.

По этому принципу будут отвергнуты все максимы, несовместимые с собственным
всеобщим законодательством воли. Воля, следовательно, должна быть не просто
подчинена закону, а подчинена ему так, чтобы она рассматривалась также как
самой себе законодательствующая и именно лишь поэтому как подчиненная
закону (творцом которого она может считать самое себя).

Императивы, согласно тому как они были нами раньше представлены, а именно
всеобщей, подобной естественному порядку законосообразности поступков или
всеобщего превосходства разумных существ как целей самих по себе,
исключали, правда, из своего повелевающего значения всякую примесь
какого-нибудь интереса как мотива как раз потому, что они были представлены
категорическими; но они были только приняты как категорические, потому что
нам необходимо было принять такого рода императивы, если мы хотели уяснять
понятие долга. Но что имеются практические положения, повелевающие
категорически,- это само по себе не могло быть доказано, как это вообще не
может быть сделано в настоящем разделе даже и теперь; впрочем, кое-что
все-таки могло бы быть сделано, а именно отказ от всякого интереса при
волении из чувства долга как специфический признак категорического
императива, отличающий его от гипотетического, мог быть показан в самом
императиве через какое-то заключающееся в нем определение; это и делается в
разбираемой теперь третьей формуле принципа, а именно в идее воли каждого
разумного существа как воли, устанавливающей всеобщие законы.

В самом деле, если мы мыслим такую волю, то хотя воля, подчиненная законам,
и может еще быть связана с этим законом посредством какого-то интереса,
однако воля, которая сама есть высшая законодательница, тем самым уже не
может зависеть от какого-нибудь интереса; ведь такая зависимая воля сама
нуждалась бы еще в другом законе, который ограничил бы интерес ее себялюбия
условием пригодности быть всеобщим законом.

Таким образом, принцип воли каждого человека как воли, всеми своими
максимами устанавливающей всеобщие законы, если он вообще правильный,
вполне подходил бы для категорического императива благодаря тому, что как
раз из-за идеи всеобщего законодательства он не основывается ни на каком
интересе и, следовательно, среди всех возможных императивов один только
может быть безусловным; или, обратив предложение, лучше сказать так: если
имеется категорический императив (т. е. закон для воли каждого разумного
существа), то он может только предписывать совершать все, исходя из максимы
своей воли как такой, которая могла бы также иметь предметом самое себя как
волю, устанавливающую всеобщие законы; в самом деле, только в таком случае
практический принцип и императив, которому воля повинуется, безусловен,
потому что он не может иметь в основе никакого интереса.

Нас не удивит теперь, почему должны были оказаться неудачными решительно
все предпринимавшиеся до сих пор попытки найти принцип нравственности. Все
понимали, что человек своим долгом связан с законом, но не догадывались,
что он подчинен только своему собственному и тем не менее всеобщему
законодательству и что он обязан поступать, лишь сообразуясь со своей
собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие законы согласно цели
природы. В самом деле, если его представляли себе только подчиненным закону
(каков бы он ни был), то закон должен был заключать в себе какой-нибудь
интерес как приманку или принуждение, так как он не возникал как закон из
его воли, а что-то другое заставляло его волю поступать определенным
образом согласно закону. Но из-за такого совершенно необходимого вывода все
усилия, направленные к тому, чтобы найти высшее основание долга, были
тщетны. В самом деле, таким путем находили не долг, а только необходимость
поступка из какого-нибудь интереса. Последний мог быть собственным или
чужим интересом. Но тогда императив должен был всегда быть обусловленным и
не мог годиться в качестве морального веления. Я буду называть это
основоположение принципом автономии воли в противоположность каждому
другому принципу, который я причисляю поэтому к гетерономии.

Понятие каждого разумного существа, обязанного смотреть на себя как на
устанавливающее через все максимы своей воли всеобщие законы, чтобы с этой
точки зрения судить о самом себе и о своих поступках, приводит к другому
связанному с ним очень плодотворному понятию, а именно к понятию царства
целей.

Под царством же я понимаю систематическую связь между различными разумными
существами через общие им законы. А так как законы определяют цели согласно
своей общезначимости, то, если отвлечься от индивидуальных различий между
разумными существами, равно как и от всего содержания их частных целей,
можно мыслить целое всех целей (и разумных существ как целей самих по себе,
и собственных целей, которые каждое из них может ставить самому себе) в
систематической связи, т. е. царство целей, которое возможно согласно
вышеуказанным принципам.

В самом деле, все разумные существа подчинены закону, по которому каждое из
них должно обращаться с самим собой и со всеми другими не только как со
средством, но также как с целью самой по себе. Но отсюда и возникает
систематическая связь разумных существ через общие им объективные законы,
т. е. царство, которое, благодаря тому что эти законы имеют ввиду как раз
отношение этих существ друг к другу как целей и средств, может быть названо
царством целей (которое, конечно, есть лишь идеал). Но разумное существо
принадлежит к царству целей как член, если оно хотя и устанавливает в этом
} царстве всеобщие законы, но и само подчинено этим законам. Оно
принадлежит к нему как глава, если как законодательствующее оно не
подчинено воле другого. Разумное существо всегда должно рассматривать себя
как законодательствующее в возможном благодаря свободе воли царстве целей,
чем бы оно ни было - членом или главой. Однако место главы оно может
удержать за собой не просто благодаря максиме своей воли, а только в том
случае, если оно совершенно независимое существо без потребностей и без
ограничения своей способности, адекватной воле.

Моральность состоит, таким образом, в отношении всякого поступка к
законодательству, благодаря чему только и возможно царство целей. Но
необходимо, чтобы это законодательство всегда было налицо в самом разумном
существе и могло возникать из его воли, принцип которой, следовательно,
таков: совершать каждый поступок не иначе как по такой максиме, которая
могла бы служить всеобщим законом, и, следовательно, только так, чтобы воля
благодаря своей максиме могла рассматривать самое себя также как
устанавливающую всеобщие законы. Если же максимы уже не по своей природе
необходимо согласны с этим объективным принципом разумных существ как
устанавливающих всеобщие законы, то необходимость действования по этому
принципу называется практическим принуждением, т. е. долгом. Долг
принадлежит не главе в царстве целей, а каждому члену, и притом всем в
одинаковой мере.

Практическая необходимость поступать согласно этому принципу, т. е. долг,
покоится вовсе не на чувствах, побуждениях и склонностях, а только на
отношении разумных существ друг к другу, когда воля разумного существа
должна рассматриваться также как законодательствующая, так как иначе
разумное существо не могло бы мыслить долг в качестве цели самой по себе.
Таким образом, разум относит каждую максиму воли как устанавливающей
всеобщее законодательство ко всякой другой воле и также ко всякому поступку
по отношению к самому себе, и притом не в силу какой-нибудь другой
практической побудительной причины и не ради будущей выгоды, а исходя из
идеи достоинства разумного существа, повинующегося только тому закону,
какой оно в то же время само себе дает.

В царстве целей все имеет или цену, или достоинство. То, что имеет цену,
может быть заменено также в чем-то другим как эквивалентом; чтоб выше
всякой цены, стало быть не допускает никакого эквивалента, то обладает
достоинством.

То, что имеет отношение к общим человеческим склонностям и потребностям,
имеет рыночную цену; то, что и без наличия потребности соответствует
определенному вкусу, т. е. удовольствию от одной лишь бесцельной игры наших
душевных сил, имеет определяемую аффектом цену (Affectionspreis); а то, что
составляет условие, при котором только и возможно, чтобы нечто было целью
самой по себе, имеет не только относительную ценность, т. е. цену, но и
внутреннюю ценность, т. е. достоинство.

Моральность же есть условие, при котором только и возможно, чтобы разумное
существо было целью самой по себе, так как только благодаря ей можно быть
законодательствующим членом в царстве целей. Таким образом, только
нравственность и человечество, поскольку оно к ней способно, обладают
достоинством. Умение (Geschicklichkeit) и прилежание в труде имеют рыночную
цену; остроумие, живое воображение и веселость - определяемую аффектом
цену; верность же обещанию, благоволение из принципов (не из инстинкта)
имеют внутреннюю ценность. Природа, так же как умение (Kunst), не содержит
ничего, что при отсутствии их могло бы их заменить; ведь их ценность
состоит не в результатах, которые из них возникают, не в выгоде и пользе,
которую они создают, а в убеждениях, т. е. максимах воли, которые готовы
таким именно образом проявиться в поступках, хотя бы и не увенчались
успехом. Эти поступки и не нуждаются ни в какой рекомендации какого-нибудь
субъективного расположения или вкуса для того, чтобы смотреть на них с
непосредственной благосклонностью и удовольствием, ни в каком
непосредственном влечении или ощущении их; они показывают волю, которая их
совершает, как предмет непосредственного уважения, при этом нет
необходимости ни в чем, кроме разума, чтобы потребовать их от воли, а не
выманить их у нее (последнее к тому же противоречило бы понятию долга).
Таким образом, эта оценка показывает нам ценность такого образа мыслей как
достоинство и ставит достоинство бесконечно выше всякой цены, которую
совершенно нельзя сравнивать с ней, не посягая как бы на его святость.




 
 
Страница сгенерировалась за 5.1852 сек.