| |
|
 |
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ДЕВУШКИ
Глава 1
Я остановился на набережной, у самой воды, и смотрел в ее залитое огнями
мрачное зеркало. У меня возникло знакомое многим желание прыгнуть в этот
бесконечный поток, волнение которого передавалось и мне, влекло к себе.
Желание, окрашенное одной особенностью: я хотел броситься туда с чугунным
грузом, привязанным к шее.
Вот только еще одно обстоятельство было: в детстве я едва не утонул
однажды в большом, глубоком бассейне, куда нырнул, чтобы восхитить друзей.
Я напряженно вспоминал о том ужасном чувстве, которое охватило меня,
когда я тонул... Мысли мои стали тогда мелькать, как кадры в старом кино...
Я почувствовал во рту, захлебываясь водой, сладковатый вкус смерти и, что
еще хуже, в конце концов смирился со смертью... Воспоминание это было таким
неприятным, что теперь я колебался.
***
Я выплюнул в воду окурок, который сосал минут уже двадцать... И он
закачался на волне... Нет, конечно, нет, только не сегодня! Мне не хватало
смелости для этого шага.
Я отошел от искушавшей меня воды. Ночь была тихая и нежная. В небе
дымящейся речкой проплывали облака.
Я покинул порт и вышел на белую дорогу на берегу моря.
По одной ее стороне росли лавры, по другой начинался пляж.
Я шел неуверенной походкой, руки в карманах, мучаясь от переполнявшей
меня безысходности. Мне казалось, что ничто не может хоть когда-нибудь
остановить мое угрюмое шествие в тени высоких деревьев. Путь мой будет также
вечен, как неотступный шум моря.
Внезапно дорогу осветили две фары. Я отступил в сторону лавров, чтобы
дать проехать машине по этой узкой дороге, но она ехала так тихо, будто
сопровождала похоронную процессию. Я подумал, что водитель заблудился и
спросит сейчас у меня дорогу. А я ведь не имел никакого представления о том
месте, где находился.
Автомобиль остановился возле меня, открылась дверца. За рулем была
женщина. Я услышал тонкий запах духов.
- Куда вы идете?
Голос был спокойный, немного холодный. Вопрос меня ошеломил. Женщина
должна была видеть мое лицо, и я улыбнулся, чтобы не выглядеть глупо.
- Я гуляю. Ночь такая лунная.
- А не хотите прокатиться со мной? Жесткий тон насторожил меня. Могу вас
уверить, что никогда еще я не чувствовал себя таким растерянным.
- С вами? - пробормотал я. Я заметил, что лицо у нее бледное. Пальцы
нервно постукивали по рулю.
- Со мной!
То, что я испытал в этот момент, мало походило на страх. Это было нечто
большее... И все же я сел в автомобиль и захлопнул дверцу.
Машина была огромная, американская, комфортабельная, как дворец. Я
попробовал рассмотреть женщину, но голова ее была обмотана шелковым платком.
Тем не менее, я заметил, что она стройна. На ней было белое платье без
рукавов.
Машина тихо тронулась с места. Я чуть было не спросил у незнакомки, куда
мы едем, но подумал, что выглядел бы при этом не в лучшем свете, и предпочел
молчать и ждать продолжения событий.
Машина шла по дороге, как шлюпка скользит по тихой воде. Несколько минут
мы проехали не обменявшись ни словом. Но видно было, женщина прекрасно
знает, куда мы едем. Достигнув конца дороги, она замедлила и свернула в
сторону, на дорогу совсем уже узкую и погруженную во мрак. Это был какой-то
тупик, ведущий к ограде частного особняка, сейчас, пожалуй, безлюдного.
Незнакомка остановила автомобиль в самом темном месте, потом повернулась ко
мне лицом. Я отдал бы все, что угодно, чтобы рассмотреть ее черты, но даже
если бы на ее лоб и щеки не был насунут этот платок, то все равно это было
бы невозможно: темнота вокруг нас была почти непроглядная, сгустись она еще
немного - и можно было бы подумать, что мы находимся в туннеле.
Тишина в машине была почти мертвая, слышался только едва различимый шум,
природу которого я не мог определить. Когда я понял, что это, она уже
расстегнула на платье спереди все пуговицы и раздвинула края платья в
стороны. У меня было такое впечатление, что она располовинила его, словно
какой-нибудь плод... Под платьем ничего не было.
Наконец-то до меня дошло, чего ждала она от меня. Удивление и страх
исчезли. Я положил руки на ее груди, нашел губами ее рот. И тут словно
завязалась дикая борьба зверей. Она пробовала защищаться, отбивалась, но я
уже был в таком состоянии, что потребовалось бы пятнадцать решительно
настроенных парней, чтобы помешать мне распластать эту шлюху на сиденье ее
автомобиля.
После было непродолжительное забытье, мы пробовали отдышаться. Первой
пришла в себя она... Она выпрямилась, быстро застегнула платье на мокром от
пота теле - и вскоре уже машина рванулась с места назад.
Когда автомобиль выехал на дорогу, она велела мне выйти.
Я не поверил своим ушам:
- Как?
- Спускайся, грязный негодяй! Живо!
- Без шуток, вам не кажется, что со мной не стоит вести себя так?
Я ведь только что доказал ей, что я самец в силе, и что я могу владеть и
собой, и ситуацией.
Тогда я услышал, как что-то щелкнуло, и понял, что она что-то достает из
своей сумочки. Этим "что-то" оказался револьвер. Он так и блестел в темноте.
- Спускайся!
- Ну, если вы настаиваете... - пробормотал я и открыл дверцу.
Но вместо того, чтобы спокойно выйти из автомобиля, я резко развернулся и
ударил ее запястьем по руке, в которой был револьвер. Он упал на заднее
сиденье. Девица яростно вскрикнула. Я сжал ее подбородок рукой. Глаза ее
дико сверкали гневом.
- Слушай, красотка, если ты будешь так чудить, я вряд ли буду в восторге,
ты меня поняла?
Затем я внезапно успокоился, отпустил девицу и вышел из машины. Пяткой с
силой закрыл дверцу... Машина рванулась вперед. И тут мне пришла идея
запомнить номер. Он был несложный: 98 TU 6.
Я сел на мокрый песок. Огни машины отдалялись.
***
Назавтра я встал рано. Проснувшись, я подумал, не сном ли было
произошедшее со мной ночью. Но больно уж точными были воспоминания - после
снов такие не остаются. Я принял душ, напевая песню, - ночное похождение
возвратило мне вкус к жизни.
Кислая мина на лице у владельца отеля не ухудшила мое настроение. Вот уже
три дня подряд он потрясал чуть ли не перед моим носом неоплаченным счетом,
и вот уже три дня я рассказывал ему о трудностях с пересылкой денег.
В конце концов я вряд ли был у него первым клиентом, которого выпотрошило
казино. Если не быть хотя бы немного философом, то лучше не содержать отель
на Лазурном Берегу!
Отделавшись от хозяина и, конечно, чего только ему не наобещав, я
направился в полицейский комиссариат. Море было еще более голубое, чем в
предыдущие дни, воздух полнился запахами цветов, пьянил.
Комиссариат пустовал. Два инспектора в рубашках без пиджаков болтали о
футболе, сидя за пыльным, грязным столом.
Напрасно я пытался привлечь к себе их внимание тихим покашливанием. Я уже
почти извелся, прежде чем они занялись мной.
Тот из них, что был помоложе, загорелый здоровяк с квадратной челюстью,
подошел ко мне с видом человека, решительно настроенного не удовлетворить
просьбу, какой бы она ни была.
- Что вы хотите? - чуть ли не прошамкал он. Мне пришлось сердечно
улыбнуться.
- Я представляю страховое общество.
- А! Ну и что?
- Меня вот что к вам привело. Один наш клиент... - Я снизил тон и принял
почтительный вид. - Влиятельный политический деятель, вы понимаете, что я
хочу сказать?..
Он совершенно ничего не понимал, но все же заинтересовался.
- Один наш клиент, понимаете, - повторил я, - припарковался на стоянке,
где положено, а ему помяли зад машины...
- Нашли чем удивить! - оценил историю полицейский.
- Я не жду от вас прямого ответа. Свидетель запомнил номер машины,
которая нанесла повреждение. Но он не совсем уверен, что правильно прочитал
номер. Я потихоньку веду расследование...
- Я подмигнул. - В жизни весь вопрос в сноровке. В правильной расстановке
пальцев на музыкальном инструменте. Вы в вашей профессии должны знать в этом
толк, я не ошибся?
Мое предисловие весьма польстило ему:
- Так что же вы хотите?
- Адрес владельца автомашины 98 TU 6, если это возможно... Он задумался.
- А это Приморские Альпы, это... Подождите, я позвоню сейчас в префектуру
Ниццы...
- Вы очень любезны, господин инспектор. Вот так все и началось.
Приношу искреннюю благодарность доктору Алену Бомбару
за благожелательное отношение ко мне и моей работе,
ценные советы и предоставленную документацию
1. ГОРОД
Альдо не стал втискиваться в переполненный лифт, а скатился вниз по
лестнице и выскочил из подъезда.
Воздух был густым и липким, как кисель. Над городом висел плотный
туман. Солнечный свет растекался во мгле, раздражая глаза отсутствием тени
и красок. Стоял май, май без цветов и птиц. Альдо, сколько помнил себя,
всегда видел над головой затянутое свинцовыми тучами небо, оно лишь бывало
темнее или светлее - в зависимости от времени года.
Зеваки фланировали по главной улице между почтамтом и вокзалом,
топтались на площади перед собором. Улица издавна называлась Прямой;
каждый новый мэр считал своим долгом присвоить какой-то ее части имя
очередного генерала или писателя, но для горожан она по-прежнему
оставалась Прямой, никто кроме приезжих не обращал внимания на
многочисленные таблички. Тротуары были забиты людьми, машины ползли
черепашьим шагом. На перекрестке возле почтамта бурлила толпа больше
обычного. Альдо с любопытством подошел ближе.
- Что происходит?
Никто не ответил. Поработав локтями, юноша протолкнулся вперед. Трое
рабочих заканчивали установку нового автомата - полированного стального
цилиндра с рядом круглых отверстий, похожих на иллюминаторы. Цилиндр
венчал рекламный щиток:
ЖИВИТЕЛЬНЫЙ ВОЗДУХ!
Если вы устали, если вас мучит головная боль,
если вам стало плохо, сделайте глоток
ЖИВИТЕЛЬНОГО ВОЗДУХА! ЖИВИТЕЛЬНЫЙ ВОЗДУХ
вернет вам бодрость и хорошее настроение!
Ниже в красной рамке помещалась инструкция:
1. Прижмите лицо к краям отверстия, соответствующего вашему росту, и
опустите в щель две монеты. Автомат выделит порцию кислорода, достаточную,
чтобы сделать четыре глубоких вдоха.
2. Закройте глаза и дышите.
Проверив работу устройства, один из рабочих повернулся к толпе:
- Все, можете попробовать...
Лысый толстяк, сочтя, что обращение адресовано ему, устремился к
цилиндру.
- Говорят, такие же штуковины установят возле вокзала и напротив нового
кинотеатра, - заметил кто-то.
- Давно пора! В столице их уже не меньше, чем конфетных автоматов, -
раздалось в ответ.
- Наконец-то новинка добралась до провинции!
Подавленный увиденным, Альдо выбрался из толпы и побрел дальше, не
заметив, как миновал окраины.
Альдо и любил, и ненавидел город. Тот тянулся вдоль узкой долины,
рассеченной руслом Риу. Говорили, когда-то река кипела серебром форели.
Бедная Риу! Теперь она четырежды в день меняла цвет. По утрам в нее
стекали отработанные воды доменного производства, и река становилась
коричневой. В полдень она синела от стоков химических заводов, потом
становилась ярко-красной, а вечером по ней плыла белая пена, которую
извергала фабрика картофельных хлопьев. Только в дни забастовок река
обретала естественный черный цвет. В эту клоаку город окунал фасады своих
серых домов, жители которых никогда не открывали окон, чтобы спастись от
зловония.
Из заводских труб тянулись шлейфы густого дыма. Он слизал все живое
вокруг, обнажив черную землю и каменистые холмы.
Пять лет назад - Альдо хорошо помнил те дни, ему тогда было двенадцать
- вдруг погасли домны: ведь пламени тоже нужен кислород... Чтобы снова
разжечь печи, были воздвигнуты две высоченные трубы, которые пронзили
пелену туч и принялись заглатывать воздух из заоблачной выси...
- А как же мы? - возмутился кое-кто из горожан. - Можно ли дышать
воздухом, который так беден кислородом, что даже не поддерживает горения?
Эти события помогли Альдо многое осознать. И не только ему.
Когда поборники чистоты воды и воздуха подали голос, их обвинили во
всех смертных грехах, заклеймили ретроградами и после травли в печати
прозвали "занудами". Конференции и мирные манифестации были запрещены, из
университетов изгнали ученых, озабоченных будущим своих сограждан.
Конечно, не только ученые понимали, что реки стали непригодными для
жизни, а океаны превратились в сливные ямы. Но стоило ли волноваться: ведь
опреснители с избытком обеспечивали водой всех! Необратимая агония
Средиземного моря почти никого не насторожила, как, впрочем, и гибель
других морей.
И только там, где у власти стояли проницательные политики,
прислушивались к голосам экологов.
Через какое-то время на особо "грязных" предприятиях стали происходить
непонятные аварии; виновников, как правило, не удавалось обнаружить. Тогда
предприниматели ввели на заводах вооруженную охрану. Охранники объявили
"занудам" беспощадную войну; в помощники себе они вербовали тех молодых
людей, кто жил не задумываясь, а преуспеть хотел любой ценой. Эти молодцы
провозгласили себя борцами за технический прогресс и присвоили себе модную
кличку "чумазые".
Темная лента ограды была едва различима сквозь окна директорской башни,
высившейся над заводом, словно средневековая цитадель.
- Проклятое местечко! - пробормотал Коль, пытаясь протереть стекло
тыльной стороной руки.
Напрасный труд: коричневая пленка, скрадывавшая детали пейзажа,
находилась снаружи. Впрочем, и в столице, откуда он прибыл, стекла были не
чище. И здесь и там их приходилось мыть каждое утро...
Пьер Коль, молодой частный детектив, направленный сыскным агентством в
этот провинциальный городишко, считал, что ему подложили свинью: вместо
обещанного сложного расследования - слежка за горсткой пустых болтунов, по
большей части детей! Как тут проявишь себя?!
- А вот и дело! - в кабинет с толстой папкой в руках вошел Адольф
Мейлон, президент-директор концерна "Химические и металлургические заводы
Риу".
Пьер Коль, плохо скрывая досаду, уселся в кресло напротив директорского
стола.
- Подведем итоги, - начал Мейлон. - У "зануд" в городе две группы. В
одну входят взрослые, в другую - подростки и даже дети. Первая использует
в своей деятельности вторую. Обратного не наблюдалось, по крайней мере до
сегодняшнего дня...
- Если я правильно понял, вместе с ребятишками их всего человек сорок?
- Ребятишками? Недели две назад один из этих "ребятишек" нанес мне
визит: похоже, он у них заводила... Должен заметить, требуется немалое
мужество, чтобы в одиночку явиться к воротам завода, зная, что такое наша
охрана. Я согласился его выслушать. Мне всегда импонировали смельчаки, и
этот не обманул ожиданий - живой, умный, энергичный. Перспективный
паренек... Сможет принести пользу нашему делу, конечно, когда повзрослеет
и отбросит заблуждения юности. Нам нужны люди такой закваски! Короче
говоря, парень отчитал меня и вручил петицию, под которой стояло с
полсотни подписей. В ней излагались требование ко всем промышленникам
долины немедленно приступить к очистке отработанных вод и дымов...
Казалось бы, какие тут могут быть особые основания для беспокойства? Ан
нет! Вам смешно? В первый момент я тоже рассмеялся. А проводив паренька до
двери, тут же обзвонил своих коллег... И сегодня мне уже не до смеха!
- Чем опасен болтун без аудитории?
- В том-то и дело, что аудитория у них есть, правда, небольшая - ведь
тревоги необоснованы... Крайне нежелательно, чтобы к их словам начали
прислушиваться. Недавно в одном городе на западе страны речи подобного
ретрограда аплодировало более двух тысяч человек!
- Мне ничего об этом не известно!
- Естественно. Мы не сообщаем о такого рода событиях. Эти люди боятся
тени, тени своей собственной цивилизации, а страх, как известно,
заразителен. Надо пресечь упаднические настроения! Я намерен предотвратить
их конференцию, где должен выступить один заезжий эколог - этот уже
посерьезнее наших "зануд". Слух о такой конференции носится в воздухе...
Кто ее готовит? Как? Где? Когда она состоится? Вот вопросы, на которые я
хотел бы получить скорейший ответ. Отчасти поэтому я и обратился в ваше
агентство.
- Отчасти? Имеются и другие причины?
- Да. Меня беспокоит преподаватель лицея, некий Клод Паскье. Его
непременно следует обезвредить.
- Что вы имеете в виду?
- Клод Паскье - душа "зануд". До его приезда группы попросту не
существовало. Взрослые относятся к нему с уважением, молодежь боготворит.
Он преподает физику и химию, его слушают, ему подчиняются, ему
подражают... Если он уедет из города, "зануды", лишившись сильной
поддержки, быстро наделают глупостей и в конце концов сникнут... Найдите
хороший повод выгнать его из лицея или добиться перевода в другое место!
Начальник нашей заводской охраны Грамон подозревает, что Паскье использует
лицейское оборудование для проведения частных анализов воды и воздуха, а
это категорически запрещено. Поищите в этом направлении... Вас здесь никто
не знает, и вам легче будет проследить за "занудами".
Мейлон протянул детективу папку.
- На каждого "зануду", будь то взрослый или ребенок, заведена карточка.
Анкетные данные, фотография, семья, адрес, привычки, оценка нанимателей,
школьные успехи... Короче говоря, все! С документами обращайтесь
осторожно, я собрал их с большим трудом благодаря связям в Центральной
картотеке... В папке имеется еще один список - так называемых "чумазых".
Если вам понадобится помощь, можете опереться на этих молодых людей!
Зачастую именно они поставляют нам самую ценную информацию. Но особенно им
не доверяйте: никогда не знаешь, где у детей кончается вражда и начинается
дружба... И еще: если кто-то заинтересуется вашей деятельностью,
отрекомендуйтесь фоторепортером "Эклер дю Риу". Повесьте на шею камеру...
- Но я ничего не смыслю в фотографии!
- Неважно. Вам почти не придется снимать. В этой газетенке мне
принадлежит контрольный пакет акций. Я предупрежу редактора...
- Хорошо. Еще один вопрос. Где я могу в случае надобности встретиться с
вами?
- Здесь лучше не появляться... Можете мне звонить... Вы играете в
теннис?
- Играю.
- Превосходно! По субботам я в клубе. Корт номер три. Запомните! Там
есть старый кирпичный домик; он уцелел со времени старых угольных
разработок и когда-то служил раздевалкой. Я всегда пользуюсь им. Там тихо,
никакой сутолоки. Надо будет, приходите туда.
Альдо нетерпеливым жестом отбросил со лба прядь черных волос и двинулся
дальше.
Это был высокий, стройный энергичный паренек с живыми темными глазами.
Девушек, как правило, не оставляло равнодушными его обаяние, а он словно и
не замечал, какие чувства рождал в их сердцах. Ведь у него была Леа...
Леа, которая сейчас ждала его в конце Верхней дороги.
Альдо ускорил шаг. Не опоздать бы! Он сбежал по склону, оставив слева
Черные земли, и вскоре оказался у Расщелин - трех глубоких оврагов,
которые пересекала крутая насыпь бывшей железной дороги. Рельсы здесь
давно были сняты, а путевой балласт называли Верхней дорогой. Километром
дальше, на краю серой равнины в небо вонзалась изъеденная ржавчиной стрела
шлагбаума - там когда-то находился переезд.
По шоссе нервно расхаживала высокая девушка в синем комбинезоне.
- Леа! Эге-гей! Леа! - закричал Альдо.
Девушка обернулась на голос. Ее лицо освещали лучистые глаза, на ветру
бились длинные светлые волосы. Тонкую талию стягивал широкий кожаный пояс.
- Альдо! Наконец-то! Я уже не знала, что и думать! Он вот-вот
появится...
- Я все же надеялся, что тебе повезет...
- Увы! Охранник в проходной не желал ничего слушать и вытолкал меня.
- Ну что ж, господину директору придется встретиться с нами под
открытым небом! Вперед!
Мейлон ездил этой узкой дорогой без малого сорок лет несколько раз на
день и знал на ней каждую выбоину. Во времена его молодости она была
местом воскресных прогулок горожан - дорога уходила из города платановой
аллеей и терялась среди пшеничных полей. Тогда он радовался щедрости этих
тучных земель, подступавших прямо к растущему заводу. Подобравшись к
холмам, дорога ныряла под сень каштанов и снова поворачивала к городу.
Какое-то время она цеплялась за склон Обглоданной горы (с этими скалистыми
обрывами были связаны его лучшие детские воспоминания, и Мейлона никогда
не раздражало ее уродство), а затем выкатывалась на плоскогорье, в овсы.
Сейчас поля исчезли, платаны засохли, а холмы обнажились... Мейлон
считал, что все это в порядке вещей. Мир менялся, меняется и будет
меняться всегда... Пейзажи без заводских труб и работающие на полях
крестьяне остались в прошлом. "Надо быть реалистами! - убеждал себя
Мейлон. - Эти земли едва могли прокормить горстку людей! А сегодня
промышленность дает пищу и кров со всеми удобствами десяткам тысяч!"
Машина на большой скорости вылетела на равнину. Прямая дорога словно
уходила в небо.
"Теперь спуск к старому переезду... Шесть минут до дома. Боже, как
болит голова! Опять придется глотать аспирин! Что это?"
Кто-то, отчаянно жестикулируя, выпрыгнул на дорогу почти перед самой
машиной. Мейлон инстинктивно снял ногу с педали газа. Скорость упала, но
все же машина метеором проскочила мимо пешехода. Краем глаза он заметил
длинные волосы и юное лицо.
"Девушка... Что она здесь делает? Наверно, что-то случилось на спуске!"
Он резко затормозил. Машину юзом повело к обочине, где она и застыла.
Мейлон глянул вперед и похолодел.
Последний поезд прошел здесь более десяти лет назад. И когда
прекратилось железнодорожное движение, пути и световую сигнализацию сняли,
разобрали и один шлагбаум. Второй остался... Но Мейлон ни разу не видел
его опущенным. Сегодня же он преграждал путь! Облокотившись на железную
штангу, посреди дороги стоял парнишка. Мейлон плохо видел его лицо, но
казалось, тот улыбается.
"Без этих ребят я бы заметил шлагбаум в последний момент! Но как эта
ржавая железяка могла опуститься?!"
- Здравствуйте, господин Мейлон! - вежливо произнес парнишка, подходя к
дверце.
Промышленник тут же узнал того самого подростка, который две недели
назад приходил к нему. Теперь понятно, почему столь неожиданно вернулся к
жизни старый железнодорожный переезд.
"Спокойно, - приказал он себе. - Это всего-навсего дети, не сознающие,
как опасны затеянные ими игры! Не волнуйся, Мейлон! Помни, что, не окажись
твой сын тряпкой, он вполне мог быть с ними! Медленно опусти стекло...
Главное - спокойствие!"
- Что все это значит? - громко осведомился он.
- Мы не нашли другого способа побеседовать с вами, господин директор.
- Побеседовать? А вам не кажется, что куда вежливей прийти на завод, а
не играть в бандитов с большой дороги!
- Мы с Леа трижды пытались увидеться с вами, и трижды ваши охранники
грубо выпроваживали нас...
- Не стоит преувеличивать! Разве я не встречался с вами?
- Встречались. Я вручил вам петицию. Вы должны были дать ответ через
трое суток!
- Ах да, петиция! Припоминаю. Послушайте, малыш, неужели вы думаете,
что у меня нет других забот? Проблему нельзя решить ни за три дня, ни за
две недели! Прежде чем выбросить миллионы ради вашей прихоти, мне надо
заручиться поддержкой административного совета!
- Мы давно требуем, чтобы вы осознали меру своей ответственности за
жизнь людей! Мы слишком долго ждали!
- Я не вынуждал вас произносить именно эти слова, не так ли?
Действительно, на карту поставлены судьбы многих людей, и я вполне сознаю
свою ответственность. Переоборудование заводских установок в соответствии
с вашими требованиями удвоит стоимость продукции... Неминуемо снизится
объем выпуска. А вы подумали, сколько рабочих останется без средств к
существованию, стоит только согласиться на ваши блестящие предложения?
Могу вам сообщить: одиннадцать тысяч в первые месяцы и половина населения
города в последующие! И это еще не все! Завод, который вы вините во всех
бедах, можно сказать, кормит страну. Да-да, мой мальчик! И ваша
ироническая улыбка свидетельствует о том, сколь мало вы осведомлены об
истинном положении дел. Можно ли прокормить постоянно растущее население
без химических удобрений, которые мы производим? Вы еще дети, и многие
аспекты проблемы ускользают от вашего внимания! Без наших заводов воздух,
может, и станет чище, но желудки окажутся пустыми... Я - человек занятой,
и у меня нет времени выслушивать мечтателей вроде вас. Хватит! Поднимите
шлагбаум!
- Это не ответ, господин Мейлон! По логике вещей переоборудование
установок надо делать за счет собственных доходов, а не путем удвоения
стоимости продукции. Почему ваши промахи должен оплачивать потребитель?!
Это относится ко всем заводам, и владельцам каждого придется подчиниться
справедливым требованиям! Так что здесь нечего бояться конкуренции. Что
касается необходимости самою производства, то ваши аргументы весьма шатки.
Хотя с помощью химии мы получаем больше продуктов питания, чем даже
требуется, эта пища так же отравлена, как и атмосфера! Такое изобилие
недоброкачественной пищи еще быстрее прикончит нас! Нам вполне хватило бы
и половины ее, а значит, отпала бы необходимость в вашей продукции...
- Милый мальчик! Вы суете нос в чужие дела. Ретрограды, боявшиеся
прогресса, словно чумы, существовали во все времена. Обычно это живущие не
в ногу с эпохой старики... В наши дни все свершается быстрее, гораздо
быстрее! И те, кто не поспевает за остальными и хочет остановить время,
бесятся от злобы. Но вы! Вы - молодые люди, которым завтра предстоит взять
в руки управление миром! Как вы поведете себя в сложившихся условиях? У
меня нет сомнений: двинетесь вперед еще быстрее и уйдете дальше. Такова
жизнь. Поразмыслите над моими словами!
Голос Мейлона стал сухим и резким:
- За подобные штучки, - он кивнул на шлагбаум, - я мог бы отправить вас
на скамью подсудимых. Но я этого не сделаю. Надеюсь вас переубедить. Да и
не хочется портить ваше будущее из-за пустяков. Пропустите меня!
Альдо поднял голову и только тут заметил, что Леа стоит рядом. Она
тяжело дышала - все-таки успела добежать до машины и слышала почти весь
разговор.
- Помоги мне, Леа!
Мейлон с усмешкой смотрел, как ребята с трудом поднимают старый
шлагбаум.
"СТРАННЫЕ НАХОДКИ"
Сведения, которыми не обладали
древние, были очень обширны.
М. Твен
"1"
(Рассказывает Алеша Скорчинский)
Поразительная эта история и без того весьма запутана, да еще Миша
Званцев настоял, чтобы мы ее рассказывали непременно вот так -
вперемежку, по главам, дополняя друг друга. Так что лучше уж я вам
сразу представлюсь, чтобы не усугублять путаницы. Зовут меня Алексей,
фамилия - Скорчинский. Научный сотрудник Института археологии1.
1 Мне кажется, если уж заполнять анкету, то надо это делать
по всем правилам: мужской; русский; нет; не был; не имею;
немножко английский; холост.
(Примечание Михаила Званцева, в дальнейшем: М. З.)
Вот видите, Мишка уже ехидничает и перебивает меня, такой у него
характер. Хотя мы договорились не мешать друг другу. Пусть каждый
освещает события по-своему и дает свои толкования загадкам и необычным
происшествиям, которые нам довелось испытать.
Но не буду отвлекаться. Итак, обо всем с самого начала.
Я сижу на бугре мягкой земли, только что выброшенной из раскопа,
и уныло посматриваю в образовавшуюся глубокую яму. Опять неудача!
Собственно говоря, с точки зрения науки, никакой неудачи нет. Мы
ведем раскопки древнегреческого городка Уранополиса, существовавшего
две с лишним тысячи лет назад здесь, на берегу Крыма. Сегодня
расчистили остатки фундамента еще одного дома, в котором двадцать с
лишним веков назад жили люди. Вот здесь явно был очаг, возле него
вечерами собиралась вся семья, наблюдая, как длинные языки огня лижут
старый котелок с бобовой похлебкой: копоть до сих пор сохранилась на
камнях, она так прочно въелась, что ее не стерли века.
Самый обыкновенный дом... А чего же я ждал?
Все идет хорошо, все нормально. Постепенно из-под земли
проступает план древнего города. Вот здесь была винодельня: на большой
зацементированной, чуть покатой площадке рабы ногами давили спелый
виноград, и алый сок стекал по желобкам в три больших резервуара. А в
этих глубоких цистернах, вырубленных прямо в скале неподалеку от
берега моря и так же тщательно зацементированных, конечно, солили
рыбу: уже в те времена даже в далеких Афинах славилась истекающая
жиром керченская селедка.
За два года раскопок мы добыли из под земли столько любопытных
вещей, что зимой, когда прерываются полевые работы, никак не успеваем
их разбирать и описывать. Ящиками с нашими коллекциями заставлены до
самого потолка две комнаты в институте. Пора писать диссертацию...
Почему же я не радуюсь?
Скажу честно: все эти осколки амфор, остатки фундаментов и
крепостных стен, детские игрушки, выброшенные много веков назад на
свалку, находят при раскопках любого древнегреческою города. А я жду
чего-нибудь необыкновенного. Чего - пока еще не знаю сам.
Правда, нам выпала редкая удача - восстановить по находкам в
малейших деталях, как погиб в огне этот город две тысячи лет назад от
набега воинственных скифов.
Но и в этом нет ничего необычного. Такие схватки происходили
тогда очень часто. Все города и поселения греческих пришельцев на
берегах Черного моря находились под постоянной угрозой нападения
скифов, тавров, синдов или других местных племен, окружавших их со
всех сторон, прижимавших к морю. Философ Платон насмешливо сравнивает
эти полисы с лягушками, усевшимися по берегам громадной лужи.
Среди эпитафий на мраморных плитах, которые мы находили,
раскапывая некрополь - древнее кладбище на окраине города, то и дело
попадалось:
"Лисимах, сын Психариона, прощай! Лисимаха, в обращении ко всем
гражданам и чужестранцам ласкового, убил бурный Арей номадов. Всякий
жалобно восстонал по нем, умершем, сожалея цветущий возраст мужа..."
"Филотт, сын Мирмека, наткнулся на страшное варварское копье..."
И как печальный припев, в конце каждой надгробной надписи
повторяется одно слово "хайре" - "прощай".
Почему же я все-таки жду от раскопок чего-то необычайного? Какие
загадки меня беспокоят?
Прежде всего, почему город назывался Уранополисом? В переводе это
означает - "Город Неба".
Сегодня мы опять нашли древнюю монету, оброненную кем-то из
горожан на улице две тысячи лет назад. Обыкновенная монета, медная,
величиной с нашу трехкопеечную. Греки называли ее гемиоболом -
половинкой обола. Она почти не стерлась, можно хорошо рассмотреть все
детали рисунка. На монете изображены бог врачевания Асклепий,
опирающийся на традиционный жертвенный треножник, вокруг которого
обвилась змея, и справа от головы бога - несколько звездочек в лучах
солнца. Вдоль ободка монеты мелкими буквами написано по-гречески:
"Слава Ураниду и Аглотелу".
Для несведущего монета как монета, отличное украшение любой
нумизматической коллекции. А для меня, уже третий год раскапывающего
этот древний городок, она - сплошная загадка.
Почему бог врачевания, не имеющий никакого отношения к
астрономии, изображен в окружении каких-то звезд? Еще больше
запутывает лаконичная надпись на монете: Аглотел - имя типично
греческое, а Уранид в переводе означает - "Сын Неба". Странное имя,
скорее, прозвище, какой-то своеобразный псевдоним.
Кто были эти Аглотел и Уранид? За что они удостоились такой
чести, что ради них специально чеканили монету? Мы нашли за три года
уже несколько таких монет: и грошовые медные гемиоболы и более ценные
драхмы (ценные, конечно, с точки зрения людей тех времен, для нас-то
теперь любая древняя монета одинаково ценна). Нашли даже один
увесистый статер - целое состояние по тем временам. И на всех монетах
одинаковые рисунки, те же загадочные имена. И главное, все монеты
совсем не стертые, только что из-под чекана. Значит, их выпустили в
ознаменование одного и того же события.
А событие это, о котором я после долгих розысков, перерыв целую
гору документов, нашел всего одно коротенькое упоминание, тоже было
совершенно загадочным и непонятным.
Город основали еще в V веке до нашей эры милетские купцы, которых
за непоседливость прозвали вечными мореплавателями. Сначала он
назывался не Уранополисом, а Ге-раклеей - все ясно и понятно: в честь
известного мифологического героя, никаких загадок.
Почему же вдруг в 63 году до нашей эры, всего за несколько
месяцев до гибели в огне пожарищ, он вдруг объявил себя "Небесным
городом"?!
Вероятно, такое важное событие - перемена названия города - было
отмечено, как это полагалось у древних греков, специальной памятной
надписью на мраморной стеле. Если бы ее найти! Тогда бы мы сразу все
узнали. Но где она, эта стела? Может, покоится в земле под фундаментом
одного из санаториев? Или уже давно выкопана каким-нибудь
предприимчивым местным жителем и, разбитая на куски, замурована в
стену вот этого чисто побеленного домика, заштукатурена, скрыта от
моих глаз - многие дома здесь построены из обломков древних зданий.
Нет, надеяться найти чудом сохранившуюся стелу с подробной
памятной надписью или тем более какой-нибудь исторический документ,
которые сразу бы разъяснили все загадки, не приходится. Остается одно:
пытаться восстановить истину по крупицам, по разбитым черепкам и
обуглившимся обломкам, как это обычно приходится делать нам,
археологам.
И вот я сижу на холме свежевырытой земли, верчу в руках найденную
монету, снова и снова рассматриваю изображение бога Асклепия с венком
из звездочек над головой и тщетно пытаюсь что-нибудь понять.
Если бы она могла говорить! Разве возможно по черепкам
восстановить психологию Одиссея или Ахилла? Эти герои далекой
древности так и остались бы нам неизвестными, не воспой их в свое
время Гомер. Но мой городок - не Троя, и у него не было своего Гомера.
- О достопочтенный кандидат могильных наук, могу ли рассчитывать
на ваше просвещенное внимание? - обрывает мои размышления знакомый
насмешливый голос.
Я вскакиваю. Рыхлая земля начинает ползти из-под моих ног, и я
едва не сваливаюсь в яму.
Так и есть, Миша Званцев собственной долговязой персоной!
Все-таки приехал в отпуск, как обещал. Он вовремя заключает меня в
свои железные объятия и не дает свалиться в раскоп.
После бессвязных приветствий мы еще раз крепко обнимаемся,
похлопывая друг друга по спине.
- Ну, а теперь в море, - зовет он, размахивая выхваченными из
кармана плавками. - Дайте мне море, я его переплыву!
- Понимаешь, до обеденного перерыва еще час, - нерешительно
отвечаю я.
- Что? Ты хочешь уверить меня, что вы соблюдаете здесь какой-то
табельный режим и, пачкаясь в земле у самого синего моря, купаетесь
только после работы?
Вот всегда так! Почему-то все считают, будто в Крыму можно лишь
отдыхать, а работать тут немыслимо. Стоит только сказать, что едешь на
раскопки в Крым, как на лицах попутчиков в поезде моментально
появляются понимающие двусмысленные улыбки.
- Да, мы здесь работаем даже сверхурочно и умываемся только в
свободное от работы время, - твердо говорю я. - Так что можешь один
отправляться на пляж, если не хочешь меня подождать.
Мишка хмыкнул, но, кажется, все-таки мне не поверил.
1
Громадепрь сонно брел по песку, устилавшему дно неглубокой ложбины
среди белых камней. Спина его мерно колыхалась в такт шагам, и Тайк
Тхоорт, ссутулившись в седле, чувствовал, что его начинает укачивать.
Впрочем, дело было, пожалуй, не в качке, а в беспощадно палящем солнце,
раскалившем до нестерпимого блеска крутые лбы белых скал. Их глаза-пещеры
со всех сторон уставились на одинокого странника и, казалось, терпеливо
ожидали лишь Того момента, когда он соблазнится прохладой подземелья и
станет, наконец, добычей кишащих там ядовитых тварей.
Тайк поправил повязку, прикрывающую голову и плечи. Он давно заменил
свой боевой шлем этим куском белой ткани, скрученным по моде жителей
пустыни, ведь здесь ему не угрожало иное оружие, кроме огненных стрел,
посылаемых солнцем. Шлем был привязан к седлу, ослепительно сиял
начищенной медью и раскалился, как жаровня, полная углей. Только покрытая
жесткой щетиной шкура громадепря могла безболезненно переносить его
прикосновения.
Ложбина привела всадника к вершине изборожденного трещинами холма, но
и отсюда не было видно ничего, кроме посыпанных песком скал.
- Чертова пустыня! - проворчал Тайк, поднимаясь на стременах и
окидывая взглядом горизонт. - Кругом одно и то же. Не доставало только
заблудиться!
При этих словах громадепрь как-то обиженно всхрапнул, ударил копытом
в камень.
- Что? - удивился Тайк. - Ты не согласен, Нуфер?
Зверь в нетерпении топтался на месте.
- Может быть, ты даже знаешь кратчайший путь к воде?
В ответ громадепрь уверенно затрусил по склону к подножию холма. Тайк
не мешал ему. Он совсем опустил повод, зная, что чутье или инстинкт в
конце концов приведут Нуфера к воде. Широкие раздвоенные копыта громадепря
теперь энергично взрывали песок, и Тхоорт не испытывал больше качки - ему
приходилось высоко подпрыгивать в седле.
Обогнув несколько каменных лбов, Нуфер вынес всадника к руслу
высохшего ручья и остановился, принюхиваясь.
Тайк похлопал громадепря по холке.
- Все это прекрасно, дружище. Весной, вероятно, здесь шумел дивный
поток. Но мы не можем ждать следующей весны, вода нужна нам сейчас.
Нуфер только поводил рылом, шумно втягивая воздух. Он ничуть не был
обескуражен и смело двинулся дальше - по дну русла в направлении большой
белой скалы. Некоторое время спустя Тайк и сам почувствовал нечто
необычное - не то легкое прохладное дуновение, не то тончайший аромат
какого-то растения - и сейчас же заметил в тени у подножья скалы несколько
пучков зелени.
- Там вода! - радостно воскликнул он. - Ай, да Нуфер!
Он пустил громадепря галопом и скоро уже с наслаждением подставлял
лицо под холодную сверкающую струю. Источник помещался в довольно обширном
углублении под скалой и был окружен зарослями густого кустарника. Вода,
бившая из узкой расщелины на уровне человеческого роста, одевала камни
прозрачной пленкой и исчезала в песке без остатка, за исключением тонкого
ручейка, который наполнял лужицу в самом центре углубления.
Лужица моментально стала добычей Нуфера. Громадепрь лакал не
останавливаясь, пока не вылизал ее досуха. Тайк тоже вволю напился,освежил
голову, спину и грудь, однако еще долго не находил в себе сил оторваться
от мокрых прохладных камней.
- Здесь мы передохнем, Нуфер, - сказал он. - Ты заслужил полдня
хорошего сна в тени этих кустов и столько воды, сколько способна вместить
твоя ненасытная утроба. Потерпи, вот я сделаю еще глоток и освобожу тебя
от седла.
Тхоорт снова припал было к воде, как вдруг неясная тень пронеслась по
кустам и на мгновение закрыла солнце. Тайк обернулся и увидел в небе
черный силуэт с громадными перепончатыми крыльями, стремительно
снижавшийся над Нуфером.
Громадепрь угрожающе зарычал, но толстая короткая шея мешала ему
поднять голову и встретить врага своим главным оружием - длинными клыками
- кинжалами.
- Ко мне, Нуфер! - крикнул Тайк, бросаясь на выручку своему верному
другу. Крылатое чудовище опередило его. Страшные когти сомкнулись на спине
громадепря, но только вспороли седло. Нуфер рванулся в сторону и с
неожиданным для такой туши проворством развернулся мордой к врагу.
Крылатая тварь обнажила длинный ряд треугольных зубов, но взлетела чуть
выше. Видимо, она почувствовала, что добычу не унести целиком. Этой
заминки хватило Тайку, чтобы добежать до громадепря и выхватить из петель
у седла свой боевой посох. Щелкнула пружина, и острое, как бритва, лезвие
длиною в локоть появилось на конце посоха. Быстро перебирая руками, Тайк
раскрутил оружие над головой так, что в воздухе повис сияющий круг.
Появление нового противника в первую минуту смутило чудовище, но не
заставило отказаться от нападения. Выставив вперед когтистые лапы и бешено
размахивая длинным тонким хвостом, оно ринулось на Тайка. Тхоорт был готов
к атаке и встретил противника неожиданным длинным выпадом. Лезвие
коснулось чешуйчатой лапы и заставило чудовище резко изменить направление
полета. Оно плюхнулось на землю перед Тайком и подобрало крылья. С
радостным криком Тайк бросился вперед, чтобы добить врага но черная тварь
вдруг резко оттолкнулась от земли и совершив гигантский прыжок через
голову Тхоорта, оказалась позади Нуфера.
Шипастый хвост обвился вокруг задних ног громадепря, чудовище
взмахнуло крыльями и поволокло беднягу Нуфера по земле.
Ноша была нелегка для хищника, и все же Тайк понял, что пешком за ним
не угнаться. Он торопливо вскинул посох на плечо, направил его вслед
удаляющемуся крылатому силуэту и нажал вторую скрытую пружину. Тяжелая
стальная стрела сверкнула на солнце и впилась в тело чудовища под крылом.
Отчаянный вопль разнесся над пустыней. Черная тварь качнулась, выпустила
Нуфера, приземлилась неловко, взрыв когтями тучи песка, и проворно
заковыляла прочь. Одно крыло ее волочилось по земле.
Впрочем и таким способом раненое чудовище сумело бы уйти от Тайка,
если бы не громадепрь. Едва коснувшись ногами земли, Нуфер повернулся к
врагу и бросился в атаку. Ярость клокотала в нем. Ни когтистые лапы, ни
широкие крылья, ни длинный хвост, унизанный шипами, не помогли чудовищу.
Умело уклоняясь от ударов, ни на мгновение не давая врагу передышки, Нуфер
пролез под самое брюхо чудовища, извернувшись, вспорол его снизу доверху
клыками и сейчас же отскочил в сторону.
Крылатая тварь в агонии заметалась по песку, разливая потоки черной
крови. Громадепрь гордо поднял голову и прокричал победу. Подоспевшему
Тайку оставалось только прикончить смертельно раненного врага. Клинок его
посоха глубоко вонзился в горло чудовища, и оно затихло.
- Хорошо, Нуфер, хорошо! - Тайк подошел к громадепрю и взлохматил его
короткую гриву. - Мы еще годимся с тобой для дела, старичок. В нас можно
еще узнать солдат Странствующей армии, а?
Громадепрь издал короткий рык.
- Ну, ну! Успокойся, боец! Твой враг уже не встанет, он мертв.
Нуфер снова зарычал и потянулся рылом в сторону кустов, росших по
краю впадины. Тайк взглянул туда и увидел быстро оползающий по склону
песок.
- Эй, кто там? - крикнул он, перехватывая посох поудобнее.
Затрещали ветви, и из зарослей показалась человеческая голова, за ней
вторая.
- Не беспокойтесь из-за нас, сударь, - прокричала первая голова, - мы
мирные горожане.
Тайк усмехнулся.
- Горожане? Тогда что же вы делаете в пустыне? Горожанам следует жить
в городе.
- Совершенно справедливо, сударь! - заулыбалась голова. - Однако,
позвольте сообщить вам, что город расположен совсем недалеко отсюда.
- Да, да! Тут рукой подать до города-то! - закивала и вторая голова.
- Ах, вот как! - оживился Тайк. - Что ж, это добрая весть.
Подойдите-ка сюда, господа горожане, мне необходимо хорошенько расспросить
вас. Что это вы забрались в кусты?
- Мы увидели крылана, ваша милость, и спрятались.
- Так эта тварь зовется крыланом?
- Да, сударь. Они живут в окрестных пещерах и охотятся только по
ночам. Страшно представить, что могло выгнать крылана из-под земли среди
бела дня. Это очень дурной знак.
Оба горожанина сокрушенно закачали головами.
- Пусть так, - сказал Тхоорт. Он слишком часто подвергался
непосредственной опасности, чтобы обращать внимание на всяческие
предзнаменования.
Горожане, опасливо поглядывая на Нуфера, все еще не решались выйти из
кустов.
- Подойдите, подойдите, не бойтесь! - повторил Тайк. - Я вижу теперь,
что вы люди мирные и добрые.
- Спасибо, сударь! Но вот ваш... м-м... спутник... Понимает ли он
это?
- Не сомневайтесь. Нуфер - самое добродушное в мире создание.
- Конечно, конечно, - закивали сидящие в зарослях, припоминая
вспоротое брюхо крылана.
Тем не менее, оба принялись выбираться из кустов и осторожно поползли
по песчаному откосу вниз. Громадепрь, казалось, понял, что тревожит этих
людей. Презрительно хрюкнув, он отвернулся от них и направился к своей
луже, успевшей уже наполниться водой.
Тайк с помощью горожан занялся убитым крыланом. Втроем они
перевернули окровавленную тушу и извлекли стрелу.
- Сударь, - осторожно начал один из горожан, назвавшийся Бакумом, -
если крылан больше не нужен вашей милости, не прикажете ли нам забрать
тушу для своих нужд?
- Можете делать с ней все, что угодно, - сказал Тайк, - только на что
она вам? Разве мясо крылана годится в пищу?
- Ну что вы! - Бакум брезгливо скривился. - Мы используем только
шкуру и крылья.
- С крыльев самая кожа на сапоги, - прибавил его товарищ, которого
звали Рук, - если желаете, так я сведу вашу милость к Нилему -
сапожнику...
- Боюсь, у меня нет времени дожидаться новых сапог. Я солдат
Странствующей армии и спешу присоединиться к войскам принца. Кстати, не
проходил ли он через ваш город?
Горожане удивленно переглянулись.
- О каком принце угодно говорить вашей милости? - спросил Бакум.
- Черт возьми! О принце Тако Ченкоме, разумеется! Вся пустыня знает
его Странствующую армию, прозванную также Пыльной Бурей.
Бакум вопросительно посмотрел на Рука, но получил в ответ лишь такой
же недоуменный взгляд.
Сударь, - неуверенно начал он, - простите нам наше невежество... то
есть... ну да, конечно! Войска принца как же! Без сомнения... Словом, я
полагаю что в городе вы получите самые подробные сведения.
- Тогда едем немедленно!
- Как вам будет угодно, сударь, - поклонился Бакум и добавил,
обращаясь к Руку:
- Побудь здесь. Я провожу его милость в город и вернусь с телегой. Да
смотри, не зевай, как в прошлый раз Если наша добыча снова достанется
нюхарям ты у меня попляшешь!
Обнадежив таким образом своего товарища Бакум выразил готовность
отправляться в путь..
Часть первая
ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ
С ЧЕГО ВСи НАЧАЛОСЬ...
Это началось на уроке немецкого языка. Я поднял руку и сказал:
- Анна Рудольфовна, можно закрыть окно? А то прямо мурашки бегают...
Анна Рудольфовна сняла пенсне, не спеша оглядела окно, потом всю нашу парту
и, наконец, меня в отдельности.
- Свою просьбу вы, Котлов, вполне могли бы изложить по-немецки. Кроме,
разумеется, слова "мурашки", которого мы ещђ не проходили.
Анна Рудольфовна была единственной учительницей в нашем классе, да,
пожалуй, и во всей школе, которая называла учеников на "вы". С этим "вы" у
нас случалось много разных историй. Вот, например, скажет Анна Рудольфовна
ученику, стоящему у доски: "Вы свободны", - и мы все дружно вскакиваем со
своих мест.
Получив разрешение, я стал коленями на подоконник, ещђ шире раскрыл окно и
высунулся на улицу.
- Котлов, зачем столько лишних движений? - сказала Анна Рудольфовна. -
Чтобы сделать простой перевод с немецкого, вы зачем-то наваливаетесь на
парту, сопите и даже высовываете язык. А чтобы закрыть окно, вылезаете на
улицу.
Я ничего не ответил Анне Рудольфовне, а только ещђ больше свесился вниз.
Наконец я всђ разглядел, спрыгнул на пол и, тяжело вздохнув, направился к
своей парте.
- Котлов, вы же забыли закрыть окно, - сказала Анна Рудольфовна.
И в самом деле, как же я забыл? Надо было выкручиваться.
- А я, Анна Рудольфовна, вижу: люди внизу без пальто ходят. Ну, значит,
думаю, потеплело уже!
- Потеплело? - Анна Рудольфовна развела в стороны свои полные руки. - А как
же ваши мурашки?
- Всђ нормально! - бодро ответил я и сел на свођ место.
- Ничего но понимаю! - по-немецки воскликнула Анна Рудольфовна. И с
размаху, даже не примеряясь, насадила пенсне себе на нос. - Ничего не
понимаю!..
Мой сосед Витька Бородкин, по прозвищу Витик-Нытик, прошептал так, словно
великое открытие сделал:
- У тебя, Котелок, башмаки только что в починке были, да?
- Откуда ты знаешь?
- А бумажки к подошвам приклеены. - Витька хитро подмигнул: вот, мол, какой
я сообразительный. - Ты на коленях стоял, а я твои подмђтки разглядывал.
И любил этот Витька всякими пустяками заниматься! Я взял ручку, как всегда
навалился на парту и написал на белом клочке: "В "Авангарде" идђт "Под
чужим именем". Заграничная! Во всю стену - человек в чђрной маске, со
шпагой и в сапогах с отворотами".
Витька ответил мне на том же белом клочке: "Значит, опять завтракать не
придђтся? Очень есть хочу".
Я с презрением посмотрел на голодного Нытика, для которого какие-то
несчастные пончики в масле были важной чђрной маски, шпаги и сапог с
отворотами. "Можешь проедать свои деньги! - со злостью написал я. - В кино
нас всђ равно не пустят".
- Почему-у? - сразу забыв про пончики, разочарованно прошептал Витька.
На белом клочке больше не было места, и я тоже ответил шђпотом:
- Потому что чђртову бумажку уже повесили.
"Чђртовой бумажкой" мы называли зловредное объявление у дверей кинотеатра:
"Дети до 16 лет не допускаются". А как мы в тот день мечтали быть в
"Авангарде"!
"И неужели это правда, что взрослые люди, в особенности женщины, хотят
выглядеть помоложе? - думал я. - Не верю! Только сумасшедший может убавлять
себе года. Ведь для взрослых - все на свете удовольствия. Вот мой старший
брат, Дима. Он может смотреть в кино любую картину, и во взрослую читальню
записаться, и вечером на симфонические концерты ходить. Ну, я, положим, не
особенно рвусь на симфонические концерты. Но почему всђ-таки ему можно, а
мне нельзя?.."
В общем-то, мои рассуждения ни к чему не привели. Так что можно считать,
что всђ началось не на уроке немецкого языка, а после этого урока, когда
Анна Рудольфовна, прощально помахав пенсне, сказала нам: "Ауфвидерзеен!" -
и мы вырвались на большую перемену.
Я сразу побежал на четвђртый этаж, к своему старшему брату Диме.
С каждым этажом ребята всђ взрослели, а большая перемена становилась всђ
тише. На втором этаже носились, кричали, свистели и толкались самые лихие,
самые буйные - пятые и шестые классы. На третьем этаже тоже шумели и
бегали, по уже не дрались и не свистели. А уж на четвђртом были тишина,
спокойствие и даже свои правила уличного, или, верней сказать, коридорного,
движения: старшеклассницы под руку и в обнимку ходили по самому центру
коридора, а старшеклассники с умным видом жались у стен и подоконников.
К Диме я бежал за деньгами на завтрак. Мама уверяла, что если дать мне эти
деньги утром, дома, так я их до школы не донесу.
На большой перемене, солидно порывшись в свођм кошельке, Дима всегда
говорил:
- Сейчас же прямым ходом - в столовую. И бери не селђдку, а что-нибудь
существенное. Ведь обедать будем только вечером. Я проверю! Смотри,
Котелок!..
Проверять-то он, конечно, никогда не проверял, а говорил всђ это просто
так, чтобы унизить меня в глазах своих товарищей. Но и на этом Дима не
успокаивался: он напяливал на нос свои очки в толстой оправе, как у
Ботвинника, разглядывал меня и обязательно делал какие-нибудь замечания.
- Эх, Севка, уже всю рубашку помял! Если бы сам гладил, так не мял бы,
наверное!..
- Эх, Севка, всю куртку в чернилах вымазал! Если бы сам покупал, так,
наверно, не мазал бы!..
Честное слово, мне казалось, что Дима никогда в жизни не был в пятом
классе, а так прямо и родился на свет важным девятиклассником в роговых
очках! Да, хорошо быть взрослым человеком: всегда можешь поизмываться над
младшим братом да ещђ со всех сторон похвалы за это получать: "Ах, какой ты
заботливый брат! Ах, какой ты внимательный!"
В тот день Дима, как обычно, выдал мне деньги, приказал по дороге в буфет
никуда не сворачивать и уже приготовился сделать замечание, но не успел.
Мимо какой-то подпрыгивающей, воробьиной походкой проходила Димина классная
руководительница - маленькая седая старушка. Она, между прочим, учила ребят
математике ещђ тогда, когда не то что я, а даже мои папа на свет не
родился. Старушка остановилась, заглянула снизу мне в лицо и сказала Диме:
- Котлов, это твой младший братишка? Я так и подумала: вы похожи как две
капли воды.
И, взяв меня за пуговицу, она спросила:
- В каком ты классе?
- В пятом "В".
- В пятом? Ишь какой рослый! Меня обогнал и тебя, Котлов, скоро перерастђт.
- Да, в смысле роста он не подкачал, - ответил Дима таким тоном, будто во
всђм, кроме роста, я очень даже подкачал.
- Похож. Удивительно похож! - повторила старушка. - Только вот зрение он
себе ещђ не успел испортить. А так, если
не считать очков, одно лицо. Тебя как зовут?
Я, помню, не сразу ответил старушке, потому что в ту самую минуту меня
осенила одна очень важная идея. Просто потрясающая! Вот с этого всђ и
началось...
- Товарищ, кто последний.
- Наверно я, но за мной еще женщина в синем пальто.
- Значит я за ней?
- Да. Она щас придет. Становитесь за мной пока.
- А вы будете стоять?
- Да.
- Я на минуту отойти хотел, буквально на минуту...
- Лучше, наверно, ее дождаться. А то подойдут, а мне что объяснить?
Подождите. Она сказала, что быстро...
- Ладно. Подожду. Вы давно стоите?
- Да не очень.
- А не знаете по сколько дают?
- Черт их знает... Даже и не спрашивал. Не знаете по сколько дают?
- Сегодня не знаю. Я слышала вчера по два давали.
- По два?
- Ага. Сначала-то по четыре, а потом по два.
- Мало как! Так и стоять смысла нет...
- А вы займите две очереди. Тут приезжие по три занимают.
- По три?
- Ага.
- Так это целый день стоять!
- Да что вы. Тут быстро отпускают.
- Чего-то не верится. Мы вон с места не сдвинулись...
- Это там подошли, которые отходили. Там много.
- Отойдут, а потом подваливают...
- Ничего, щас быстро пойдет...
- Вы не знаете по сколько дают?
- Говорят по три.
- Ну, это еще нормально! Возле Савеловского вообще по одному.
- Так там нет смысла больше давать, все равно приезжие разберут
все...
- Скажите, а вчера очередь такая же была?
- Почти.
- А вы и вчера стояли?
- Стояла.
- Долго?
- Да не очень...
- Не очень мятые?
- Вначале ничего, а под конец всякие были.
- Сегодня тоже наверно получше разберут, а плохие нам достанутся.
- Да они все одинаковые, я видел.
- Правда?
- Ага. Плохие они отбирают.
- Да, отберут они! Жди!
- Обязаны отбирать и списывать.
- Да бросьте вы! Обязаны! Они наживаются на этом будь здоров...
- Ну, посмотрим, чего спорить...
- Вон женщина идет. Вы за ней.
- Эта та высокая?
- Да.
- Я за вами, значит?
- Наверно. Я вот за этим гражданином.
- Тогда я за вами.
- А вы за мной, хорошо. Теперь мне отойти можно?
- Конечно.
- Я на минутку, мне белье получить... это рядом...
- Они до шести сегодня?
- Кажется до шести...
- Я тогда попозже сбегаю.
- Вы не видели, там капусту не привезли?
- Нет. Там за апельсинами очередь, а капусты нет.
- Таж она плохая еще, ее брать смысла нет.
- На Ленинском давали молодую, вполне хорошая.
- Да ну! Одни листья.
- Молодая очень полезная.
- Вон подходят как, совсем обнаглели. Мужчина, зачем вы пропускае-
те?! Что нам целый день стоять?! Подходят, подходят!
- Они занимали, отошли просто...
- Да ничего они не занимали!
- Мы занимали, чего вы кричите.
- Ничего вы не занимали! Я здесь с самого утра стою!
- Они занимали, я видела...
- Займут, а сами уйдут на полдня.
- А по-моему они не занимали. Я их не видел.
- Занимали.
- Занимали, занимали...
- Да занимали они, успокойтесь!
- Сами успокойтесь!
- Ладно, не надо кричать из-за пустяка. Люди стояли, отошли. Ничего
страшного...
- Чего-то она медленно отпускает... А вы видите?
- Немного.
- Та рыжая плохо отпускает. Вчера как вареная двигалась.
- А там одна разве?
- Две.
- Я и не вижу...
- А вы подойдите сюда, тут видно.
- А, да. Две. Та вроде побойчей.
- Черненькая быстрей отпускает.
- Да обе они нормально работают, просто народу много.
- Народу всегда много.
- А те еще копаются, выбирают.
- Так... - совсем ни с места...
- Ничего, щас побыстрей пойдет.
- Хоть бы, по три давали.
- Дадут.
- Успеть бы...
- Нам хватит.
- Вчера когда кончились, не знаете?
- Не помню что-то... я ушла...
- Простите, я не за вами?
- Нет, вы впереди.
- А, да! Я за вами.
- За мной.
- Еле успел.
- А что, они рано закрывают сегодня?
- За мной уже не пускали.
- Надо же...
- Скажите, а масло вы не на той стороне брали?
- Нет, в центре.
- На той утром было по три пятьдесят, а щас нет ничего.
- У них после обеда бывает...
- Утром тоже иногда привозят... Ну, что там они. Трепятся по часу!
- Опять грузины подошли... во, видите, видите, как у него просто!
Женщина! Не пропускайте их! Наглецы!
- Наберут по двадцать штук, а потом перепродают.
- Это ясно... вот, правильно. И этого тоже гони!
- Вы не знаете, эта прачечная ничего?
- Хорошая по-моему. Только делают медленно.
- Долго?
- Да. Месяц.
- Долго как. Но вещи не пропадают?
- Редко.
- Это хорошо... вон, опять грузин подошел...
- Я еще ни разу не видел, чтоб грузин в очереди стоял.
- Знаете, наверно пойду...
- Уходите?
- Да. Уже третий час, а все ни с места...
- Вы последний?
- Я.
- Девушка проходите сюда. Тут молодой человек ушел, становитесь
вместо него.
- Спасибо.
- Да не за что. Это ему спасибо. Вы гвоздики на рынке брали?
- Нет. В магазине.
- Это вот в этом, который направо?
- Да.
- Хорошие какие. Везучий человек.
- Да там все такие большие.
- Мне вот никогда такие не попадались. А вы, значит, везучая.
- Да причем здесь я.
- Ну, как же. Таким симпатичным всегда везет.
- Глупости все это... А вы долго стоите?
- Не очень.
- Теперь будет значительно быстрее.
- Почему?
- Потому что вы подошли.
- Да что вы, ей-богу! Остряк-самоучка!
- Обижаете. Не самоучка.
- А что ж, учились где-то?
- Учился.
- И где же?
- Везде и повсюду.
- С миру по нитке, значит?
- Ага. Простите, а вас как зовут?
- А зачем вам?
- Очень нужно.
- Ничего вам не нужно. Не скажу.
- Ну, скажите, не вредничайте.
- Неа.
- Ну, скажите, пожалуйста.
- Ну, а зачем вам?
- Ну, что вам жалко что ли?
- Да не жалко. Пожалуйста. Лена меня зовут.
- А меня Вадим.
- Ну и что?
- Да ничего. Просто легче дышать стало.
- Ой не могу!
- Чего не могу?
- Да ничего.
- Что
- ничего?
- Да стойте вы спокойно, молодой человек.
- А я вам не мешаю, между прочим.
- Стоит и ла-ла-ла, ла-ла-ла. Помолчал бы немного.
- Вы бы помолчали.
- Вот вот, помолчал бы.
- Вы и помолчите. Не нервничайте.
- Сам и нервный.
- Да ну вас.
- Лена, а вы не в текстильном, случайно?
- Угадали.
- А чего тут угадывать. Текстильный в двух шагах - раз, вы - симпа-
тичная девушка - два. Все сходится.
- Как у вас все просто... во, во как напирают...
- Эй, потише там, чего вы прете!
- Это передние прут, а не я!
- Кошмар какой! Да осторожней, черт.
- Ой, они нас раздавят... мужчина! Ну, осторожней, в самом деле.
- Да это не я!
- А что это такое? Почему мы назад двигаемся?
- Что там случилось?
- Не видно ничего...
- и, гражданка, что там такое?
- А это они очередь выправляют.
- Ерунда какая-то... я тут час назад стоял... зачем это нужно...
- Ну куда ж, еще немного...
- Зато так быстрее пойдет.
- Вряд ли. Толкаются, чего толкаться?
- Да я не толкаюсь, я стою спокойно.
- А прачечная закрылась, мужчина?
- Да. Я ж говорю - еле успел.
- Опоздали. После обеда теперь.
- Лена, давайте мне вашу сумку.
- Да что вы, не надо.
- Давайте, давайте.
- Да не надо.
- Давайте, а то сам возьму.
- Ну, если вам так хочется... пожалуйста...
- Ух ты, тяжелая какая! Как вы несли такую?
- Так и несла.
- А что здесь - гантели?
- Книги.
- Понятно.
- У нас только что сессия кончилась
- Ну, поздравляю! Я и забыл давно слово это.
- А вы что кончали?
- МГУ.
- Как здорово. А какой факультет?
- Исторический.
- Интересно. Для меня история всегда была темным лесом.
- Ну это потому, что вы ей не занимались серьезно.
- Может быть. Но вообще-то это ведь здорово интересно - цари, там
разные, войны, ледники... Вадим а вы не знаете - чье производство?
- Говорят югославские.
- Чешские.
- Вы точно знаете?
- Так я вчера стояла за ними.
- Вот видишь, Лен,- чешские. Ничего, что я на ты?
- Пожалуйста. А правильно они догадались очередь выпрямить. Так
быстрее идет.
- Вроде бы.
- Парень, закурить не будет?
- Будет. Держи.
- Спасибо.
- Ты не в курсе, у них большой завоз?
- Вот чего не знаю - того не знаю.
- Ну, до нас-то хватит?
- Старик, спроси чего полегче.
- Картошку молодую понесли...
- А это из овощного наверно.
- А я только оттуда. Никакой картошки не было.
- Да это с рынка.
- С рынка, конечно. Эй, парень, у тебя упало.
- Спасибо...
- Так ты его опять в химчистку понесешь!
- Да ничего страшного... немного в пыли...
- Слушай, а ты тут рядом живешь?
- Вон в том доме.
- Тут нет где-нибудь парикмахерской?
- А что, ты хочешь изуродовать свои чудесные волосы?
- Ну, это мое дело... ой, чего вы напираете...
- Не напирайте.
- Да не напираю я ничего. Это там вон.
- Все ноги отдавили... Так здесь есть парикмахерская?
- Есть. Правда не так близко, но есть. Знаешь... как бы тебе объяс-
нить... пройти надо полквартала прямо, а после - направо. Улочка та-
кая узенькая.
- Как называется?
- Не помню... переулок какой-то...
- Значит, прямо и направо?
- Да. А вообще-то идем я тебя провожу, а то будешь плутать.
- Да зачем! Я найду.
- Пошли, пошли.
Господин Ганеда был начальником господина Омоши, который в свою очередь
был начальником господина Саито, который являлся начальником мадемуазель
Мори, которая была моей начальницей. Я же не была начальником ни у кого.
Можно было сказать и по-другому. Я была подчиненной мадемуазель Мори,
которая была подчиненной господина Саито, и так далее, с одним уточнением,
что распоряжения, двигаясь сверху вниз, могли перепрыгивать иерархические
ступени.
Таким образом, в компании Юмимото я была в подчинении у всех.
8 января 1990 года лифт выплюнул меня на последнем этаже здания
Юмимото. Окно в конце холла притянуло меня, словно разбитый иллюминатор
самолета. Далеко, очень далеко был город -- так далеко, как будто я там
никогда не бывала.
Я даже не подумала о том, что следовало предупредить о своем приходе в
приемной. Честно говоря, у меня в голове не было ни единой мысли, ничего,
кроме очарования пустоты за оконным стеклом.
Хриплый голос сзади произнес мое имя. Я повернулась. Маленький, худой,
некрасивый мужчина лет пятидесяти недовольно смотрел на меня.
- Почему вы не предупредили администратора о своем приходе? -- спросил
он.
Я не знала, что ответить, и промолчала. Потом сгорбилась, понимая, что
за десять минут, не произнеся ни слова, уже произвела дурное впечатление в
день моего поступления на работу в компанию Юмимото.
Мужчина сказал, что его зовут господином Саито. Он провел меня через
бесконечные огромные офисы, по дороге представляя несметному числу людей,
чьи имена я забывала по мере того, как он их называл.
Затем он ввел меня в кабинет, где располагался мой начальник господин
Омоши, огромный и устрашающий, всем своим видом подтверждавший звание
вице-президента.
Потом господин Саито показал мне на одну дверь и с торжественным видом
объявил, что за ней находится господин Ганеда, президент. Само собой
разумеется, нечего было и помышлять о встрече с ним.
Наконец, он проводил меня в огромную комнату, где работало около сорока
человек. Он указал мне мое место, находившееся прямо напротив моей
непосредственной начальницы мадемуазель Мори. Она была на совещании и должна
была встретиться со мной после обеда.
Господин Саито кратко представил меня всему собранию. После чего
спросил меня, люблю ли я преодоление трудностей. Было ясно, что я не имела
права ответить отрицательно.
- Да, - сказала я.
Это было первое слово, произнесенное мной в стенах компании. До сих пор
я ограничивалась кивком.
"Трудность", предложенная мне господин Саито, состояла в принятии
приглашения некоего Адама Джонсона поиграть с ним в гольф в следующее
воскресенье. Мне нужно было написать этому господину письмо по-английски,
чтобы сообщить ему об этом.
- Кто такой Адам Джонсон? -- имела я глупость спросить.
Мой начальник безнадежно вздохнул и не ответил. Было ли нелепым не
знать, кем был господин Джонсон, или же мой вопрос был бестактен? Я никогда
этого не узнала, как и не узнала того, кто такой Адам Джонсон.
Задание показалось мне простым. Я села и написала сердечное письмо:
господин Саито был счастлив поиграть в гольф в будущее воскресение с
господином Джонсоном, и посылал ему уверения в своей дружбе. Потом я отнесла
письмо шефу.
Господин Саито прочел мою работу, презрительно вскрикнул и порвал
листок:
- Начните заново.
Я подумала, что была слишком любезной и фамильярной с Адамом Джонсоном,
и составила холодный и отстраненный текст: господин Саито подчиняется воле
господина Джонсона и согласно его желанию, поиграет с ним в гольф.
Мой начальник прочел, презрительно вскрикнул и снова все порвал:
- Начните заново.
Мне захотелось спросить, что здесь не так, но было ясно, что мой шеф не
выносил вопросов, как уже показала его реакция на мою попытку выяснить
личность получателя. А значит, я должна была сама догадаться, как следует
обращаться к таинственному Адаму Джонсону.
Я просиживала часами за составлением посланий этому игроку в гольф.
Господин Саито придавал ритм моей работе, всякий раз разрывая лист без
каких-либо объяснений, кроме тех вскрикиваний, которые повторялись как
припев. Мне приходилось с каждым разом изобретать новую формулировку.
В этом упражнении что-то было: "Прекрасная маркиза, глядя в ваши
красивые глаза, я умираю от любви", фраза не лишена остроумия. Я подвергала
грамматические категории мутации: "А что если Адам Джонсон станет глаголом,
будущее воскресенье подлежащим, игрок в гольф дополнением, а господин Саито
наречием? Будущее воскресенье согласно прийти господинсаитно адамджонсовать
игрока в гольф. Получи, Аристотель!"
Я здорово развлекалась, когда мой начальник остановил меня. Он порвал
энное письмо и сказал, что пришла мадемуазель Мори.
- Сегодня после обеда вы работаете с ней. А пока принесите мне кофе.
Было уже 14 часов. Мои эпистолярные гаммы настолько поглотили меня, что
я не подумала сделать ни малейшего перерыва.
Поставив чашку на стол господина Саито, я повернулась. Ко мне
направлялась высокая, долгая словно лук, девушка.
Всегда, когда я думаю о Фубуки, я представляю японский лук выше
человеческого роста. Потому я и нарекла это предприятие "Юмимото", что
означало "лук и компания".
И когда я вижу лук, я снова думаю о Фубуки, ростом выше любого мужчины.
- Мадемуазель Мори?
- Зовите меня Фубуки.
Я уже не слушала того, что она говорила мне. Мадемуазель Мори была
ростом один метр восемьдесят сантиметров, рост, которого редко достигал
японский мужчина. Она была восхитительно стройна и грациозна, несмотря на
японскую несгибаемость, которой ей пришлось принести себя в жертву. Но более
всего меня ошеломило великолепие ее лица.
Она разговаривала со мной, я слышала звук ее мягкого интеллигентного
голоса. Она показывала мне папки, объясняла, о чем шла речь, улыбалась. Я не
замечала, что не слушаю ее.
Затем, она предложила мне прочесть документы, которые приготовила на
моем столе, стоящем напротив ее собственного, и принялась за работу. Я
послушно листала бумажки, которые она дала мне просмотреть. Речь шла о
регламентах и перечнях.
От вида ее лица в двух метрах передо мной у меня захватывало дух. Ее
опущенные над цифрами веки мешали ей увидеть, что я ее изучала. У нее был
самый красивый в мире нос, японский нос, этот неповторимый нос с тонкими
деликатными ноздрями, узнаваемыми среди тысяч. Не каждый японец обладает
таким носом, но если кто-нибудь имеет такой нос, он может быть только
японского происхождения. Если бы у Клеопатры был такой нос, география
планеты претерпела бы серьезные изменения.
К вечеру было бы мелочным полагать, что ни одно из моих знаний,
благодаря которым меня приняли на работу, не послужили мне. В конце концов,
я хотела работать на японском предприятии, и я добилась своего.
Первый день на работе показался мне восхитительным. Последующие дни
подтвердили это впечатление.
Я все еще не понимала, какова была моя роль на этом предприятии, мне
было все равно. Кажется, на господина Саито мое присутствие действовало
угнетающе, но меня это не волновало. Я была очарована своей коллегой. Ее
дружба казалась мне более чем достаточным предлогом для того, чтобы
оставаться по десять часов подряд в стенах компании Юмимото.
Матово-белый цвет ее лица был в точности таким, о котором говорил
Танидзаки*. Фубуки в совершенстве воплощала японскую красоту, ошеломительным
исключением являлся лишь ее рост. Ее лицо было сродни "гвоздике древней
Японии", символу благородной девушки прошедших времен, венчавшее ее долгий
силуэт, ему было суждено царить над миром.
Юмимото была одной из самых крупных компаний мира. Господин Ганеда
руководил отделением Импорта-Экспорта, который покупал и продавал все, что
существовало на планете.
Импортно-экспортный каталог Юмимото был титанической версией книги
Превера: от финского эмменталя* до сингапурской соды, мимоходом через
канадское оптическое волокно, французские шины и тоголезский джут, все было
охвачено каталогом.
Деньги в Юмимото превосходили человеческое воображение. Начиная с
некоторого нагромождения нулей, суммы покидали мир чисел, чтобы войти в
область абстрактного искусства. Я спрашивала себя, существовал ли в компании
индивидуум, способный обрадоваться выигрышу в сто миллионов йен или
оплакивать потерю этой же суммы.
Служащие Юмимото, так же, как и нули, приобретали свое значение, только
стоя позади других цифр. Все, кроме меня, потому что я не достигала даже
значения нуля.
Шли дни, а от меня до сих пор не было никакой пользы. Меня это
совершенно не беспокоило. У меня было впечатление, что обо мне забыли, и в
этом была своя прелесть. Сидя за своим столом, я читала и перечитывала
документы, которые Фубуки предоставила в мое распоряжение. Они были
чудовищно неинтересны, за исключением одного, в котором перечислялись
служащие Юмимото: там были вписаны фамилии, имена, дата и место рождения.
Сами по себе эти сведения не содержали ничего завораживающего. Но когда
голоден, то и краюшка хлеба выглядит аппетитно: в состоянии бездействия и
поста, в котором находился мой мозг, этот список показался мне столь же
пикантным, как какой-нибудь журнал скандалов. По правде говоря, это было
единственным документом, который я понимала.
Чтобы иметь вид работающего человека, я решила заучить список наизусть.
В нем было около сотни имен. Большинство служащих состояло в браке и
являлось отцами и матерями семейств, что усложняло мою задачу.
Я зубрила, моя голова раз за разом склонялась над папкой, потом
поднималась для того, чтобы я могла повторить про себя. Когда я поднимала
голову, то каждый раз видела Фубуки, сидевшую напротив.
Господин Саито больше не просил меня писать писем Адаму Джонсону, да и
никому другому. Впрочем, он не просил меня ни о чем, кроме того, чтобы
принести ему кофе.
Нет ничего более естественного для того, кто впервые работает в
японской фирме, чем начинать с ошакуми -- "почтенной чайной церемонии". Я
отнеслась к этой обязанности тем более серьезно, поскольку это было
единственным делом, порученным мне.
Очень быстро я узнала привычки каждого: черный кофе господину Саито в
восемь тридцать. Господину Унадзи кофе с молоком и двумя кусочками сахара в
десять часов. Господину Мидзуно стакан кока-колы через каждый час. Господину
Окада английский чай, слегка разбавленный молоком, в семнадцать часов. Для
Фубуки -- зеленый чай в девять часов, черный кофе в двенадцать часов,
зеленый чай в пятнадцать часов и завершающий черный кофе в девятнадцать
часов. Каждый раз она благодарила меня с обворожительной вежливостью.
"1"
Дождь моросил. Подолы у маман и Александры Львовны Лей были приподняты
и в нескольких местах прикреплены к резинкам с пряжками, пришитым к
резиновому поясу. Эти резинки назывались "паж". Блестели мокрые булыжники на
мостовой и кирпичи на тротуарах. Капли падали с зонтов. На вывесках
коричневые голые индейцы с перьями на голове курили. - Не оглядывайся, -
говорила мне маман.
Тюремный замок, четырехэтажный, с башнями, был виден впереди. Там был
престольный праздник богородицы скорбящих, и мы шли туда к обедне.
Александра Львовна Лей морализировала, и маман, растроганная, соглашалась с
ней.
- Нет, в самом деле, - говорили они, - трудно найти место, где бы этот
праздник был так кстати, как в тюрьме.
Сморкаясь, нас обогнала внушительная дама в меховом воротнике и,
поднеся к глазам пенсне, благожелательно взглянула на нас. Ее смуглое лицо
было похоже на картинку "Чичикова". В воротах все остановились, чтобы
расстегнуть "пажи", и дама-Чичиков еще раз посмотрела на нас. У нее в ушах
висели серьги из коричневого камня с искорками. - Симпатичная, - сказала про
нее маман.
Мы вошли в церковь и столпились у свечного ящика. - На проскомидию, -
отсчитывая мелочь, бормотали дамы. Отец Федор в золотом костюме с синими
букетиками, кланяясь, кадил навстречу нам. Я был польщен, что он так мило
встретил нас. За замком шла железная дорога, и гудки слышны были. В
иконостасе я приметил богородицу. Она была не тощая и черная, а кругленькая,
и ее платок красиво раздувался позади нее. Она понравилась мне. С хор на нас
смотрели арестанты. - Стой как следует, - велела мне маман.
Раздался топот, и, крестясь, явились ученицы. Учительница выстроила их.
Она перекрестилась и, оправив сзади юбку, оглянулась на нее. Потом
прищурилась, взглянула на нашу сторону и поклонилась. - Мадмазель Горшкова,
- пояснила Александра Львовна, покивав ей. Дама-Чичиков от времени до
времени бросала на нас взгляды.
Вдруг тюремный сторож вынес аналой и кашлянул. Все встали ближе. Отец
Федор вышел, чистя нос платком. Он приосанился и сказал проповедь на тему о
скорбях.
- Не надо избегать их, - говорил он. - Бог нас посещает в них. Один
святой не имел скорбей и горько плакал: "Бог забыл меня", - печалился он.
- Ах, как это верно, - удивлялись дамы, выйдя за ворота и опять
принявшись за "пажи". Дождь капал понемногу. Мадмазель Горшкова поравнялась
с нами. Александра Львовна Лей представила ее нам. Ученицы окружили нас и,
отгоняемые мадмазель Горшковой, отбегали и опять подскакивали. Я негодовал
на них.
Так мы стояли несколько минут. Посвистывали паровозы. Отец Федор
взобрался на дрожки и, толкнув возницу в спину, укатил. Мы разговаривали.
Александра Львовна Лей жестикулировала и бубнила басом. - Верно, верно, -
соглашалась с ней маман и поколыхивала шляпой. Мадмазель Горшкова куталась в
боа из перьев, подымала брови и прищуривалась. Ее взгляд остановился на мне,
и какое-то соображение мелькнуло на ее лице. Я был обеспокоен. Дама-Чичиков
тем временем дошла до поворота, оглянулась и исчезла за углом.
Простившись с мадмазель Горшковой, мы поговорили про нее. -
Воспитанная, - похвалили ее мы и замолчали, выйдя на большую улицу. Колеса
грохотали. Лавочники, стоя на порогах, зазывали внутрь. - Завернем сюда, -
сказала вдруг маман, и мы вошли с ней в книжный магазин Л. Кусман. Там был
полумрак, приятно пахло переплетами и глобусами. Томная Л. Кусман блеклыми
глазами грустно оглядела нас. - Я редко вижу вас, - сказала она нежно. -
Дайте мне "Священную историю", - попросила у нее маман. Все повернулись и
взглянули на меня.
Л. Кусман показала на меня глазами, сунула в "Священную историю"
картинку и, проворно завернув покупку, подала ее. - Рубль десять, - объявила
она цену и потом сказала: - Для вас - рубль.
Картинка оказалась - "ангел". Весь покрытый лаком, он вдобавок был
местами выпуклый. Маман наклеила его в столовой на обои. - Пусть следит,
чтобы ты ел как следует, - сказала она. Сидя за едой, я всегда видел его. -
Миленький, - с любовью думал я.
1
Ему сказали, что дамы ушли в церковь, но он имел возможность убедиться,
что это не совсем так, судя по тому, что увидел с верхних ступенек
лестницы (она спускалась со значительной высоты двумя маршами, очень
изящно изогнутыми на повороте), стоя у порога дверей длинной, залитой
светом галереи, откуда открывался вид на огромную лужайку. Там, в
некотором расстоянии от него, под развесистыми деревьями, прямо на траве
сидело трое мужчин; четвертую же фигуру никак нельзя было принять за
мужчину: против этого говорило цветное пятно летнего платья, выделявшееся
среди окружавшей его густой свежей зелени очень ярким малиновым мазком.
Лакей, провожавший Пола Оверта наверх, спросил, не хочет ли он сначала
пройти в отведенную для него комнату. Молодой человек отклонил это
предложение - ему было незачем приводить себя в порядок: ехал он очень
недолго, нисколько не устал, и ему хотелось сразу же приобщиться к
необычной для него обстановке, как он всегда это делал, приехав на новое
место. Он постоял немного, глядя на сидевших внизу людей и на
восхитительную картину - на необъятный парк старинной усадьбы неподалеку
от Лондона (от этого она только становилась еще привлекательнее) в один из
упоительных июньских воскресных дней.
- Но кто же эта дама? - спросил он лакея, прежде чем тот успел
удалиться.
- Если не ошибаюсь, это миссис Сент-Джордж, сэр.
- Миссис Сент-Джордж, жена знаменитого... - тут Пол Оверт запнулся: ему
подумалось, что лакей может этого и не знать.
- Да, сэр... по всей вероятности, сэр, - сказал слуга, которому явно
хотелось дать вновь приехавшему понять, что человек, гостящий в
Саммерсофте, личность безусловно значительная, будь то даже одной
причастностью своей к этому дому. Тон его был, однако, таков, что наш
бедный Оверт на какое-то мгновение подумал; что сам-то он, как видно, вряд
ли достоин здесь находиться.
- А кто же эти господа? - спросил он.
- Один из них генерал Фэнкорт, сэр.
- Ах, вот оно что, ну спасибо. - Генерал Фэнкорт, в этом не могло быть
сомнений, прославился чем-то, что он совершил (а впрочем, может быть, даже
и не совершал, молодой человек не мог в точности вспомнить, как было
дело), несколько лет тому назад в Индии. Лакей ушел, оставив стеклянные
двери галереи открытыми, и Пол Оверт, который стоял теперь один да верхней
площадке широкой двойной лестницы, облокотившись на кружевные чугунные
перила, которые, как и вся прочая отделка, относились к той же эпохе, что
и весь дом, увидел, что он попал в чудесное место и что пребывание его
здесь обещает быть приятным. Все, что его окружало, было выдержано в одном
стиле и говорило в унисон - звучным голосом Англии первой четверти
восемнадцатого столетия. Можно было подумать, что это летнее воскресное
утро в царствование королевы Анны (*1): слишком уж безмятежна для нашей
современности была разлитая вокруг тишина; близость при ней становилась
далью, и веяло таким просветленным покоем от своеобычия этого большого
дома, чьи гладкие кирпичные стены, на всем протяжении своем нигде не
оскверненные присутствием плюща (так женщины с очень, хорошим цветом лица
не любят вуалей), выглядели скорее розовыми, нежели красными. Когда Пол
Оверт заметил, что сидящие под деревьями люди начинают обращать на него
внимание, он вернулся сквозь раскрытые двери назад, в длинную галерею,
гордость этого дома. Она тянулась от одного его конца до другого; яркие
краски ее убранства, высоко прорезанные окна, побледневшие цветочные узоры
на ситце, портреты и картины, которые нельзя было не узнать, уставленные
белым и синим фарфором горки, изощренные гирлянды и розетки на потолке -
все это являло собой некий легкий и радостный переход, уводивший вас в
глубины минувшего века.
Молодой человек был слегка возбужден: проистекало это, вообще-то
говоря, от его пристрастия к высокой прозе и от характерного для
артистической натуры беспокойства; ко всему прочему присоединялось еще и
волнение ври мысли о том, что одним из трех сидевших на траве мужчин мог
оказаться Генри Сент-Джордж. В глазах юного писателя образ его старшего
собрата по перу был все еще окружен ореолом, несмотря на неудачу последних
его романов, которые по сравнению со снискавшими большой успех тремя
предыдущими оказались намного слабее. Были минуты, когда мысль о
совершенных его кумиром промахах едва не доводила Пола Оверта до слез;
однако теперь, когда он очутился в такой непосредственной близости к нему
(а до этого он вообще ни разу его не видел), он мог думать только об
исключительности его дарования и о том, скольким сам он обязан этому
человеку. Пройдясь несколько раз взад и вперед по галерее, он снова вышел
на лестницу и спустился вниз. Ему всегда не хватало умения освоиться в
обществе (поистине это было его слабою стороной), и поэтому, не будучи
знаком ни с кем из четырех сидевших в отдалении лиц, он принялся шагать из
стороны в сторону, и непрестанное движение это, казалось, вселяло в него
известную уверенность в себе и избавляло от необходимости делать попытку
присоединиться к расположившейся на траве компании. Во всем этом была
премилая английская неловкость; он продолжал ощущать ее и тогда, когда
нерешительным шагом стал пересекать лужайку наискось, словно для того,
чтобы ни с кем не столкнуться. По счастью, в одном из мужчин обнаружилась
столь же милая английская непосредственность, с которой он тут же поднялся
с места и сделал несколько шагов в направлении вновь прибывшего, причем
приветливое выражение его лица и успокаивало, и ободряло. Пол Оверт тотчас
же ответил на это приветствие, хоть и знал, что тот, кто направлялся ему
навстречу, не был хозяином дома. Это был высокий, пожилой, осанистый
мужчина с седыми усами и румяным улыбающимся лицом. Как только они сошлись
на середине пути, он, рассмеявшись, сказал:
- Э-э, леди Уотермаут говорила нам, что вы должны приехать; вот она и
попросила меня, чтобы я вас принял.
Пол Оверт поблагодарил (человек этот сразу ему понравился) и вместе с
ним направился к остальной компании.
- Они все пошли в церковь, - продолжал незнакомец, - все, кроме нас, а
мы вот расположились тут, очень уж тут хорошо.
Оверт не мог не согласиться с ним, что это действительно дивное место,
сказав, что ему никогда не приводилось бывать в этой усадьбе раньше и он в
совершенном восторге от того, что здесь видит.
- Ах, вы тут никогда не бывали? - воскликнул его собеседник. - Это
чудесный уголок, только, знаете, _делать-то_ тут особенно нечего.
Оверт не мог понять, что именно он собирался "делать"; у него было
такое чувство, как будто сам он делал так много. К тому времени, как они
подошли к деревьям, под которыми сидели все остальные, он успел
догадаться, что спутник его военный, и (таковы уж были склонности Пола
Оверта) от этого он становился в его глазах еще более привлекательным.
Разумеется, это был человек деятельный, он должен был всегда чего-то
добиваться, и все в нем противилось безмятежной идиллической жизни. Но при
этом он, как видно, отличался таким добродушием, что принимал выпавшую на
его долю бесславную передышку как некую печальную необходимость. Пол Оверт
разделил минут двадцать этого досуга с ним и со всеми остальными: те
смотрели на него, а он - на них, не очень-то понимая, кто же эти люди,
продолжавшие меж тем начатый разговор, содержание которого от него
ускользало. В сущности, это был разговор ни о чем, где неожиданные,
случайные паузы перемежались с каскадами светской болтовни, и вертелся он
вокруг каких-то имен и названий мест, которые мало что ему говорили.
Однако живое участие в нем собеседников и сама неторопливость были приятны
ему и очень под стать пленившему его теплому воскресному утру.
Внимание Оверта на первых порах было поглощено одним частным вопросом.
Он спрашивал себя, не Сент-Джордж ли один из двух более молодых людей,
которых он видел перед собой. Многих своих знаменитых современников он
знал по фотографиям; что же касалось этого прославленного, но последнее
время сбившегося с пути романиста, то, как ни странно, ему никогда не
случалось видеть его лица. Одного из этих двух следовало, правда,
исключить - он был для него слишком молод; другой же, пожалуй, был
недостаточно умен, и у него были такие невыразительные, лишенные всякой
пытливости глаза. Если глаза Сент-Джорджа действительно оказались бы
такими, то проблему внутренней противоречивости его таланта разрешить было
бы еще труднее. К тому же обладатель этих глаз так вел себя с дамой в
красном, как нельзя себе представить, чтобы мог вести себя с женою даже
писатель, которого критики обвиняли в том, что он слишком многим готов
пожертвовать ради стиля. И наконец, сам не зная почему, но Пол Оверт
думал, что если бы этот человек с невидящими глазами носил имя, от
которого сердце его начинало биться (а у него к тому же еще были эти
несуразные модные бакенбарды - юный поклонник знаменитого писателя никогда
бы не мог представить себе _его_ лица в столь вульгарном обрамлении), то
он непременно бы чем-нибудь выказал, что узнает его, встретил бы
по-дружески, был бы хоть немного наслышан о нем, знал бы, что это он
написал "Джинистреллу", и, уж во всяком случае, до него донеслось бы, что
этот только что вышедший роман произвел впечатление на знатоков. Пол Оверт
боялся чересчур возгордиться собой, но он подумал, что с его стороны не
было бы нескромностью допустить, что то обстоятельство, что он является
автором "Джинистреллы", уже может служить ему известной рекомендацией.
Сопровождавший его военный представился. Это был Фэнкорт, но вместе с тем
это был Генерал, и за эти несколько минут он успел сообщить приехавшему,
что прослужил двадцать лет за границей и только недавно вернулся.
- И что же, вы собираетесь остаться в Англии? - спросил Оверт.
- О да, я уже купил себе домик в Лондоне.
- И, надеюсь, вы довольны, - сказал Оверт, глядя на миссис Сент-Джордж.
- Ну как вам сказать, маленький домик на Манчестер-сквер, особенно
радоваться тут нечему.
- Нет, я говорю, вы довольны тем, что снова дома, что вернулись в
Лондон.
- Моя дочь этому рада, а это главное. Она очень любит живопись, и
музыку, и литературу, и тому подобное. В Индии ей всего этого не хватало,
ну а в Лондоне она это находит или, во всяком случае, надеется найти.
Мистер Сент-Джордж обещал ей помочь, он к ней удивительно добр. Она пошла
в церковь, она это тоже очень любит, но через четверть часа они вернутся.
Разрешите, я представлю вас ей, она будет так рада с вами познакомиться.
Должен вам сказать, что она прочла от корки до корки все, что вы написали.
- Я буду очень рад, только написал я не так уж много, - сказал Оверт,
который уже понял, что генерал имеет лишь очень смутное представление о
его творчестве, однако нисколько не был этим обижен. Его только удивляло,
что при том, что тот выказал ему столь дружеское расположение, он не
подумал даже познакомить его с миссис Сент-Джордж. Коль скоро он заговорил
о том, что хочет его представить, то ведь мисс Фэнкорт (по всей
вероятности, она не замужем) находилась в эту минуту далеко, в то время
как жена его знаменитого confrere [собрата (фр.)] была здесь, можно
сказать, рядом. Особа эта просто поразила Пола Оверта: это была очень
хорошенькая женщина, выглядевшая удивительно молодо и отличавшаяся таким
изяществом, что ему показалось (вряд ли сам он мог бы сказать почему), что
все это напоминает какую-то мистификацию. Никто, разумеется, не мог отнять
у Сент-Джорджа право иметь хорошенькую жену, но молодой человек никогда бы
не принял эту самоуверенную даму в эффектном парижском платье за подругу
жизни писателя. Он понимал, что, вообще-то говоря, подруга эта чаще всего
может принадлежать к самым различным типам женщин; его собственные
наблюдения убедили его, что она совсем не обязательно должна быть унылой и
нудной. И все же никогда еще ему не случалось видеть, чтобы всем обличьем
своим она показывала, что благополучие ее в большей степени в порядке
вещей, чем перепачканный чернилами и заваленный корректурами письменный
стол. Миссис Сент-Джордж могла быть скорее уж женою того, кто "ведет"
книги, чем того, кто их пишет; того, кто воротит крупными суммами в Сити и
занят сделками более выгодными, чем те, что поэты совершают со своими
издателями. При всем этом она как бы намекала на некий успех более личного
свойства, как если бы именно она являла собой наиболее характерное
порождение века, когда общество, мир, занятый разговорами, сделался
огромной гостиной, а Сити - всего лишь передней, через которую туда
попадают. Сначала Оверт решил было, что ей около тридцати; потом, спустя
некоторое время, он стал думать, что, вероятнее всего, ей под пятьдесят.
Но двадцатью годами этими ей как-то удавалось жонглировать; они мелькали
только изредка, точно кролик, которого фокусник ухитряется спрятать в
рукаве. Кожа ее отличалась необычайною белизной, и все в ней было
очаровательно: глаза, уши, волосы, голос, руки, ноги (которые особенно
выигрывали от непринужденности, с какою она расположилась сейчас в
плетеном кресле), и бесчисленные кольца, которыми были унизаны ее пальцы,
и ленты на платье. Вид у нее был такой, как будто она надела на себя все
самое лучшее, чтобы идти в церковь, а потом вдруг нашла, что платье ее
слишком для этого нарядно, и решила остаться дома. Она рассказала довольно
длинную историю о том, как бесчестно вела себя леди Джейн с герцогиней, а
потом совсем коротенькую - о тем, как она что-то купила в Париже (на
обратном пути из Канн) (*2) для леди Эгберт, которая с ней так и не
расплатилась. Полу Оверту казалось, что она хочет представить знаменитых
людей лучше, чем они есть, до тех пор, пока он не услышал, как она говорит
о леди Эгберт: она так ее поносила, что ему стало ясно, что он ошибался.
Он почувствовал, что лучше бы понял ее, если бы взгляды их встретились, но
она за все время почти ни разу на него не взглянула.
- А, вот они идут, наши достойные друзья! - сказала она наконец, и Пол
Оверт увидел, как вдалеке появились те, что возвращались из церкви; их
было несколько человек, и шли они по двое и по трое в глубине широкой
аллеи, под низко нависшим сводом ветвей, сквозь которые кое-где
пробивались солнечные лучи.
- Если вы хотите этим сказать, что мы, здесь сидящие, недостойны, то я
протестую, - воскликнул один из мужчин. - И это еще после того, как я все
утро старался быть вам приятным!
- Если бы только они сочли вас приятным!.. - сказала миссис
Сент-Джордж, улыбаясь. - Ведь как мы все ни заслуживаем похвал,
согласитесь, что они все же заслужили их еще больше.
- Ну, в таком случае они уж должны быть сущими ангелами, - заметил
генерал.
- Ангелом оказался ваш супруг, с такой готовностью исполнивший вашу
просьбу, - сказал, обращаясь к миссис Сент-Джордж, начавший весь этот
разговор мужчина.
- Мою просьбу?
- А разве не вы заставили его пойти в церковь?
- Я никогда в жизни не навязывала ему свою волю, кроме того
единственного случая, когда я заставила его сжечь неудачную книгу. Вот и
все!
Услыхав это "Вот и все!". Пол прыснул от смеха. Это было одно
мгновение, но она успела обратить на него свой взгляд. Глаза их
встретились, но лучше он ее от этого не понял, если только не считать, что
именно в это мгновение он ощутил уверенность, что сожженная книга (и как
еще она о ней говорила!) была одной из лучших, которые написал ее муж.
- Неудачную книгу? - переспросил ее собеседник.
- Мне она не понравилась. А в церковь он пошел, потому что пошла ваша
дочь, - продолжала она, повернувшись к генералу Фэнкорту. - Я считаю себя
обязанной обратить ваше внимание на то, как он увивается за вашей дочерью.
- Ну, если вас это не задевает, то меня тем более, - рассмеялся
генерал.
- Il s'attache a ses pas [он ходит за ней по пятам (фр.)]. Но в этом
нет ничего удивительного, она так прелестна.
- Надеюсь, она не станет заставлять его сжигать книги, - набравшись
храбрости, вдруг выпалил Пол Оверт.
- Лучше было бы, если бы она заставила его написать еще одну или две, -
сказала миссис Сент-Джордж, - он так изленился за этот год!
Молодой человек в изумлении на нее смотрел. Дама эта выбирала такие
слова, которые никак не укладывались у него в голове. "Написать одну или
две" стоило ее недавнего "Вот и все!". Неужели же эта женщина, будучи
женой такого удивительного писателя, не знала, что означает создать _одно_
совершенное произведение? Как же, в ее представлении, они творятся? Сам он
был убежден, что при том, что романы Генри Сент-Джорджа замечательны, он
за эти десять лет, а тем более за последние пять, писал слишком много, и
была минута, когда молодым человеком овладело искушение высказать это
вслух. Но прежде чем он успел открыть рот, ходившие в церковь вернулись,
появление их всех отвлекло. Их было человек восемь или десять, шли они в
беспорядке и разместились потом под деревьями в кругу сидевших. Круг этот
сделался теперь значительно шире, и Пол Оверт почувствовал (а он всегда
чувствовал такое, как он признавался себе в этом сам), что если ему и
раньше уже было интересно приглядываться к этому обществу, то теперь
интерес этот намного возрос. Он пожал руку хозяйке дома, которая, не тратя
лишних слов, поздоровалась с ним как женщина, способная поверить, что он и
без этого все поймет, и убежденная, что, во всяком случае, сам по себе
приезд его - событие настолько приятное, что обсуждать его незачем. Она не
предоставила ему возможности сесть рядом с ней, и, когда все расселись по
местам, он снова очутился возле генерала Фэнкорта, а соседкой его с другой
стороны оказалась незнакомая дама.
- Это моя дочь, та, что сидит напротив, - незамедлительно уведомил его
генерал. Оверт увидел высокую девушку с великолепными рыжими волосами в
тонком шелковом платье красивого серо-зеленого цвета, не обремененном
вычурами последней моды. И вместе с тем на нем лежала печать новизны, и
Оверт сразу же понял, что видит перед собой очень современную молодую
особу.
"Очень хороша... очень хороша", - повторял он, глядя на девушку. Его
поразило благородство ее лица, ее цветущая юность.
Отец смотрел на нее с восхищением; потом он сказал:
- Очень уж она разгорячилась - это после ходьбы. Но она сейчас остынет.
Тогда я позову ее сюда, и вы с ней поговорите.
- Мне не хочется вас так затруднять, может быть, мы бы сами могли
подойти, - пробормотал молодой человек.
- Дорогой мой, неужели вы думаете, что я этим себя утруждаю? Я хочу
сказать, что делаю это не ради вас, но ради Мэриан, - добавил генерал.
- Утруждать себя ради нее буду _я_ и очень скоро, - пробормотал Оверт,
после чего продолжал: - Будьте добры, скажите мне, который из этих господ
Генри Сент-Джордж?
- Да тот, что разговаривает с моей дочерью. Боже мой, он не отстает от
нее _ни на шаг_, они снова идут гулять.
- Подумать только, неужели это он? - Пол Оверт был поражен, ибо
находившийся перед ним человек был разительно не похож на то, каким он его
себе представлял. Однако этот прежний созданный им образ оставался смутным
лишь до того, как он столкнулся с действительностью. Как только это
случилось, он со вздохом подался назад и материализовался - причем в такой
степени, что у него уже появились силы выдержать нанесенный ему урон.
Оверт, который большую часть своей недолгой жизни провел за границей,
приходил сейчас к заключению - впрочем, уже не в первый раз, - что в то
время как там в каждой стране он почти всегда мог отличить художника или
писателя от остальных людей по его внешнему облику, по типу лица, посадке
головы, осанке и даже по тому, как он одевался, в Англии такое
отождествление было до чрезвычайности трудно из-за большего внешнего
единообразия и привычки скрывать свою профессию, вместо того чтобы о ней
возвещать, из-за распространенности типа джентльмена - джентльмена, не
связанного ни с каким определенным кругом мыслей. Не раз по возвращении на
родину, встречая в каком-нибудь доме различных людей, он говорил себе:
"Вот я вижу их всех и даже разговариваю с ними, но для того чтобы
выведать, что каждый из них делает, право же, надо быть сыщиком". В
отношении же некоторых лиц, чьи творения он никак не мог заставить себя
полюбить, он добавлял: "Не удивительно, что они скрывают, кто они -
писания их до того плохи!" Он заметил, что здесь чаще, чем во Франции и в
Германии, тот или иной художник выглядел как джентльмен (иначе говоря, как
английский джентльмен), в то время как, за немногими исключениями,
джентльмена никогда нельзя было принять за художника. Сент-Джордж не являл
собою исключения из этого правила; обстоятельство это явным образом
насторожило его, прежде чем знаменитый писатель повернулся к нему спиной,
чтобы отправиться гулять с мисс Фэнкорт. Сзади он, разумеется, выглядел
лучше любого писателя иностранного и был просто безукоризнен в своей
высокой черной шляпе и превосходно сидевшем на нем пиджаке. И, однако,
именно эта одежда его (он не обратил бы на нее такого внимания в будний
день) почему-то смутила Пола Оверта, который в эту минуту позабыл, что
несравненный мастер английского романа одет нисколько не лучше его самого.
На какое-то мгновение перед ним мелькнули правильные черты загорелого
лица, темно-русые усы и пара глаз, в которых - он был в этом уверен -
никогда не загоралась безрассудная страсть, и он обещал себе, что
воспользуется первым же удобным случаем, чтобы поближе к нему
приглядеться. А пока что он пришел к убеждению, что Сент-Джордж похож на
удачливого биржевого маклера - на человека, который каждое утро ездит из
своего предместья в восточную часть города в великолепной двуколке. Все
это как бы завершало то впечатление, которое произвела на него жена
писателя. На мгновение Пол Оверт перевел свой взгляд на нее и заметил, что
глаза ее устремлены вослед мужу, удалявшемуся вместе с мисс Фэнкорт. Оверт
позволил себе ненадолго задуматься над тем, не ревнует ли она, когда мужа
ее вот так уводит другая женщина. Но вскоре он заметил, что миссис
Сент-Джордж даже и не взглянула в сторону девушки, до которой ей, видимо,
не было никакого дела; глаза ее устремлялись только на мужа, и в них было
неколебимое спокойствие. Она хотела, чтобы он вел себя именно так, - она
любила видеть мужа в этом его принятом в свете обличье. Оверту безудержно
захотелось узнать больше о книге, которую она заставила его уничтожить.
Глава I
СИНЬОРА БЕЗ ПЯТИ МИНУТ БАРОНЕССА
Фея была старая синьора, очень благовоспитанная и благородная, почти
баронесса.
- Меня называют, - бормотала она иногда про себя, - просто Фея, и я
не протестую: ведь нужно иметь снисхождение к невеждам. Но я почти баро-
несса; порядочные люди это знают.
- Да, синьора баронесса, - поддакивала служанка.
- Я не стопроцентная баронесса, но до нее мне не хватает не так уж
много. И разница почти незаметна. Не так ли?
- Незаметна, синьора баронесса. И порядочные люди не замечают ее...
Было как раз первое утро нового года. Всю ночь напролет Фея и ее слу-
жанка путешествовали по крышам домов, разнося подарки. Их платья были
покрыты снегом и сосульками.
- Затопи печку, - сказала Фея, - нужно просушить одежду. И поставь на
место метлу: теперь целый год можно не думать о полетах с крыши на крышу
да еще при таком северном ветре.
Служанка поставила метлу на место, ворча:
- Хорошенькое дельце - летать на метле! Это в нашето время, когда
изобрели самолеты! Я уже простудилась из-за этого.
- Приготовь мне бокальчик цветочного отвара, - приказала Фея, надев
очки и садясь в старое кожаное кресло, стоявшее перед письменным столом.
- Сию минутку, баронесса, - сказала служанка.
Фея одобрительно досмотрела на нее.
"Немножко она ленива, - подумала Фея, - но знает правила хорошего то-
на и умеет держать себя с синьорой моего круга. Я пообещаю ей увеличить
заработную плату. На самом-то деле я ей, конечно, не увеличу, и так де-
нег не хватает".
Нужно сказать, что Фея при всем своем благородстве была довольно ску-
повата. Два раза в год обещала она старой служанке увеличить заработную
плату, но ограничивалась одними обещаниями. Служанке давно уже надоело
слушать только слова, ей хотелось услышать звон монет. Как-то раз у нее
даже хватило мужества сказать об этом баронессе. Но Фея очень возмути-
лась:
- Монеты и монеты! - проговорила она, вздыхая, - Невежественные люди
только и думают, что о деньгах. И как нехорошо, что ты не только дума-
ешь, но и говоришь об этом! Видно, учить тебя хорошим манерам - все рав-
но, что кормить осла сахаром.
Фея вздохнула и уткнулась в свои книги.
- Итак, подведем баланс. Дела в этом году неважные, денег маловато.
Еще бы, все хотят получить от Феи хорошие подарки, а когда речь заходит
о том, чтобы платить за них, все начинают торговаться. Все стараются
брать в долг, обещая уплатить потом, как будто Фея - это какойто колбас-
ник. Впрочем, сегодня особенно жаловаться нечего: все игрушки, которые
были в магазине, разошлись, и сейчас нам нужно будет принести со склада
новые.
Она закрыла книгу и принялась распечатывать письма, которые обнаружи-
ла в своем почтовом ящике.
- Так и знала! - заговорила она. - Я рискую заболеть воспалением лег-
ких, разнося свои товары, и никакой благодарности! Этот не хотел дере-
вянную саблю - подавайте ему пистолет! А знает ли он, что пистолет стоит
на тысячу лир дороже? Другой, представьте себе, хотел получить аэроплан!
Его отец - швейцар курьера секретаря одного служащего лотереи, и было у
него на покупку подарка всего триста лир. Что я могла подарить ему за
такие гроши?
Фея бросила письма обратно в ящик, сняла очки и позвала:
- Тереза, отвар готов?
- Готов, готов, синьора баронесса.
И старая служанка подала баронессе дымящийся бокал.
- Ты влила сюда капельку рома?
- Целых две ложечки!
- Мне хватило бы и одной... Теперь я понимаю, почему бутыль почти
опустела. Подумать только, мы купили ее всего четыре года тому назад!
Потягивая маленькими глотками кипящий напиток и умудряясь не обжи-
гаться при этом, как это умеют делать только старые синьоры. Фея бродила
по своему маленькому царству, заботливо проверяя каждый уголок кухни,
магазина и маленькой деревянной лесенки, которая вела на второй этаж,
где была спальня.
Как печально выглядел магазин с опущенными шторами, пустыми витринами
и шкафами, заваленными коробками без игрушек и ворохами оберточной бума-
ги!
- Приготовь ключи от склада и свечу, - сказала фея, - нужно принести
новые игрушки.
- Но, синьора баронесса, вы хотите работать даже сегодня, в день ва-
шего праздника? Неужели вы думаете, что кто-нибудь придет сегодня за по-
купками? Ведь новогодняя ночь, ночь Феи, уже прошла...
- Да, но до следующей новогодней ночи осталось всего-навсего лишь
триста шестьдесят пять дней.
Надо вам сказать, что магазин Феи оставался открытым в течение всего
года и его витрины были всегда освещены. Таким образом, у детей было
достаточно времени, чтобы облюбовать ту или иную игрушку, а родители ус-
певали сделать свои расчеты, чтобы иметь возможность заказать ее.
А кроме того, ведь есть еще дни рождения, и все знают, что дети счи-
тают эти дни очень подходящими для получения подарков.
Теперь вы поняли, что делает Фея с первого января до следующего Ново-
го года? Она сидит за витриной и смотрит на прохожих. Особенно внима-
тельно вглядывается она в лица детей. Она сразу понимает, нравится или
не нравится им новая игрушка, и, если не нравится, снимает ее с витрины
и заменяет другой.
О, синьоры, что-то теперь на меня напало сомнение! Так было, когда я
был еще маленьким. Кто знает, есть ли теперь у Феи этот магазинчик с
витриной, уставленной игрушечными поездами, куклами, тряпичными собачка-
ми, ружьями, пистолетами, фигурками индейцев и марионеток!
Я помню его, этот магазинчик Феи. Сколько часов я проводил у этой
витрины, считая игрушки! Чтобы пересчитать их, требовалось много време-
ни, и я никогда не успевал досчитать до конца, потому что нужно было от-
нести домой купленное молоко.
1
Трое (младшему из них всего семь лет!) подготовили убийство,
поразительнейшее по способу.
До чего же ненавидели они эту мразь! Ноздрястая безобразная, гадкая
харя! Мускулистый торс, руки, что расшвыряют троих, как котят. Любому из них
свернут шею.
Но не только перед ним бессильны они. Их предназначили умирать в
мучениях...
...Эта история началась 1 июля 1958 в Центральном ордена Трудового
Красного Знамени научно-исследовательском институте ортопедии и
протезостроения, в Москве.
На клеенчатой кушетке в душевой сидел шестилетний голый мальчик. И ждал
мать. Она вышла на минутку. Так она сказала. Дверь откроется. "Ну вот и я! -
скажет мать. - А ты уж боялся, я не приду? Тебя бросила?" И он рассмеется.
Они с матерью будут смеяться, смеяться!..
Пол в душевой из желтых квадратиков, а стены из белых. На загнутую
наверху трубку надета шляпка в дырочках: трубка со шляпкой похожа на
подсолнух. Из дырочек выскакивает вода. Вода падает, падает - и об пол! звук
-
как будто бьют по щекам.
Подсолнух называется душ.
Дверь открылась, но только вошла не мама, а толстая тетка. Кинула ему
полотенце, велела надеть пижаму.
- А где мама?
- Мама тю-тю! - тетка помахала рукой.
Он уронил пижаму, оперся на клюшку, чтобы встать: клюшка скользнула по
желтым квадратикам... чуть не растянулся!.. Схватился за трубу. Труба
скользкая-скользкая. Как обслюнявленная.
- Не догонишь, догоняльщик!
Пройдет время, и он постарается убить Сашку-короля. А сейчас и не
думает, что тот рядом.
x x x
Дверь опять открылась, и он хотел толкнуть тетку, пойти навстречу
маме... Но это зашел низкий дядька в синем халате: широкий, как комод.
- Вчерась тута краны менял и часы оставил. Ищу, ищу, думал - сперли.
Опосля нашлись. Если б сперли, я б вам спер!
- Чужого не берем. Мы свово не даем и чужого не берем, - сказала
тетка.На ней халат белый, не как на дядьке.
- Уходите? - спросил дядька. - А я помоюся тута. Мочалка есть?
- Свою надо иметь.
- Институт - без мочалки! Тьфу! - дядька плюнул в дыру с решеткой, куда
утекала вода.
Тетка надевала на него пижаму, а он глядел, какая у дядьки большая
лысина и как на нее попадают брызги и блестят. И думал, что мама где-то
рядом тут и все равно придет, хоть тетка и сказала: - Тю-тю! - А та взяла и
повела его из душевой мимо уборной, откуда пахло хлоркой, а возле дверей
стояли ведра, полные мусора, в одном ведре на мусоре блестела совсем целая
хорошая слива. Они попали в коридор, там стены зеленые-зеленые, как зеленка
на марле, а пол из дощечек, похожих на шоколадные плитки. Клюшка стукала по
ним: дук... дук... а впереди далеко виднелась дверка...
2
Когда они подошли к ней, она оказалась здоровенной дверью, и за нею
была комната: в ней кровать и тумбочка, кровать и тумбочка... И здоровенное
окно.
А человека там только три. Один был мальчик и лежал на дальней койке.
Две девчонки стояли возле коек близко к двери. На койках подушки похожи на
поросячьи головы. Углы у подушек торчат, как у поросят уши. Он вспомнил - но
только как-то плохо вспоминалось, потому что было давно-давно и он тогда
был, как папа говорит, совсем клоп - он уже лежал в такой комнате, она
называется палата. Они с мамой лежали там. Вместе с мамой...
А сейчас две девчонки подошли к нему. У одной голова золотистая, как
серединка ромашки, а рука обвязана бинтом и подвешена к шее. Другая девчонка
в пижаме, которая ей велика.
- Хочешь со мной рядом лежать? - спросила его девчонка с золотистой
головой, и он вдруг понял - это мальчик. Просто волосы длинные и с
завитками, как у девчонок.
- Это Владик, - сказала про золотистого девчонка в пижаме, которая ей
велика. Она и правда была девчонка.
- Ты принесешь мне бабочку? - спросил его мальчишка с дальней койки. -
Или стрекозу, ладно?
Глаза у мальчишки удивленно-удивленно раскрыты. "Будто увидал
какого-нибудь Кота в Сапогах!" - подумалось про него.
- Это Проша. Ты не думай, он не на тебя, он всегда так смотрит, -
объяснила девчонка. - Он стрекоз любит. Только они не залетают сюда.
- А он все ждет! - золотистый Владик засмеялся. - До окна не дойдет. А
то б увидал, как высоко мы!
- Ну и что, - сказала девчонка.
И Проша сказал:
- Да.
А Владик запел:
Он хотел слететь с окошка,
Да расшибся, глупый Прошка!
Позабыл, что он не мошка.
Было б крылышек немножко...
Эта песенка вдруг вспомнится, когда он придумает, как убить
Сашку-короля. Но то будет еще нескоро - кончится лето, зима пройдет... Он
целый год проживет в Королевстве Поли. И у него будет прозвище - Скрип.
3
- Когда залетят если, - Проша сказал ему, и он понял, что это, наверно,
про стрекоз, - тогда поймай мне, ладно?
Он кивнул, лег на койку. Какие там ему стрекозы!.. Вот если б выйти,
спуститься по лестнице, убежать! Вокзал - поездов много-много. Они стоят в
ряд под высоченной крышей, собрались уезжать отсюда назад, потому что тут
рельсы кончаются...
Он с матерью ехал сюда от дома целый день и ночь. Отец подал его матери
в вагон, сказал:
- Вернешься - куплю тебе щенка. Только не реви - не расстраивай маму.
Он вытер кулаком слезы, спросил:
- Волкодава?
- Волкодава. Настоящего!
А мать:
- Мы скоро-скоро назад! Покажемся врачам - и сейчас же.. .
Паровоз вдруг выкинул пар, ужасающе взревел - он дернулся, как юла,
когда у нее кончается заводка, и затрясся. Он всегда трясется, когда ревут
паровозы. Разве что-то может напугать так, как паровоз?
Отец пошел рядом с вагоном, но пассажиры в тамбуре заслоняли голову
отца, и он видел только желтые отцовские брюки. Вдруг подумал, что никогда у
других дядек не видал таких желтых, хороших-хороших, таких
отцовских-отцовских брюк, которые вот сейчас, вот-вот пропадут из виду... И
взял и спросил мать, почему ни у кого нет таких брюк? Пассажиры засмеялись,
а мать сказала:
- Господи, да им сто лет! Это чесуча.
x x x
Вот бы опять быть в поезде - и чтоб поезд несся домой! И под вагоном
стучало: ту-да! ту-да! ту-да!.. Отец встречает - уж не провожает, а
встречает! Встречает его в своих желтых брюках! В сандалиях, которые никогда
не застегивает, и застежки на ходу позвякивают. Отец берет его на руки,
несет по перекидному мосту, под которым далеко внизу протянулись блестящие
рельсы. Несет по улице, где грязные лужи, а в сторону отбегают, поджав
хвост, бродячие собаки. Отец вносит его во двор, там растет низенькая
травка, проложены дорожки из камней. С крыльца дома навстречу - бабушка.
Протянет к нему руки, у нее, как всегда, упадут очки, и она воскликнет,
будто
о чем-то желанном:
- О, опять треснули!
Как щиплет глаза! Он отвернулся к стенке, к темно-серой гладкой
противной стенке, она одна только и есть перед глазами. Плюет в нее: "Н-на-а
тебе! Н-на!"
- Тебе влетит, - шепчет девчонка. - А меня зовут Ия. Сколько тебе лет?
Он сказал.
- Хо! Я на три года старше! А Владик - только на два. А Проша - на
один.
- Ф-фу, уже кашу несут! - Владик морщится.
Слезы, проклятые слезы! Каша никак не пролезает в горло. Владик машет
на него рукой:
- Смотрите, смотрите - сам есть не умеет! Маленький, маленький!
Дома сейчас тоже ужин. Бабушка накрывает на стол. Перед высоким стулом
с кожаной подушкой она не поставит чашку. Бабушка снимет очки, будет долго
протирать их платком и глядеть, глядеть на пустой стул.
"...Они шли с севера - кошмарные фиолетовые фантомы, порождение чьей-то
больной психики, зловещие предвестники неотвратимой беды. Шли цепочкой,
взявшись за руки, словно боясь потерять друг друга, слепо натыкаясь на
кусты и редкие деревца, спотыкаясь о камни и проваливаясь в промоины. Их
можно было перестрелять единственной пулеметной очередью. Единственной. Но
пулеметы молчали..." Майкл О'Брайен, журналист.
"Они, как бы это точнее сказать... Ну, вроде эльфов на лугу, забавные
крохотные человечки, одетые кто во что горазд. Плясали, взявшись за руки и
образовав круг. А посредине круга стояла корова. Обыкновенная корова.
Пестрая. Обмахивалась хвостом и щипала траву. Они вдруг кинулись к ней со
всех ног, выставив перед собой ладошки. И в то мгновение, когда они
коснулись ее, корова исчезла. Я зажмурился и протер глаза. Коровы не было.
А они шли к лесу. Гуськом. Взявшись за руки и не издавая ни звука. Когда
они скрылись за деревьями, я подрулил к лужайке. На траве валялся
колокольчик с веревочной петлей. Видно, он был у коровы на шее. Я вышел из
машины, тронул колокольчик ногой. Он упал набок и глухо звякнул. Я
внимательно осмотрел лужайку. Колокольчик, веревочная петля, и ничего
больше. Ни капли крови. Ни клочка шерсти". Арчи Зисман, коммивояжер.
"Я увидел их с вершины холма Сомерсет. Они вышли из леса и по тропинке
направились к городу. Прошли от меня метрах в пятидесяти. Я хотел их
окликнуть, но раздумал. Что-то меня насторожило. Трудно сказать, что
именно. Понимаете, они шли гуськом, не переговариваясь и не глядя по
сторонам. Смотрели под ноги, словно боясь оступиться, и четко держали
дистанцию. У них было одинаковое выражение лиц: отрешенное и
сосредоточенное. Будто все шестеро думали об одном и том же. Молча прошли
мимо и скрылись в направлении Гринтауна. Шестеро мужчин, если это
действительно были люди. Я говорю "если", потому что было в них что-то
нечеловеческое. Словами это не объяснить. А представлю, как они вышагивают
цепочкой, огибая холм, - и мурашки по коже..." Кен Дэвидсон, егерь.
Полковник Плэйтон выключил запись и обвел присутствующих красными после
бессонной ночи глазами. Кроме полковника, который представлял в комиссии
Вооруженные Силы, в кабинете находились еще трое: врач Антони Маклейн,
физик-ядерщик Эдвард Стэнли и биолог Джон Хейлигер. Полковник сидел за
массивным письменным столом, остальные члены комиссии - за приставным,
образующим вместе со столом Плэйтона правильную букву "т". В окна ярко
светило осеннее солнце.
- Краткое резюме. - Плэйтон зажмурился и тряхнул головой. - Около двух
суток назад станции слежения на Западном побережье обнаружили объект в
верхних слоях атмосферы. Расчет траектории показал, что объект упадет в
океан примерно в четырехстах милях от берега. Однако в последний момент
объект резко изменил траекторию, описал над континентом почти правильную
полуокружность и упал здесь, на полуострове, в двухстах с небольшим милях
от побережья. Падение объекта сопровождалось взрывом. Результаты анализов,
полученных со спутников, показали высокую радиоактивность в районе взрыва,
однако, по последним данным, уровень радиации заметно понижается.
Приняты соответствующие меры обеспечения безопасности. Прилегающая к
полуострову акватория барражируется самолетами и судами береговой охраны.
По суше полуостров отсечен от материка полосой отчуждения шириною двести
метров. Вдоль полосы несут круглосуточное дежурство армейские
подразделения.
- Грош цена вашим постам! - усмехнулся Стэнли.
- Прошу прощения, сэр, - голос Плэйтона не изменился ни на йоту, - но я
еще не закончил.
- Ну так заканчивайте побыстрее! - Стэнли щелкнул зажигалкой и закурил.
- Постараюсь, - заверил полковник. - Ночь прошла без особых
происшествий...
- Как это прикажете понимать? - снова перебил Стэнли.
"Цивильная крыса! - мысленно выругался Плэйтон. - Тебя бы в мою шкуру в
этой идиотской неразберихе!" Усилием воли он заставил себя разжать
челюсти:
- В районе падения объекта наблюдались сполохи, напоминающие полярное
сияние, слышался гул. К утру все стихло. На рассвете, незадолго до восхода
солнца, журналист Майкл О'Брайен с наблюдательной площадки на дереве, что
позади поста номер восемьдесят семь, заметил...
- Что он заметил, мы уже слышали! - бесцеремонно вмешался Стэнли. -
Можете что-то добавить к его сообщению?
Маклейн и Хейлигер обменялись недоуменными взглядами.
- Да. - Плэйтон опять стиснул челюсти. Начиналось самое трудное, и он
не мог позволить себе расслабиться. - Поднятый по тревоге взвод
десантников прибыл на место происшествия, но призраков там уже не застал.
- Призраков? - переспросил Маклейн.
- Призраков, фантомов... - Плэйтон презрительно фыркнул. - Словом, этой
нечисти на восемьдесят седьмом уже не было.
- Вы уверены в их существовании, полковник? - Хейлигер так и впился
глазами в Плэйтона.
- Это могло быть просто галлюцинацией, - предположил Маклейн.
"Если бы!" - горько подумал Плэйтон и покачал головой:
- К сожалению, это не так, доктор.
- У вас есть доказательства?
- Еще бы! - съязвил Стэнли. - Еще бы не быть!
"Явно нарывается на скандал, - с досадой отметил полковник. - Зачем это
ему?" Хейлигер и Маклейн опять недоумевающе переглянулись.
- С поста, - через силу проговорил Плэйтон, - исчезли пятеро
военнослужащих. Весь личный состав...
Целую минуту в кабинете царило молчание.
- Это еще ничего не доказывает, - первым нарушил молчание Маклейн. -
Они могли просто удрать. Струсили и дали тягу.
- Могли. - Плэйтон с благодарностью посмотрел на медика. - Но они этого
не сделали, доктор. Все пятеро оставались на своих местах до последней
минуты.
- Но кто может знать это наверняка? - возразил Хейлигер.
- Я! - взорвался Стэнли. - Слышите? Я!
- Успокойтесь, Эдвард. - Маклейн хотел похлопать физика по плечу, но
тот резко отшатнулся.
- Прочь руки! Не смейте ко мне прикасаться! Вы тут толчете воду в
ступе, а там... - Он передернул плечами, стараясь унять колотившую его
нервную дрожь. Глубоко вздохнул. - Простите меня, господа. Сейчас возьму
себя в руки.
Стэнли помолчал, а когда заговорил опять, голос его звучал отчужденно и
глухо:
- Я был там вместе с десантниками.
Для Плэйтона это прозвучало как гром с ясного неба. Физик достал что-то
из кармана и положил на стол перед полковником. То был жетон, какие
выдаются военнослужащим.
- Откуда у вас жетон? - резко спросил Плэйтон.
- Прочтите, - только и сказал Стэнли.
Не прикасаясь к жетону, Плэйтон дальнозорко прищурился. "Клайд Стэнли,
- значилось на овальной металлической пластинке. - N 55889. Национальные
Вооруженные Силы".
- Брат? - спросил полковник. Стэнли кивнул. - Это ничего не меняет. -
Полковнику было тошно произносить эти слова. Он сознавал их чудовищную
несправедливость. Но поступить по-другому не мог. Не имел права. - Вы не
должны были ничего брать оттуда, Стэнли. Вы вообще не имели права там
появляться.
- Знаю, - устало отозвался физик.
- Я обязан отстранить вас от участия в комиссии. Это требование
Инструкции.
Стэнли молча пожал плечами. Хейлигер и Маклейн безмолвно наблюдали за
происходящим.
"Слова, - с неожиданным ожесточением подумал Плэйтон. - Инструкция, в
конце концов, тоже всего лишь набор слов. Ее сочинили такие же умники, как
этот Стэнли. В кабинете за тысячи миль отсюда. Пустая трата времени. А в
результате теперь, когда нельзя терять ни минуты, когда надо действовать
быстро и решительно, потому что гибнут люди и неизвестно вообще, во что
все это выльется, мы упускаем время и копаемся в Инструкции, словно она
нам чем-то поможет. Ну хорошо, я отстраню Стэнли, арестую его. Что дальше?
В комиссии необходим ядерщик. Где я его возьму?"
Стэнли, казалось, прочитал его мысли.
- Как бы вы поступили на моем месте, полковник? Если бы там, на посту,
пропал ваш брат?
"По всей вероятности, точно так же, - подумал Плэйтон. - Брат есть
брат".
- И потом, - Стэнли сделал паузу. - В ближайшее время вам вряд ли
удастся заполучить физика-ядерщика.
- Да, - согласился Плэйтон.
- Ну так плюньте на Инструкцию и займемся делом. Время не ждет.
"Он прав. - Плэйтону мучительно захотелось курить. Он достал из кармана
сигареты и чиркнул спичкой. - Понимает, что я приперт к стенке".
- В конце концов, запросите столицу и, когда вам пришлют нового физика,
отправляйте меня под арест. Только сначала я введу его в курс дела.
Впрочем, это можно сделать и в каталажке.
- Сукин вы сын, Стэнли! - усмехнулся полковник.
- Еще какой! - охотно согласился физик. - Вам такие и не снились. Но
это не главное. Приступим к делу.
"Парень, похоже, хочет перехватить инициативу. - Плэйтон затянулся и
опустил сигарету на край пепельницы. - Спешит узнать, что с братом? Или
рвется в лидеры?"
- Вернемся к показаниям очевидцев. - Плэйтон взял сигарету, осторожно
стряхнул столбик серого пепла. - Первый из них наблюдал пришельцев - на
рассвете, примерно в шесть с минутами. Второй видел их с дороги где-то
около одиннадцати. Третий, я имею в виду егеря, столкнулся с ними в
полдень.
Полковник сделал затяжку и продолжал, не сводя глаз с синеватого
облачка дыма.
- Я выскажу свою версию, но она никоим образом не должна влиять на
ваши. Договорились?
Все трое согласно кивнули. Полковник затянулся в последний раз и
загасил окурок.
- Полагаю, что во всех трех случаях наблюдался один и тот же объект.
- Любопытная версия. - Хейлигер скептически поджал тонкие губы. -
Только вот как вы ее обоснуете?
- Элементарно. О'Брайен наблюдал на рассвете семь кошмарных, как он
выразился, призраков.
- Стоп! - запротестовал физик. - Возможно, я ослышался, но, по-моему,
О'Брайен не называет, сколько их было.
- Верно. - Полковник выдвинул ящик стола и достал тоненькую папку. -
Вначале, по горячим, так сказать, следам, очевидцы записали свои показания
на магнитную ленту. Идея принадлежала О'Брайену, и он воспользовался своим
репортерским магнитофоном. То, что вы слышали, это уже перезапись. Позднее
очевидцы в более спокойной обстановке подробно изложили все на бумаге.
- Не много же они вам настрочили! - иронически заметил Стэнли.
Ни слова не говоря, Плэйтон раскрыл папку. Она была пуста.
- Ну и ну! - изумленно захлопал глазами Маклейн. - Как вас прикажете
понимать, полковник?
- С показаний снимаются копии, - пояснил Плэйтон. - Через час они будут
готовы. А пока вам придется поверить мне на слово. - Полковник отложил
папку в сторону и продолжил как ни в чем не бывало. - Итак, О'Брайен видел
семь расплывчатых фиолетовых силуэтов, отдаленно напоминающих человеческие
фигуры и втрое превосходящих их по размерам. За последнее, впрочем,
О'Брайен не ручается, так как был очень испуган и не скрывает этого.
Затем последовал контакт призраков с военнослужащими поста номер
восемьдесят семь. Как именно он происходил, не видел никто.
- А О'Брайен? - не выдержал Маклейн. - Он-то куда глядел?
- О'Брайен ничего не видел, - медленно произнес Плэйтон.
- Почему? - недоумевающе вскинул плечи медик. - Он что, ослеп?
- Сидел на своем шестке, зажмурив глаза и прикрываясь ладошками! -
съязвил Стэнли.
- Ни то, ни другое, - покачал головой полковник. - О'Брайен потерял
сознание. По крайней мере, так утверждает он сам.
- Хлопнулся в обморок, - продолжал ехидничать физик. - Кисейная
барышня!
Все трое заговорили разом, перебивая друг друга. Плэйтон устало
откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. "Нервы, - подумал он. - У всех
до предела напряжены нервы. Пусть выговорятся. Какая-никакая, а все же
разрядка". Проклятый Стэнли гвоздем засел в сознании, кололся, саднил, не
давал покоя. Было что-то театральное, неестественное в том, как он горевал
по своему брату. В том, как вздрагивал, уткнувшись лицом в ладони. Даже в
том, как достал из кармана и выложил на стол жетон.
Плэйтон - уравновешенный, приучивший себя к дисциплине человек, и то в
этой ситуации наверняка швырнул бы жетон, а не положил, как это сделал
Стэнли. И потом, это охотное, даже с каким-то облегчением произнесенное:
"Еще какой! Вам такие и не снились!" - в ответ на плэйтоновское; "Сукин вы
сын!"
Со Стэнли что-то было не так. Явно не так. И в этом предстояло еще
разобраться.
Ажиотаж в кабинете пошел на убыль. Не меняя позы, Плэйтон открыл глаза.
Маклейн сдирал обертку с жевательной резинки, кивая Хейлигеру, который
что-то ему доказывал, но уже без всякого энтузиазма. Стэнли... Стэнли в
упор разглядывал Плэйтона, и в его взгляде сквозила откровенная усмешка.
Плэйтон выпрямился и негромко похлопал ладонью по столу.
- Оставим О'Брайена в покое. Как вести себя при тех или иных
обстоятельствах - его личное дело. Итак, пятеро загадочно исчезнувших
солдат...
- Извините, полковник, - остановил его Маклейн. - Вы сказали, что они
оставались на своих местах до последней минуты. Откуда вам это известно?
- Десантники обнаружили одежду и личные вещи пропавших. - Плэйтон
облизнул внезапно пересохшие губы. - Возле пулемета нашли обмундирование
рядового Ваксмахера. Все в полной сохранности: каска, куртка, гимнастерка,
брюки с ремнем, носки, ботинки. Часы и обручальное кольцо. Пачка сигарет,
зажигалка, носовой платок. Бумажник с фотографией супруги Ваксмахера и
небольшой суммой денег.
И никаких следов борьбы. Лежал человек возле пулемета и вдруг исчез,
словно испарился.
- В чем мать родила! - хохотнул Стэнли.
- В чем мать родила, - невозмутимо подтвердил Плэйтон. - И не вижу в
этом ничего смешного. Точно так же обстоит дело с остальными: одежда,
обувь, вещи - все в полной сохранности. Исключая, по-видимому, вашего
брата, Стэнли. В его вещах, насколько я понимаю, вы успели порыться.
Полковник испытующе взглянул на Стэнли, ожидая, как он отреагирует на
его выпад. Реакции не последовало. Физик пожал плечами, подобрал со стола
жетон и, ни слова не говоря, сунул его в карман.
- Теперь, надеюсь, с восемьдесят седьмым постом более или менее ясно? -
Полковник был рассержен и не пытался скрыть это. - Тогда позволю себе
высказать версию до конца и надеюсь, меня выслушают, не перебивая.
Он сделал паузу и обвел присутствующих взглядом.
- Пять часов спустя коммивояжер Зисман в десяти милях от поста номер
восемьдесят семь заметил с дороги пляшущих вокруг коровы человечков. Их
было шесть. Что произошло затем - вам известно. Пока, я подчеркиваю -
пока, отметим следующее: пришельцы, а я почти уверен, что это были они,
двигаясь строго на юг, покрыли десять миль за пять часов. И где-то на этом
отрезке пути один из них отделился от группы.
Стэнли наклонился к биологу и что-то шепнул ему на ухо. Хейлигер
недоуменно взглянул на него и пожал плечами.
- Еще два часа спустя егерь Дэвидсон встретил шестерых мужчин в
одиннадцати милях от того места, где наблюдал пляшущих человечков Арчи
Зисман. Одиннадцать миль за два часа и опять строго на юг.
Плэйтон поднялся из-за стола и подошел к карте, висящей в простенке
между окнами.
- Взгляните, - он медленно вел пальцем по карте. - Красным кружком
обозначено место предполагаемого приземления пришельцев. Пост N_87,
лужайка, где наблюдались пляшущие человечки, холм Сомерсет, город Гринтаун
- все эти точки расположены практически на прямой линии. Вывод
напрашивается сам собой: пришельцы двигались в одном, строго заданном
направлении. Куда и зачем - нам пока неизвестно. Зато известно другое: на
пути своего следования они убирали все живое и при этом непрерывно
менялись сами: вначале - фиолетовые призраки, потом - крошечные человечки
и наконец - люди.
- Убирали все живое... - вслух подумал Маклейн. - Но тогда, почему они
не тронули журналиста? Коммивояжера? Егеря?
- Я думал об этом. - Полковник возвратился к столу, но остался стоять.
- Вероятнее всего, они видят или ощущают лишь на ограниченном расстоянии.
О Брайен находился высоко на дереве. Зисман - на приличном удалении и к
тому же в машине. А вот Дэвидсон был всего в нескольких метрах, однако они
его не тронули.
- Или не захотели трогать, - предположил Стэнли.
- Возможно, - сухо согласился Плэйтон. - У меня все, господа. Копии
показаний очевидцев, пробы и анализы, а также результаты экспертизы одежды
и личных вещей солдат с восемьдесят седьмого поста вам доставят чуть
позже.
- А ботало? - поинтересовался Хейлигер.
- Ботало? - переспросил Стэнли. - Это еще что за чертовщина?
Плэйтон едва сдержал улыбку. Несмотря ни на что, ему импонировала
непосредственность Стэнли.
- Вы неподражаемы, Стэнли. Ботало - это колокольчик, который
подвешивают корове на шею, чтобы знать, где она бродит.
- В наше-то время? - недоверчиво покосился на него физик.
- Фермеры достаточно консервативный народ. - И, обращаясь уже к
Хейлигеру: - Ботало тоже передано в лабораторию.
Итак, господа, - он отогнул манжету и взглянул на циферблат часов, - в
вашем распоряжении почти десять часов. Встречаемся здесь же, в девять
вечера.
В приемной Плэйтон пробежал глазами последние сводки. Гринтаун оцеплен
тремя батальонами десантников. По радио и телевидению передаются приметы
шестерых неизвестных, составленные по описанию Кена Дэвидсона, и воззвание
к местному населению с просьбой немедленно известить полицию о их
местонахождении. Задержано несколько бродяг, но разыскиваемых среди них
нет. Наряды полиции и военные патрули продолжают прочесывать Гринтаун и
его окрестности.
Плэйтон опустил сводки на стол и только теперь обратил внимание на
странное поведение дежурного офицера. Тот сидел, облокотившись о низенький
стол, уткнувшись лбом в кулаки. Офицер прибыл в поселок всего за несколько
часов до Плэйтона, но быстро освоился с обстановкой и превосходно
справлялся со своими обязанностями.
"Как же его зовут?" - попытался вспомнить полковник. Вспомнить не
удалось.
- Капитан, - негромко окликнул Плэйтон.
Офицер не шелохнулся.
- Капитан, - Плэйтон легонько похлопал сидящего по плечу. Плечо было
как каменное.
"Тренированный малый, - отметил полковник. - А на вид не скажешь. Что
это с ним?"
Офицер медленно поднял голову и открыл глаза. На белом, как мел, лице
глаза казались густыми чернильными кляксами. Капитан помотал головой и
резко поднялся со стула.
- Виноват, господин полковник.
- Вам нездоровится?
- Уже лучше. - Капитан достал платок и вытер выступившие на лбу капли
пота. - Сейчас все пройдет.
- Вызвать врача?
- Не стоит, - капитан покачал головой. - Не тот случай.
- Вам, вероятно, лучше знать. Кстати, напомните, как вас зовут. Я
становлюсь забывчив.
- Генри Крейн, господин полковник:
- Ну вот и прекрасно. На девять вечера я назначил встречу с членами
комиссии. Отметьте себе где-нибудь. А я, пожалуй, пройдусь.
1. О НЕКРАСИВОМ БИОФОРМЕ
Ну вот и все. Драч снял последние показания приборов, задраил кожух и
отправил стройботов в капсулу. Потом заглянул в пещеру, где прожил два
месяца, и ему захотелось апельсинового сока. Так, что закружилась голова.
Это реакция на слишком долгое перенапряжение. Но почему именно
апельсиновый сок?.. Черт его знает почему. Но чтобы сок журчал ручейком по
покатому полу пещеры - вот он, весь твой, нагнись и лакай из ручья.
Будет тебе апельсиновый сок, сказал Драч. И песни будут. Память его
знала, как поются песни, только уверенности в том, что она правильно
зафиксировала этот процесс, не было. И будут тихие вечера над озером - он
выберет самое глубокое озеро в мире, чтобы обязательно на обрыве, над
берегом, росли разлапистые сосны, а из слоя игл в прозрачном, без
подлеска, лесу выглядывали крепкие боровики.
Драч выбрался к капсуле и, прежде чем войти в нее, в последний раз
взглянул на холмистую равнину, на бурлящее лавой озеро у горизонта и
черные облака.
Ну все. Драч нажал сигнал готовности... Померк свет, отлетел, остался
на планете ненужный больше пандус. В корабле, дежурившем на орбите,
вспыхнул белый огонек.
- Готовьтесь встречать гостя, - сказал капитан.
Через полтора часа Драч перешел по соединительному туннелю на
корабль. Невесомость мешала ему координировать движения, хотя не причиняла
особых неудобств. Ему вообще мало что причиняло неудобства. Тем более, что
команда вела себя тактично, и шуток, которых он опасался, потому что очень
устал, не было. Время перегрузок он провел на капитанском мостике и с
любопытством разглядывал сменную вахту в амортизационных ваннах.
Перегрузки продолжались довольно долго, и Драч выполнял обязанности
сторожа. Он не всегда доверял автоматам, потому что за последние месяцы не
раз обнаруживал, что сам надежнее, чем они. Драч ревниво следил за пультом
и даже в глубине души ждал повода, чтобы вмешаться, но повода не
представилось.
Об апельсиновом соке он мечтал до самой Земли. Как назло,
апельсиновый сок всегда стоял на столе в кают-компании, и потому Драч не
заходил туда, чтобы не видеть графина с пронзительно-желтой жидкостью.
Драч был единственным пациентом доктора Домби, если вообще Драча
можно назвать пациентом.
- Я чувствую неполноценность, - жаловался доктору Драч, - из-за этого
проклятого сока.
- Не в соке дело, - возразил Домби. - Твой мозг мог бы придумать
другой пунктик. Например, мечту о мягкой подушке.
- Но мне хочется апельсинового сока. Вам этого не понять.
- Хорошо еще, что ты говоришь и слышишь, - сказал Домби. - Грунин
обходился без этого.
- Относительное утешение, - ответил Драч. - Я не нуждался в этом
несколько месяцев.
Домби был встревожен. Три планеты, восемь месяцев дьявольского труда.
Драч на пределе. Надо было сократить программу. Но Драч и слышать об этом
не хотел.
Аппаратура корабельной лаборатории Домби не годилась, чтобы серьезно
обследовать Драча. Оставалась интуиция, а она трещала, как счетчик
Гейгера. И хотя ей нельзя было целиком доверяться, на первом же сеансе
связи доктор отправил в центр многословный отчет. Геворкян хмурился, читая
его. Он любил краткость.
А у Драча до самой Земли было паршивое настроение. Ему хотелось
спать, и короткие наплывы забытья не освежали, а лишь пугали настойчивыми
кошмарами.
Мобиль института биоформирования подали вплотную к люку. Домби сказал
на прощание:
- Я вас навещу. Мне хотелось бы сойтись с вами поближе.
- Считайте, что я улыбнулся, - ответил Драч, - вы приглашены на берег
голубого озера.
В мобиле Драча сопровождал молодой сотрудник, которого он не знал. Он
чувствовал себя неловко, ему, верно, было неприятно соседство Драча.
Отвечая на вопросы, он глядел в окно. Драч подумал, что биоформиста из
парня не получится. Драч перешел вперед, где сидел институтский шофер
Полачек. Полачек был Драчу рад.
- Не думал, что ты выберешься, - сказал он с подкупающей
откровенностью. - Грунин был не глупей тебя.
- Все-таки обошлось, - ответил Драч. - Устал только.
- Это самое опасное. Я знаю. Кажется, что все в порядке, а мозг
отказывает.
У Полачека были тонкие кисти музыканта, и панель пульта казалась
клавиатурой рояля. Мобиль шел под низкими облаками, и Драч смотрел вбок,
на город, стараясь угадать, что там изменилось.
Геворкян встретил Драча у ворот. Грузный, носатый старик с голубыми
глазами сидел на лавочке под вывеской "Институт биоформирования АН СССР".
Для Драча, да и не только для Драча, Геворкян давно перестал быть
человеком, а превратился в понятие, символ института.
- Ну вот, - сказал Геворкян. - Ты совсем не изменился. Ты отлично
выглядишь. Почти все кончилось. Я говорю почти, потому что теперь главные
заботы касаются меня. А ты будешь гулять, отдыхать и готовиться.
- К чему?
- Чтобы пить этот самый апельсиновый сок.
- Значит, доктор Домби донес об этом и дела мои совсем плохи?
- Ты дурак, Драч. И всегда был дураком. Чего же мы здесь
разговариваем? Это не лучшее место.
Окно в ближайшем корпусе распахнулось, и оттуда выглянули сразу три
головы. По дорожке от второй лаборатории бежал, по рассеянности захватив с
собой пробирку с синей жидкостью, Дима Димов.
- А я не знал, - оправдывался он, - мне только сейчас сказали.
И Драча охватило блаженное состояние блудного сына, который знает,
что на кухне трещат дрова и пахнет жареным тельцом.
- Как же можно? - нападал на Геворкяна Димов. - Меня должны были
поставить в известность. Вы лично.
- Какие уж тут тайны, - отвечал Геворкян, будто оправдываясь.
Драч понял, почему Геворкян решил обставить его возвращение без
помпы. Геворкян не знал, каким он вернется, а послание Домби его
встревожило.
- Ты отлично выглядишь, - сказал Димов.
Кто-то хихикнул. Геворкян цыкнул на зевак, но никто не ушел. Над
дорожкой нависали кусты цветущей сирени, и Драч представил себе, какой у
нее чудесный запах. Майские жуки проносились, как тяжелые пули, и солнце
садилось за старинным особняком, в котором размещалась институтская
гостиница.
Они вошли в холл и на минуту остановились у портрета Грунина. Люди на
других портретах улыбались. Грунин не улыбался. Он всегда был серьезен.
Драчу стало грустно. Грунин был единственным, кто видел, знал, ощущал
пустоту и раскаленную обнаженность того мира, откуда он сейчас вернулся.
Драч уже второй час торчал на испытательном стенде. Датчики облепили
его как мухи. Провода тянулись во все углы. Димов колдовал у приборов.
Геворкян восседал в стороне, разглядывая ленты и косясь на информационные
таблицы.
- Ты где будешь ночевать? - спросил Геворкян.
- Хотел бы у себя. Мою комнату не трогали?
- Все как ты оставил.
- Тогда у себя.
- Не рекомендую, - сказал Геворкян. - Тебе лучше отдохнуть в
барокамере.
- И все-таки.
- Настаивать я не буду. Хочешь спать в маске, ради бога... - Геворкян
замолчал. Кривые ему не нравились, но он не хотел, чтобы Драч это заметил.
- Что вас смутило? - спросил Драч.
- Не вертись, - сказал Димов. - Мешаешь.
- Ты слишком долго пробыл в полевых условиях. Домби должен был
отозвать тебя еще два месяца назад.
- Из-за двух месяцев пришлось бы все начинать сначала.
- Ну-ну, - сказал Геворкян. Непонятно было, одобряет он Драча или
осуждает.
- Когда вы думаете начать? - спросил Драч.
- Хоть завтра утром. За ночь обработаем все, что записал. Но я тебя
очень прошу, спи в барокамере. Это в твоих интересах.
- Если только в моих интересах... Я зайду к себе.
- Пожалуйста. Ты вообще нам больше не нужен.
"Плохи мои дела, - подумал Драч, направляясь к двери. - Старик
сердится".
Драч не спеша пошел к боковому выходу мимо одинаковых белых дверей.
Рабочий день давно кончился, но институт, как всегда, не замер и не
заснул. Он всегда напоминал Драчу обширную клинику с дежурными сестрами,
ночными авралами и срочными операциями. Маленький жилой корпус для
кандидатов и для тех, кто вернулся, был позади лабораторий, за
баскетбольной площадкой. Тонкие колонны особняка казались голубыми в
лунном сиянии. Одно или два окошка в доме светились, и Драч тщетно пытался
вспомнить, какое из окошек принадлежало ему. Сколько он прожил здесь? Чуть
ли не полгода.
Сколько раз он возвращался вечерами в этот домик с колоннами и,
поднимаясь на второй этаж, мысленно подсчитывал дни... Драч вдруг
остановился. Он понял, что не хочет входить в этот дом и узнавать вешалку
в прихожей, щербинки на ступеньках лестницы и царапины на перилах. Не
хочет видеть коврика перед своей дверью...
Что он увидит в своей комнате? Следы жизни другого Драча, книги,
вещи, оставшиеся в прошлом...
Драч отправился назад в испытательный корпус. Геворкян прав - ночь
надо провести в барокамере. Без маски. Она надоела на корабле и еще более
надоест в ближайшие недели. Драч пошел напрямик через кусты и спугнул
какую-то парочку. Влюбленные целовались на спрятанной в сирени лавочке, и
их белые халаты светились издали, как предупредительные огни. Драчу бы их
заметить, но не заметил. Он позволил себе расслабиться и этого тоже не
заметил. Там, на планете, такого случиться не могло. Мгновение
расслабленности означало бы смерть. Не больше и не меньше.
- Это я, Драч, - сказал он влюбленным.
Девушка засмеялась.
- Я жутко перепугалась, здесь темно.
- Вы были там, где погиб Грунин? - спросил парень очень серьезно. Ему
хотелось поговорить с Драчом, запомнить эту ночь и неожиданную встречу.
- Да, там, - ответил Драч, но задерживаться не стал, пошел дальше, к
огонькам лаборатории.
Чтобы добраться до своей лаборатории, Драчу предстояло пройти
коридором мимо нескольких рабочих залов. Он заглянул в первый зал. Он был
разделен прозрачной перегородкой. Даже казалось, будто перегородки нет и
зеленоватая вода необъяснимым образом не обрушивается на контрольный стол
и двух одинаковых тоненьких девушек за ним.
- Можно войти? - спросил Драч.
Одна из девушек обернулась.
- Ох, - сказала она. - Вы меня напугали. Вы Драч? Вы дублер Грунина,
да?
- Правильно. А у вас тут кто?
- Вы его не знаете, - сказала вторая девушка. - Он уже после вас в
институт приехал. Фере, Станислав Фере.
- Почему же, - ответил Драч. - Мы с ним учились. Он был на курс меня
младше.
Драч стоял в нерешительности перед стеклом, стараясь угадать в
сплетении водорослей фигуру Фере.
- Вы побудьте у нас, - сказали девушки. - Нам тоже скучно.
- Спасибо.
- Я бы вас вафлями угостила...
- Спасибо, я не люблю вафель. Я ем гвозди.
Девушки засмеялись.
- Вы веселый. А другие переживают. Стасик тоже переживает.
Наконец Драч разглядел Станислава. Он казался бурым холмиком.
- Но это только сначала, правда? - спросила девушка.
- Нет, неправда, - ответил Драч. - Я вот сейчас переживаю.
- Не надо, - сказала вторая девушка. - Геворкян все сделает. Он же
гений. Вы боитесь, что слишком долго там были?
- Немножко боюсь. Хотя был предупрежден заранее.
Конечно, его предупредили заранее. Неоднократно предупреждали. Тогда
вообще скептически относились к работе Геворкяна. Бессмысленно идти на
риск, если есть автоматика. Но институт все-таки существовал, и, конечно,
биоформы были нужны. Признание скептиков пришло, когда биоформы Севин и
Скавронский спустились к батискафу Балтонена, который лежал, потеряв
кабель и плавучесть, на глубине шести километров. Роботов, которые не
только бы спустились в трещину, но и догадались, как освободить батискаф и
спасти исследователей, не нашлось. А биоформы сделали все, что надо.
- В принципе, - говорил тогда Геворкян на одной пресс-конференции, и
это глубоко запало в упрямую голову Драча, - наша работа предугадана
сотнями писателей, сказочников в таких подробностях, что не оставляет
места для воображения. Мы перестраиваем биологическую структуру человека
по заказу, для исполнения какой-то конкретной работы, оставляя за собой
возможность раскрутить закрученное. Однако самая сложная часть всего дела
- это возвращение к исходной точке. Биотрансформация должна быть подобна
одежде, защитному скафандру, который мы можем снять, как только в нем
пройдет нужда. Да мы и не собираемся соперничать с конструкторами
скафандров. Мы, биоформисты, подхватываем эстафету там, где они бессильны.
Скафандр для работы на глубине в десять километров слишком громоздок,
чтобы существо, заключенное в нем, могло исполнить ту же работу, что и на
поверхности земли. Но на этой же глубине отлично себя чувствуют некоторые
рыбы и моллюски. Принципиально возможно перестроить организм человека так,
чтобы он функционировал по тем же законам, что и организм глубоководной
рыбы. Но если мы этого достигнем, возникает иная проблема. Я не верю в то,
что человек, знающий, что обречен навечно находиться на громадной глубине
в среде моллюсков, останется полноценным. А если мы действительно способны
вернуть человека в исходное состояние, в общество ему подобных, то
биоформия имеет право на существование и может пригодиться человеку.
Тогда проводились первые опыты. На Земле и на Марсе. И желающих было
более чем достаточно. Гляциологи и спелеологи, вулканологи и археологи
нуждались в дополнительных руках, глазах, коже, легких, жабрах... В
институте новичкам говорили, что не все хотели потом с ними расставаться.
Рассказывали легенду о спелеологе, снабженном жабрами и громадными,
видящими в темноте глазами, который умудрился сбежать с операционного
стола, когда его собрались привести в божеский вид. Он, мол, с тех пор
скрывается в залитых ледяной водой бездонных пещерах Китано-Роо, чувствует
себя отлично и два раза в месяц отправляет в "Вестник спелеологии"
обстоятельные статьи о своих новых открытиях, выцарапанные кремнем на
отшлифованных пластинках графита.
Когда Драч появился в институте, у него на счету были пять лет
космических полетов, достаточный опыт работы со стройботами и несколько
статей по эпиграфике монов. Грунина уже готовили к биоформации, а Драч
стал его дублером.
Работать предстояло на громадных раскаленных планетах, где бушевали
огненные бури и смерчи, на планетах с невероятным давлением и
температурами в шестьсот-восемьсот градусов. Осваивать эти планеты надо
было все равно - они были кладовыми ценных металлов и могли стать
незаменимыми лабораториями для физиков.
Грунин погиб на третий месяц работы. И если бы не его, Драча
упрямство, Геворкяну, самому Геворкяну не преодолеть бы оппозиции. Для
Драча же - Геворкян и Димов знали об этом - труднее всего было
трансформироваться. Просыпаться утром и понимать, что ты сегодня менее
человек, чем был вчера, а завтра в тебе останется еще меньше от прежнего.
Нет, ты ко всему готов, Геворкян и Димов обсуждали с тобой твои же
конструкционные особенности, эксперты приносили на утверждение образцы
твоей кожи и объемные модели твоих будущих глаз. Это было любопытно, и это
было важно. Но осознать, что касается это именно тебя, до конца было
невозможно.
Драч видел Грунина перед отлетом. Во многом он должен был стать
похожим на Грунина, вернее, сам он как модель был дальнейшим развитием
того, что формально называлось Груниным, но не имело ничего общего с
портретом, висящим в холле Центральной лаборатории. В дневнике Грунина,
написанным сухо и деловито, были слова: "Чертовски тоскливо жить без
языка. Не дай бог тебе пережить это, Драч". Поэтому Геворкян пошел на все,
чтобы Драч мог говорить, хоть это и усложнило биоформирование и для Драча
было чревато несколькими лишними часами на операционном столе и в горячих
биованнах, где наращивалась новая плоть. Так вот, хуже всего было
наблюдать за собственной трансформацией и все время подавлять
иррациональный страх. Страх остаться таким навсегда.
Драч прекрасно понимал нынешнее состояние Станислава Фере. Фере
должен был работать в ядовитых бездонных болотах Хроноса. У Драча было
явное преимущество перед Фере. Он мог писать, рисовать, находиться среди
людей, мог топтать зеленые лужайки института и подходить к домику с белыми
колоннами. Фере до конца экспедиции, пока ему не вернут человеческий
облик, был обречен знать, что между ним и всеми остальными людьми, по
меньшей мере, прозрачная преграда. Фере знал, на что идет, и приложил
немало сил чтобы получить право на эту пытку. Но сейчас ему было несладко.
Драч постучал по перегородке.
- Не будите его, - сказала одна из девушек.
Бурый холмик взметнулся в туче ила, и могучий стального цвета скат
бросился к стеклу. Драч инстинктивно отпрянул. Скат замер в сантиметре от
перегородки. Тяжелый настойчивый взгляд гипнотизировал.
- Они жутко хищные, - сказала девушка, и Драч внутренне усмехнулся.
Слова ее относились к другим, настоящим скатам Хроноса, но это не значило,
что Фере менее хищен, чем остальные. Скат осторожно ткнулся мордой в
перегородку, разглядывая Драча. Фере его не узнал.
- Приезжай ко мне на голубое озеро, - сказал Драч.
Маленький тамбур следующего зала был набит молодыми людьми, которые
отталкивали друг друга от толстых иллюминаторов и, вырывая друг у друга
микрофон, наперебой давали кому-то противоречивые советы.
Драч остановился за спинами советчиков. Сквозь иллюминатор он
различил в легком тумане, окутавшем зал, странную фигуру. Некто голубой и
неуклюжий реял в воздухе посреди зала, судорожно взмывая кверху, пропадая
из поля зрения и появляясь вновь в стекле иллюминатора совсем не с той
стороны, откуда можно было его ожидать.
- Шире, шире! Лапы подожми! - кричал в микрофон рыжий негр, но тут же
девичья рука вырывала у него микрофон.
- Не слушай его, не слушай... Он совершенно не способен
перевоплотиться. Представь себе...
Но Драч так и не узнал, что должен был себе представить тот, кто
находился в зале. Существо за иллюминатором исчезло. Тут же в динамике
раздался глухой удар, и девушка спросила деловито:
- Ты сильно ушибся?
Ответа не последовало.
- Раскройте люк, - сказала рубенсовская женщина с косой вокруг
головы.
Рыжий негр нажал кнопку, и невидимый раньше люк отошел в сторону. Из
люка пахнуло пронизывающим холодом. Минус двенадцать, отметил Драч. Теплый
воздух из тамбура рванулся внутрь зала, и люк заволокло густым паром. В
облаке пара материализовался биоформ. Негр протянул ему маску:
- Здесь слишком много кислорода.
Люк закрылся.
Биоформ неловко, одно за другим, стараясь никого не задеть, сложил за
спиной покрытые пухом крылья. Шарообразная грудь его трепетала от частого
дыхания. Слишком тонкие руки и ноги дрожали.
- Устал? - спросила рубенсовская женщина.
Человек-птица кивнул.
- Надо увеличить площадь крыльев, - сказал рыжий негр.
Драч потихоньку отступил в коридор. Им овладела бесконечная
усталость. Только бы добраться до барокамеры, снять маску и забыться.
Утром Геворкян ворчал на лаборантов. Все ему было неладно, не так.
Драча он встретил, словно тот ему вчера сильно насолил, а когда Драч
спросил: "Со мной что-то не так?" - отвечать не стал, занялся
перфолентами.
- Ничего страшного, - сказал Димов, который, видно, не спал ночью ни
минуты. - Мы этого ожидали.
- Ожидали? - взревел Геворкян. - Ни черта мы не ожидали. Господь бог
создал людей, а мы их перекраиваем. А потом удивляемся, если что не так.
- Ну и что со мной?
- Не трясись.
- Я физически к этому не приспособлен.
- А я не верю, не трясись. Склеим мы тебя обратно. Это займет больше
времени, чем мы рассчитывали.
Драч промолчал.
- Ты слишком долго был в своем нынешнем теле. Ты сейчас физически
новый вид, род, семейство, отряд разумных существ. А у каждого вида есть
свои беды и болезни. А ты, вместо того, чтобы следить за реакциями и
беречь себя, изображал испытателя, будто хотел выяснить, при каких же
нагрузках твоя оболочка треснет и разлетится ко всем чертям.
- Если бы я этого не делал, то не выполнил бы того, что от меня
ожидали.
- Герой, - фыркнул Геворкян. - Твое нынешнее тело болеет. Да, болеет
своей, еще не встречавшейся в медицине болезнью. И мы должны будем
ремонтировать тебя по мере трансформации. И при этом быть уверенны, что ты
не останешься уродом. Или киборгом. В общем, это наша забота. Надо будет
тебя пообследовать, а пока можешь отправляться на все четыре стороны.
Драчу не следовало бы этого делать, но он вышел за ворота института и
направился вниз, к реке, по узкой аллее парка, просверленного солнечными
лучами. Он смотрел на свою короткую тень и думал, что если уж помирать, то
все-таки лучше в обычном, человеческом облике. И тут он увидел девушку.
Девушка поднималась по аллее, через каждые пять-шесть шагов она
останавливалась и, наклоняя голову, прижимала ладонь к уху. Ее длинные
волосы были темны от воды. Она шла босиком и смешно поднимала пальцы ног,
чтобы не уколоться об острые камешки. Драч хотел сойти с дорожки и
спрятаться за куст, чтобы не смущать девушку своим видом, но не успел.
Девушка его увидела.
Девушка увидела свинцового цвета черепаху, на панцире которой, словно
черепашка поменьше, располагалась полушарием голова с одним выпуклым
циклопическим глазом, разделенным на множество ячеек, словно стрекозиный.
Черепаха доставала ей до пояса и передвигалась на коротких толстых лапках,
которые выдвигались из под панциря. И казалось, что их много, больше
десятка. На крутом переднем скосе панциря было несколько отверстий, и из
четырех высовывались кончики щупалец. Панцирь был поцарапан, кое-где по
нему шли неглубокие трещины, они расходились звездочками, будто кто-то
молотил по черепахе острой стамеской или стрелял в нее бронебойными
пулями. В черепахе было нечто зловещее, словно она была первобытной боевой
машинной. Она была не отсюда.
Девушка замерла, забыв отнять ладонь от уха. Ей хотелось убежать или
закричать, но она не посмела сделать ни того, ни другого.
"Вот дурак, - выругал себя Драч. - Теряешь реакцию".
- Извините, - сказала черепаха. Голос ровный и механический, он
исходил из-под металлической маски, прикрывавшей голову до самого глаза.
Глаз шевелился, словно перегородочки в нем были мягкими.
- Извините, я вас напугал. Я не хотел этого.
- Вы... робот? - спросила девушка.
- Нет, биоформ, - сказал Драч.
- Вы готовитесь на какую-то планету?
Девушке хотелось уйти, но уйти значило показать, что она боится. Она
стояла и, наверно, считала про себя до ста, чтобы взять себя в руки.
- Я уже прилетел, - сказал Драч. - Вы идите дальше, не смотрите на
меня.
- Спасибо, - вырвалось у девушки, и она на цыпочках, забыв о колючих
камешках, обежала Драча. Она крикнула вслед ему:
- До свидания.
Шаги растворились в шорохе листвы и суетливых майских звуках
прозрачного теплого леса. Драч вышел к реке и остановился на невысоком
обрыве, рядом со скамейкой. Он представил, что садится на скамейку, и от
этого стало совсем тошно. Хорошо бы сейчас сигануть с обрыва - и конец.
Это была одна из самых глупых мыслей, которые посещали Драча за последние
месяцы. Он мог с таким же успехом прыгнуть в Ниагарский водопад, и ничего
бы с ним не случилось. Ровным счетом ничего. Он побывал куда в худших
переделках.
Девушка вернулась. Она подошла тихо, села на скамейку и смотрела
перед собой, положив узкие ладони на колени.
- Я сначала решила, что вы какая-то машина. Вы очень тяжелый?
- Да. Я тяжелый.
- Знаете, я так неудачно нырнула, что до сих пор не могу вытрясти
воду из уха. С вами так бывало?
- Бывало, - сказал Драч.
- Меня зовут Кристиной, - сказала девушка. - Я тут недалеко живу, в
гостях. У бабушки. Я, как дура, испугалась, убежала, и, наверно, вас
обидела.
- Ни в коем случае. Я на вашем месте убежал бы сразу.
- Я только отошла и вспомнила. Вы же были на тех планетах, где и
Грунин. Вам, наверно, досталось?..
- Это уже прошлое. А если все будет в порядке, через месяц вы меня не
узнаете.
- Конечно, не узнаю.
Волосы Кристины быстро высыхали под ветром.
- Вы знаете, - сказала Кристина, - вы мой первый знакомый космонавт.
- Вам повезло. Вы учитесь?
- Я живу в Таллинне. Там и учусь. Может, мне и повезло. На свете есть
много простых космонавтов. И совсем мало таких...
- Наверно, человек двадцать.
- А вы потом, когда отдохнете, снова поменяете тело? Станете рыбой
или птицей?
- Этого еще не делали. Даже одной перестройки много для одного
человека.
- Жаль.
- Почему?
- Это очень интересно - все испытать.
- Достаточно одного раза.
- Вы чем-то расстроены? Вы устали?
- Да, - сказал Драч.
Девушка осторожно протянула руку и дотронулась до панциря.
- Вы что-нибудь чувствуете?
- По мне надо ударить молотом, чтобы я почувствовал.
- Обидно. Я вас погладила.
- Хотите пожалеть меня?
- Хочу. А что?
"...Вот и пожалела, - подумал Драч. - Как в сказке: красавица полюбит
чудище, а чудище превратится в доброго молодца. У Геворкяна проблемы,
датчики, графики, а она пожалела - и никаких проблем. Ну разве только
высмотреть поблизости аленький цветочек, чтобы все как по писанному..."
- Когда выздоровеете, приезжайте ко мне. Я живу под Таллинном, в
поселке, на берегу моря. А вокруг сосны. Вам приятно будет там отдохнуть.
- Спасибо за приглашение, - поблагодарил Драч. - Мне пора идти. А то
хватятся.
- Я провожу вас, если вы не возражаете.
Они пошли обратно медленно, потому что Кристина считала, что Драчу
трудно идти быстро, а Драч, который мог обогнать любого бегуна на Земле,
не спешил. Он послушно рассказывал ей о вещах, которые нельзя описать
словами. Кристине казалось, что она все видит, хотя представляла она себе
все совсем не так, как было на самом деле.
- Я завтра приду к той скамейке, - тихо проговорила Кристина. -
Только не знаю, во сколько.
- Завтра я, наверно, буду занят, - сказал Драч, потому что
подозревал, что его жалеют.
- Ну как получится, - ответила Кристина. - Как получится...
Драч спросил у Полачека, который копался в моторе мобиля, где
Геворкян. Полачек сказал, что у себя в кабинете. К нему прилетели какие-то
вулканологи, наверное, будут готовить нового биоформа.
Драч прошел в главный корпус. В предбаннике перед кабинетом Геворкяна
было пусто. Драч приподнялся на задних лапах и снял со стола Марины
Антоновны чистый лист бумаги и карандаш. Он положил лист на пол и, взяв
карандаш, попытался нарисовать профиль Кристины. Дверь в кабинет Геворкяна
была прикрыта неплотно, и Драч различал густой рокот его голоса. Потом
другой голос, повыше, сказал:
- Мы все понимаем и, если бы не обстоятельства, никогда бы не
настаивали.
- Ну никого, ровным счетом никого, - гудел Геворкян.
- За исключением Драча.
Драч сделал два шага к двери. Теперь он слышал каждое слово.
- Мы не говорим о самом Драче, - настаивал вулканолог. - Но должны же
быть подобные биоформы.
- У нас не было заказов в последнее время. А Саразин будет готов к
работе только через месяц. Кроме того, он не совсем приспособлен...
- Но послушайте. Вся работа займет час, от силы два. Драч провел
несколько месяцев в значительно более трудной обстановке...
- Вот именно поэтому я не могу рисковать.
Геворкян зашелестел бумагой, и Драч представил, как он протягивает
вулканологам кипу лент.
- Я не представляю, как мы вытянем его и без такой поездки. Его
организм работал на пределе, вернее за пределом. Мы начнем трансформацию
со всей возможной осторожностью. И никаких нагрузок. Никаких... Если он
полетит с вами...
- Ну простите. Пока ваш Саразин будет готов...
Драч толкнул дверь, не рассчитал удара, и дверь отлетела, словно в
нее попало пушечное ядро.
Последовала немая сцена. Три лица, обращенные к громадной черепахе.
Один из вулканологов оказался розовым толстяком.
- Я Драч, - обратился Драч к толстяку, чтобы сразу рассеять
недоумение. - Вы обо мне говорили.
- Я тебя не приглашал, - перебил его Геворкян.
- Рассказывайте, - сказал Драч толстому вулканологу.
Тот закашлялся, глядя на Геворкяна.
- Так вот, - вмешался второй вулканолог, высохший и будто обугленный.
- Извержение Осенней сопки на Камчатке, мы полагаем, то есть мы уверены,
что, если не прочистить основной, забитый породой канал, лава прорвется на
западный склон. На западном склоне сейсмическая станция. Ниже, в долине,
поселок и завод...
- И эвакуировать некогда?
- Эвакуация идет. Но мы не можем демонтировать завод и станцию. Нам
для этого надо три дня. Кроме того, в четырех километрах за заводом
начинается Куваевск. Мы запускали к кратеру мобиль со взрывчаткой. Его
просто отбросило. И хорошо, что не на станцию...
Геворкян стукнул кулаком по столу:
- Драч, я не позволю. Там температуры на пределе. На самом пределе.
Это самоубийство!
- Позволите, - сказал Драч.
- Идиот, - вспылил Геворкян. - Извержения может и не быть.
- Будет, - грустно сказал толстяк.
Драч направился к двери. Высохший вулканолог последовал за ним.
Толстяк остался, пожал плечами, сказал Геворкяну:
- Мы примем все меры. Все возможные меры.
- Ничего подобного, - не соглашался Геворкян. - Я лечу с вами.
Он включил видеоселектор и вызвал Димова.
- Это просто великолепно, - сказал толстяк. - Ну просто великолепно.
Проходя через предбанник, Драч подхватил щупальцем с пола листок с
профилем Кристины, смял его в тугой комок и выбросил в корзину. Движения
щупалец были так быстры, что вулканолог, шедший на шаг сзади ничего не
разглядел.
Над Осенней сопкой поднимался широкий столб черного дыма и сливался с
низкими облаками, окрашивая их в бурый цвет. На посадочной площадке
неподалеку от подножия сопки стояло несколько мобилей, в стороне роботы
под надзором техников собирали бур, похожий на веретено. Под тентом,
спасавшим от мелкого грязного дождя, но не защищавшим от ветра и холода,
на низком столике лежали, придавленные камнями, схемы и диаграммы. Драч
задержался, разглядывая верхнюю диаграмму. Лава не могла пробиться сквозь
старый, миллион лет назад забитый породой канал. Лишь газы прорывались
сквозь трещины в базальтовой пробке. Зато с каждой минутой все больше
трещин образовывалось на слабом западном склоне.
Человек в белом шлеме и огнеупорном скафандре снимал данные с
радиограммы зондов. Другой вулканолог принимал сообщения наблюдателей.
Новости не сулили ничего хорошего.
Димов протянул Геворкяну записку с цифрами давления и температур в
жерле.
- На самом пределе, - сказал он. - На самом пределе.
Он знал, что Драч все равно уйдет в вулкан, и в голосе его была
печальная отрешенность.
Заряды были готовы.
Толстый вулканолог принес шлемы для Геворкяна и Димова.
- Час назад они запускали к кратеру мобиль, - сказал он виновато, -
хотели приземлить его у трещины. Он разбился, и взрыв ничего не дал.
- Вас Куваевск вызывает, - сказал радист. - Они начали демонтаж
завода, но еще надеются.
- Ответьте им, чтобы подождали час. На мою ответственность.
Толстый вулканолог посмотрел на Драча, будто ожидал поддержки.
- Пошли, - сказал Драч.
Геворкян надел шлем. Шлем был велик и опустился до самых бровей.
Геворкян стал похож на старого рыцаря, который во главе горстки храбрецов
должен защищать страну от нашествия вражеских армий. Таким его и запомнил
Драч.
Драча подняли на мобиле к кромке старого кратера. Усталый вулканолог
в грязном шлеме - он за последние три дня пытался пройти к жерлу -
повторил инструкции, которые Драч уже знал наизусть.
- Трещину видно отсюда. Конечно, когда рассеивается дым. Вы
спускаетесь по ней восемьдесят метров. Там свободно. Мы зондировали. И
укладываете заряды. Потом выбираетесь, и мы взрываем их дистанционно. Там
уклон до шестидесяти градусов. Сможете?
Вулканолог с трудом заставлял себя обращаться на "вы" к свинцовой
черепахе. Он столько раз сталкивался с автозондами, стройботами и прочими
машинами, схожими чем-то с этой черепахой, что ему все время приходилось
уговаривать себя, что перед ним человек-биоформ. И еще он смертельно устал
из-за этого проклятого вулкана.
- Смогу, - ответил Драч. - Шестьдесят градусов мне по зубам.
Перед тем как снять маску и передать ее вулканологу, он сказал:
- Маску не потеряйте. Она мне еще пригодится. Без нее я глух и нем.
- А как вы будете дышать?
- Не буду дышать. Почти не буду. Кислород мне противопоказан.
- Я жду вас здесь, - сказал вулканолог. Драч не услышал его слов.
Драч скатился по отлогому склону в кратер и на секунду задержался у
трещины. Сверху сыпался пепел и мелкие камешки. В стороне над самой
кромкой кратера реяли два мобиля. В одном - вулканологи, в другом -
Геворкян с Димовым.
Трещина оказалась куда шире, чем Драч ожидал. Он стал быстро
опускаться, привычно регистрируя состав газов. Температура повышалась, но
была ниже предельной. Потом склон пошел вниз круче, и Драчу пришлось идти
зигзагами, повисая порой на двух щупальцах. Второй парой щупалец он
прижимал к панцирю заряды. Гора вздохнула, и Драч прижался к стене
трещины, чтобы не улететь вверх с фонтанами газов. Надо было спешить. Драч
ощутил, как раскрываются трещины на западном склоне. Спуск становился все
сложнее. Стены почти смыкались, и Драчу приходилось протискиваться между
живыми, колышущимися камнями. Он уже спустился на семьдесят метров.
Температура газов достигла четырехсот градусов. Он припомнил диаграмму.
Для того чтобы пробка разлетелась наверняка, надо пройти еще метров пять.
Можно, конечно, в соответствии с инструкцией оставить заряды здесь, но
пять метров желательны. Отверстие под собой он заметил, вернее угадал, по
рвущейся оттуда струе пара. Температура поднялась скачком градусов на сто.
Он уже ощущал тепло. Сопка затряслась, как в припадке кашля. Он взглянул
наверх. Путь назад еще был. Драч скользнул в горячую щель.
Щель расширялась книзу, образуя мешок, а дно мешка было словно сито.
Такую жару Драч испытал лишь однажды, на второй планете. Там он мог уйти.
И ушел.
Драч прикрепил заряды к самой надежной плите. Но и эту самую
надежную плиту трясло. А западный склон, должно быть, уже рвался
сейчас, как полотно.
Драч подтянулся на одном щупальце к верхнему отверстию. Газы,
выбивавшиеся снизу, обжигали, гора дернулась, и щупальце оборвалось. Как
веревка. Драчу удалось удержаться, присосавшись мгновенно остальными тремя
к вертикальной стенке. В тот же момент воздушная волна - видно, вверху
произошел обвал - швырнула Драча на пол каменного мешка.
Страха не было. Некогда было. Драч чувствовал, как спекаются
внутренности. Давление газов в каменной полости росло, и двигаться было
все труднее. Виноваты были лишние пять метров. На секунду Драчу
показалось, что он уже выползает из трещины и видит серое небо. Он
рванулся вверх, отчаянно и зло, потому что Кристина завтра придет к той же
скамейке, потому что у Геворкяна, который ждет его наверху, плохое сердце.
Он выбрался из каменного мешка, но оказалось, что трещину уже завалило
обломками базальта. Он попытался раздвинуть обломки породы, но понял, что
не хватает на это сил. Надо отдохнуть, чуть-чуть отдохнуть. В обожженном
теле распространялась непомерная усталость, что начала его преследовать в
последние дни на той планете и не отпускала на Земле.
Драч стоял, вжавшись в щель между глыбами базальта. Ему предстояло
теперь найти слабое место в этом завале, отыскать глыбу, которая слабее
других загнана в трещину, и вырвать ее так, чтобы не обвалить на себя всю
пробку. И пока его щупальца вяло и медленно обшаривали глыбы, разыскивая
слабину, в мозгу мелькнула мысль. Сначала она прошла где-то на периферии
мозга, затем, вернувшись, зазвенела, как сигнал тревоги. Он понял, что все
может пойти насмарку. Пока он не выйдет отсюда, они не станут взрывать
снаряды. Они будут ждать, надеяться на чудо. Они даже не станут бомбить
пробку с воздуха. Они будут ждать. Они попытаются спасти его, хотя это
невозможно, и оттого могут погибнуть люди и наверняка погибнет все, что
находится на западном склоне и дальше, на равнине.
Драч действовал осторожно и осмотрительно, стараясь не потерять
сознания. Это было главным - не потерять сознания. Он вернулся к
отверстию, из которого только что выбрался с таким трудом, прыгнул вниз и
очутился рядом с плоской плитой, на которой лежали заряды. Плита словно
собралась пуститься в пляс. Драч подумал, как хорошо, что у него нет
нервных окончаний на внешней оболочке, он бы умер от боли. Обожженные
щупальца были неловки. Прошло минуты полторы, прежде чем Драчу удалось
развинтить один из зарядов, чтобы превратить его во взрыватель. Драч
отлично знал эту систему. Такие заряды были у него на тех планетах. Заряд
включался лишь от сигнала, но если ты знаком с системой, то можно включить
цепь самому.
Драч подумал, что когда он кончит работу, то, прежде чем замкнуть
цепь, он позволит себе несколько секунд, чтобы вспомнить кое-что, как
полагается напоследок. Но когда кончил, оказалось, что этих секунд у него
нет.
Взрыв раздался неожиданно для всех, кроме усталого вулканолога,
который лежал за камнями и думал так же, как Драч. Сопка содрогнулась и
взревела. Вулканолог прижался к камням. Два мобиля, которые кружились у
кратера, отбросило, как сухие листья, - пилотам еле удалось взять машины
под контроль. Оранжевая лава хлынула в старое жерло и апельсиновым соком
начала наполнять кратер.
Вулканолог бросился вниз по склону: он знал, что поток лавы через
несколько минут пробьется в его сторону...
Кристина пришла на ту скамейку у речки; было совсем тепло. Она
выкупалась в ожидании Драча. Потом почитала. А он не шел. Кристина ждала
до сумерек. На обратном пути она остановилась у ворот института и увидела,
что с посадочной площадки поднимается большой мобиль. Кристина сказала
себе, что в этом мобиле Драч улетает на какое-то задание. Поэтому он и не
смог придти. Но когда он вернется, то обязательно придет к скамейке. И она
решила приходить к скамейке каждый день, пока живет здесь.
В большом мобиле в Москву увозили Геворкяна. У сопки он как-то
держался, а вернулся - и сдал. У него было слабое сердце, и спасти его
могли только в Москве.
1
Дом стоит на земле больше ста лет, и время совсем его скособочило.
Ночью, смакуя отрадное одиночество, я слушаю, как по древним бокам сосновой
хоромины бьют полотнища влажного мартовского ветра. Соседний кот-полуночник
таинственно ходит в темноте чердака, и я не знаю, чего ему там надо.
Дом будто тихо сопит от тяжелых котовых шагов. Изредка, вдоль по слоям,
лопаются кремневые пересохшие матицы, скрипят усталые связи. Тяжко бухают
сползающие с крыши снежные глыбы. И с каждой глыбой в напряженных от
многотонной тяжести стропилах рождается облегчение от снежного бремени.
Я почти физически ощущаю это облегчение. Здесь, так же как снежные
глыбы с ветхой кровли, сползают с души многослойные глыбы прошлого... Ходит
и ходит по чердаку бессонный кот, по-сверчиному тикают ходики. Память тасует
мою биографию, словно партнер по преферансу карточную колоду. Какая-то
длинная получилась пулька... Длинная и путаная. Совсем не то что на листке
по учету кадров. Там-то все намного проще...
За тридцать четыре прожитых года я писал свою биографию раз тридцать и
оттого знаю ее назубок. Помню, как нравилось ее писать первое время. Было
приятно думать, что бумага, где описаны все твои жизненные этапы, кому-то
просто необходима и будет вечно храниться в несгораемом сейфе.
Мне было четырнадцать лет, когда я написал автобиографию впервые. Для
поступления в техникум требовалось свидетельство о рождении. И вот я
двинулся выправлять метрики. Дело было сразу после войны. Есть хотелось
беспрерывно, даже во время сна, но все равно жизнь казалась хорошей и
радостной. Еще более удивительной и радостной представлялась она в будущем.
С таким настроением я и топал семьдесят километров по майскому,
начинающему просыхать проселку. На мне были почти новые, обсоюженные сапоги,
брезентовые штаны, пиджачок и простреленная дробью кепка. В котомку мать
положила три соломенных колоба и луковицу, а в кармане имелось десять рублей
деньгами.
Я был счастлив и шел до райцентра весь день и всю ночь, мечтая о своем
радостном будущем. Эту радость, как перец хорошую уху, приправляло ощущение
воинственности: я мужественно сжимал в кармане складничок. В ту пору то и
дело ходили слухи о лагерных беженцах. Опасность мерещилась за каждым
поворотом проселка, и я сравнивал себя с Павликом Морозовым. Разложенный
складничок был мокрым от пота ладони.
Однако за всю дорогу ни один беженец не вышел из леса, ни один не
покусился на мои колоба. Я пришел в поселок часа в четыре утра, нашел
милицию с загсом и уснул на крылечке.
В девять часов явилась непроницаемая заведующая с бородавкой на жирной
щеке. Набравшись мужества, я обратился к ней со своей просьбой. Было
странно, что на мои слова она не обратила ни малейшего внимания. Даже не
взглянула. Я стоял у барьера, замерев от почтения, тревоги и страха, считал
черные волосинки на теткиной бородавке. Сердце как бы ушло в пятку...
Теперь, спустя много лет, я краснею от унижения, осознанного задним
числом, вспоминаю, как тетка, опять же не глядя на меня, с презрением
буркнула:
- Пиши автобиографию.
Бумаги она дала. И вот я впервые в жизни написал автобиографию:
"Я, Зорин Константин Платонович, родился в деревне Н...ха С...го района
А...ской области в 1932 году. Отец - Зорин Платон Михайлович, 1905 года
рождения, мать - Зорина Анна Ивановна с 1907 года рождения. До революции
родители мои были крестьяне-середняки, занимались сельским хозяйством. После
революции вступили в колхоз. Отец погиб на войне, мать - колхозница. Окончив
четыре класса, я поступил в Н-скую семилетнюю школу. Окончил ее в 1946
году".
Дальше я не знал, что писать, тогда все мои жизненные события на этом
исчерпывались. С жуткой тревогой подал бумаги за барьер. Заведующая долго не
глядела на автобиографию. Потом как бы случайно взглянула и подала обратно:
- Ты что, не знаешь, как автобиографию пишут? ...Я переписывал
автобиографию трижды, а она, почесав бородавку, ушла куда-то. Начался обед.
После обеда она все же прочитала документы и строго спросила:
- А выписка из похозяйственней книги у тебя есть?
Сердце снова опустилось в пятку: выписки у меня не было...
И вот я иду обратно, иду семьдесят километров, чтобы взять в сельсовете
эту выписку. Я одолел дорогу за сутки с небольшим и уже не боясь беженцев.
Дорогой ел пестики и нежный зеленый щавель. Не дойдя до дому километров
семь, я потерял ощущение реальности, лег на большой придорожный камень и не
помнил, сколько лежал на нем, набираясь новых сил, преодолевая какие-то
нелепые видения.
Дома я с неделю возил навоз, потом опять отпросился у бригадира в
райцентр.
Теперь заведующая взглянула на меня даже со злобой. Я стоял у барьера
часа полтора, пока она не взяла бумаги. Потом долго и не спеша рылась в них
и вдруг сказала, что надо запросить областной архив, так как записи о
рождении в районных гражданских актах нет.
Я вновь напрасно огрел почти сто пятьдесят километров...
В третий раз, уже осенью, после сенокоса, я пришел в райцентр за один
день: нога окрепли, да и еда была получше - поспела первая картошка.
Заведующая, казалось, уже просто меня ненавидела.
- Я тебе выдать свидетельство не могу! - закричала она, словно глухому.
- Никаких записей на тебя нет! Нет! Ясно тебе?
Я вышел в коридор, сел в углу у печки и... разревелся. Сидел на грязном
полу у печки и плакал, - плакал от своего бессилия, от обиды, от голода, от
усталости, от одиночества и еще от чего-то.
Теперь, вспоминая тот год, я стыжусь тех полудетских слез, но они до
сих пор кипят в горле. Обиды отрочества - словно зарубки на березах:
заплывают от времени, но никогда не зарастают совсем.
Я слушаю ход часов и медленно успокаиваюсь. Все-таки хорошо, что поехал
домой. Завтра буду ремонтиро- вать баню... Насажу на топорище топор, и
наплевать, что мне дали зимний отпуск.
СИП И ДРУГИЕ
Весна в станице Тихвинской, что раскинулась на берегу Маныча,
заканчивала свои труды. Прошли, отгремели вешние дожди, теплые и щедрые.
Зеленые пригорки покрылись яркими пятнами желтых одуванчиков. Степь
подернулась серебристой дымкой - порослью ковыля и полыни. Ветры несли из
степи дурманящий аромат, от которого кружилась голова.
Казалось, совсем недавно пролетели по заре караваны крякв и гоголей в
неспокойном небе. И, словно вчера, провожали журавлей, промелькнувших над
станицей стройным треугольником. А сегодня уже последняя контрольная работа
в году в шестом классе "А" Тихвинской средней школы-интерната.
Саввушкин, по прозвищу "Сип", которое он получил по инициалам
(Саввушкин Илья Павлович), любил контрольные работы. Особенно по математике.
Потому что не было случая, чтобы кто-нибудь сдал задание в классе раньше
него.
Едва Иван Захарович, учитель математики, заканчивал писать на доске
условия задач, как Саввушкин уже расправлялся с ними в своей тетрадке. Не то
что, например, Володя Гулибаба, закадычный друг Сипа. Он несколько раз
вздохнет, постарается незаметно сунуть в рот что-нибудь съестное, а потом
только начнет терзать черновик.
Или Маша Ситкина, председатель совета отряда класса. Она пишет
медленно, повторяя про себя каждое слово.
Вообще забавно наблюдать за всеми. Ваня Макаров зыркает по сторонам. То
заглянет к соседу Юре Данилову, то постарается высмотреть что-то у Стасика
Криштопы, сидящего впереди. Данилов списывать не дает: дружба дружбой, а
решение врозь. Заглядывать к Стасику опасно: учитель заметит.
В этом смысле лучше всего Шоте Баркалая. Он сидит сзади Саввушкина и с
высоты своего роста отлично видит, что творится в Илюхиной тетради.
Зоя Веревкина выполняет работу спокойно и быстро. Второй, за Сипом,
обычно сдает работу она...
Словом, это была обычная последняя контрольная в году. И Сип закончил
ее первым. Он сладко потянулся, медленно, словно нехотя, покинул парту и
вразвалочку пошел к столу учителя.
- Решил? - спросил Иван Захарович, водружая на нос очки.
- Вроде бы... - небрежно сказал Сип, кладя на стол тетрадь, и вышел во
двор.
Делать было нечего. Девчонки-первоклашки играли в классики. Сип погонял
битку по расчерченным на земле квадратам, но это скоро ему наскучило. Ноги
принесли его в библиотеку, где одиноко сидел Филя, второклассник и преданный
ординарец Сипа. Илья присел рядом.
- Что делаешь? - спросил он.
- Учу стихотворение Пушкина, - вздохнул Филя.
- На кой? У вас же каникулы...
- Сегодня у нас последний звонок. Будем читать стихи. Из классиков...
Надежда Семеновна наказала.
- Хочешь, я тебе такого классика дам, что все упадут? - В глазах Сипа
блеснул озорной огонек.
- Хороший классик?
- Законный.
- Ладно, давай, - согласился Филя.
Сип потащил своего друга в спальню шестого "А". В комнате никого не
было. Илюха вынул тетрадь, вырвал из нее листок и написал на нем
стихотворение.
Филя прочел, посмотрел на Саввушкина.
- А как фамилия этого классика?
- Это непризнанный классик...
- Так и сказать?
- Так и скажи. Когда у вас торжественная линейка?
- После пятого урока.
- Выучишь! - солидно сказал Сип.
...В актовом зале школы ребят напутствовал сам директор Макар Петрович.
Он пожелал им хорошо отдохнуть и набраться за летние каникулы сил. Потом
младшеклассники стали читать стихи. Илюха приник к чуть приоткрытой двери
зала, ожидая интересного зрелища.
Филя вышел третьим, стал в театральную позу и звонко прочел:
Последний день,
Учиться лень.
Мы просим вас, учителей,
Не мучить маленьких детей!
Илюха покатился со смеху.
- Чилимов! - простонала Надежда Семеновна, - Что ты прочитал?
- Классика, - ответил мальчик, не смутившись.
- Какого?
- Непризнанного классика Саввушкина...
Сип чуть не упал. Он не видел, как директор махнул рукой и пошел к
выходу. Отворив дверь, Макар Петрович едва не налетел на Илью. Директор
остановился.
- Вот что, Саввушкин. Пусть твоими художествами займется совет отряда
шестого "А".
...На сборе отряда класса, который проходил в последний день учебы,
ребята подводили итоги года и говорили о том, кто чем будет заниматься во
время каникул в подсобном хозяйстве на острове Пионерском, куда обычно
интернатовцы выезжали, как в пионерский лагерь.
Река Маныч за станицей делилась на рукава и протоки, образуя
многочисленные острова. Одни побольше, другие поменьше. Были совсем
крохотные, на которых, кроме камыша, ничего не росло.
Остров, на котором размещалось школьное подсобное хозяйство, считался
огромным, в 40 гектаров. Когда-то на нем густо росли ветлы, краснотал, по
берегу полоскали свои ветки в воде раскидистые ивы.
Поначалу ученики расчистили остров от кустов и корней, оставив только
ивы у воды. Разбили фруктовый сад, землю распахали; посеяли кукурузу,
пшеницу, развели огород, бахчу, виноградник. Со временем на Пионерском
появилась свиноферма, коровник, птичник. Совсем недавно подсобное хозяйство
обзавелось десятком ульев. Постепенно выстроили аккуратные домики. В них
летом жили девочки. Для мальчиков ставили палатки.
В хозяйстве имелся движок, снабжавший остров электричеством,
необходимый инвентарь, поставляемый совхозом. По большей части, конечно, уже
старый, поломанный. Но приведение его в божеский вид было занятным и
интересным делом. Так интернатовцы сами собрали трактор. Старая кабина,
отдельно ходовая часть - с этого начинали школьные механизаторы. А теперь
старенький "Беларусь" каждой весной сияет свежей краской. И интернатовцы
считают, что это самый лучший трактор в совхозе. Сесть за его штурвал
мечтает каждый мальчишка в школе. Но трактор один, и счастливчики пользуются
на острове огромной популярностью.
Попасть в помощники тракториста было давней мечтой Саввушкина. Его отец
- один их лучших трактористов совхоза. Кому как не Илюхе продолжить семейную
традицию? Перейдя в седьмой класс, Сип рассчитывал, что вправе занимать это
почетное место. До этого на каникулах Саввушкин трудился в механической
мастерской вместе со Стасиком Криштопой.
В президиуме сбора отряда класса сидели пионервожатый Андрей Смирнов,
Маша Ситкина и Валя Чумак.
Андрей четыре года назад сам закончил Тихвинскую школу-интернат. Потом
- армия. Вернувшись в совхоз, стал работать электриком и поступил на заочное
отделение педагогического института: считал педагогику своим призванием.
Ради нее стал пионервожатым отряда, а летом - одновременно и старшим
пионервожатым...
- Основной наш вопрос, как провести лето, - сказала Маша Ситкина. -
Надо решать, кто в каких бригадах будет работать.
- Какие будут пожелания? - спросил Андрей. - Я надеюсь, все будет, как
в прошлом году. Или кто-то хочет уйти из своей бригады?
- Я хочу, - сказал Сип. - Хочу пойти помощником тракториста!
- Скажу тебе прямо, Илья, - серьезно сказал Смирнов, - помощником
тракториста ты не будешь.
- Почему? - вскочил Илья. - Я трактор знаю. Все батины книжки
перечитал. Он мне все на тракторе показывал... Он же лучший механизатор в
совхозе!
Ребята загалдели:
- Так то ж отец, а не ты! А потом, на тебя надежды мало - неизвестно,
что выкинешь... Зачем Фильку подговорил стихи читать?
Сипу стало до слез обидно. Подумаешь, Фильку подучил, а у Фильки что,
совсем головы на плечах нет? Чувством несправедливости вспыхнуло все его
существо.
- А в мастерской я все равно работать не буду! - со злостью сказал
вдруг Илья. И про себя подумал: "Раз они так, то и я..."
- Никто тебя не неволит, - Андрей пожал плечами. - В хозяйстве есть
другие бригады.
Сип уже пожалел о своих словах. Если честно признаться, кроме
мастерской, - не считая трактора и еще катера, в команду которого брали
опять же только старшеклассников, - интересного занятия, по душе, не было.
Там он был на своем месте. Более того, Сип был нужен в мастерской. И его
отказ все восприняли как демонстрацию.
Саввушкин увидел осуждающий взгляд Стасика Криштопы и Ситкиной. Но идти
на попятный было уже поздно.
Смирнов, как будто нарочно, сообщил под конец сбора:
- В этом году мы получим новый движок... Среди вас есть птичницы?
- Есть, - поднялась Катя Петрова.
- Я тебя обрадую: вашей бригаде выделят из совхоза несколько пар
породистых индеек. А ты, Данилов, кажется, по лошадям специализировался?
- И я тоже, - вставил Макаров.
- Директор совхоза согласился отдать вам Воронка от Звездочки.
- Я буду его объезжать, - засиял Юра, и все посмотрели на него с
уважением.
К своему дому Илья добирался окольными путями. Напрямик, через главную
площадь станицы, где помещалась дирекция совхоза, кинотеатр, сельмаг, он не
пошел. Ему было стыдно проходить мимо отцовского портрета, огромного, метра
два вышиной, выставленного в аллее передовиков.
Батя срисован со снимка, красующегося в горнице в хате, со всеми своими
медалями и орденами. И с какого боку к нему ни подходи, он смотрит прямо в
глаза. Если Илюха чувствовал за собой вину, от этого взгляда ему становилось
не по себе. В хорошем же настроении Сип специально делал крюк, чтобы
полюбоваться на своего родителя, казалось спокойно, даже с одобрением
смотревшего на сына.
Илья свернул от аллеи трудовой славы за три улицы, задами протопал до
бани и вышел на свою Пролетарскую с другого конца. Он уже растрезвонил дома,
что будет добиваться на лето места помощника тракториста - и добьется. А что
получилось на деле?
Толкнув ногой калитку своего дома, он решил: "Будь что будет! Без дела
все равно не останусь".
На завалинке сидел дед Иван, подставив солнцу морщинистое коричневое
лицо, поросшее редкой колючей бородкой. На нем была фуфайка, байковая
рубашка враспояску, вельветовые брюки и короткие валенки, подшитые толстым
войлоком. Дед не снимал опорки даже летом по причине застарелого ревматизма.
- Ну, рапортуй! - поднялся дед.
- Ученик седьмого класса "А" Илья Саввушкин явился! - отчеканил Илья,
отдавая честь.
- Хорошо, хорошо, махновец, - осмотрел его довольный дед, пощипывая
бороденку. - А пятерню к пустой башке не приставляют. Чуешь?
- Она у меня не пустая, - обиделся Сип.
- Без положенного для казака убора - считается пустая...
Мать, спустившись с крыльца и вытерев руки о фартук, прижала Илью к
себе, чмокнула куда-то в макушку.
- Телячьи нежности, - пробурчал Саввушкин-старший. - Ты лучше, внучек,
покажь документ.
Илья достал дневник, протянул деду.
- Ага, - крякнул Саввушкин-старший, отодвигая дневник подальше от глаз
из-за дальнозоркости. - В полном порядке.
Илья закинул портфель на шкаф и пошел осматривать чердак. Дед, кряхтя и
охая, поднялся с ним. Скоро внук уезжал в летний лагерь, на остров, так что
разлука предстояла долгая.
На чердаке было жарко. Пахло сухим деревом, кожей, машинным маслом.
Илья открыл окошко. Потянул свежий сквознячок. Дед Иван пристроился на
маленькую табуреточку - память тех лет, когда Илюха ходил пешком под стол.
- На тракторе будешь работать? - спросил старик, слюнявя самокрутку.
- Место занято. Трактор ведь один, - нехотя ответил Сип. Правду он
решил не говорить. - Займусь чем-нибудь другим.
Илья открыл крышку большого сундука, набитого драгоценными вещами.
Здесь были коробка с рыболовными крючками, мотки лесы разной толщины - на
чикомасов, сазанов, щук; автомобильная фара, неведомо для чего нужная,
отцовские болотные сапоги для охоты, пакет со спичечными этикетками, давним,
а теперь заброшенным увлечением Сипа; разрозненные журналы "Крестьянка",
"Знание - сила" и "Юный техник", непонятный приборчик со шкалой и стрелкой,
стреляные гильзы шестнадцатого и тридцать второго калибра. Охотничьи ружья,
смазанные, в чехлах, висели на стене, рядом с брезентовой курткой и
дедовской буркой, от которой остро пахло нафталином...
- Ты все же добивайся трактора, - посоветовал дед.
- Угу, - откликнулся Сип, бережно перебирая каждую вещь.
Он отложил в сторонку электрический фонарик, лески, отобрал в спичечный
коробок рыболовные крючки, взял несколько цветных пластмассовых поплавков.
Все это пригодится на острове. Вынув из сундука компас с ремешком, чтобы
носить на руке, и отцовскую трофейную фляжку, Сип закрыл крышку сундука.
- Навещать будешь? - спросил дед.
- Буду, дедуня.
Старик подошел к окну и указал крепким прокуренным пальцем куда-то
далеко, туда, где изгибался излучиной Маныч.
- Вона, глянь, акация у воды...
Илья вглядывался в даль. Станица кучерявилась садами. Потом шли поля.
Они тянулись до самой реки, сверкающей под солнцем.
И только сейчас Сип ощутил полную радость наступающих каникул. В нем
ожили нагретые степные просторы, тихие плесы и плавни илистого Маныча,
восторг вечерних зорь у костров...
- От этой самой акации возьмешь вправо, с полверсты, там аккурат мой
боевой пост будет.
Дед Иван, несмотря на преклонный возраст, каждое лето подряжался
сторожить совхозную бахчу. Зимой еще как-то перебивался, а уж летом без
работы обойтись не мог - тосковал.
- Красиво, правда? - не удержался Сип. В нем остро запылала любовь к
этой земле, к ее запахам, привычным и знакомым балкам, полям, которые он
излазил и избегал вдоль и поперек и с которыми никогда бы не мог расстаться.
- Хорошо, - крякнул дед. Он тоже любовно смотрел на эту землю, по
которой гонял когда-то босоногим мальчишкой, ходил росистыми утрами за
плугом, потом топтал ее копытами боевого коня в кровавой горячке жарких
схваток с беляками. - Родные степя... - почти шепотом произнес он. И глаза
деда засветились доброй, нежной улыбкой.
По улице пропылил мотоцикл. Отец. Дед и внук спустились вниз. В доме
пахло едой, свеженарезанной зеленью.
Отец Илюхи одобрительно отозвался об оценках в дневнике и, к
величайшему облегчению Сипа, не стал интересоваться, чем он будет заниматься
в пионерском лагере на острове.
Потом все сидели за столом, в горнице, где обедали по торжественным
случаям.
А вечером Сип вместе с батей обкатывали мотоцикл после ремонта. В полях
за околицей Илюха получил руль. Водить "Яву" с коляской научил его опять же
отец. Мать даже не знала об этом.
И, ощущая на лице упругий прохладный воздух, свистящий в ушах, Сип
забыл об истории с Филькой, о сборе.
Была степь, была дорога, уходящая за малахитовый горизонт, и впереди -
почти сто дней вольного лета.
Первая страница 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 » Последняя страница
загрузка...
|
 |
|
|
|
Рекомендовать
Версия для печати 
Добавить в избранное
