...Своего ангела-хранителя я представляю в образе лагерного охранника -
плешивого, с  мутными испитыми  глазками, в толстых ватных штанах, пропахших
табаком и дезинфекцией вокзальных туалетов.
     Мой  ангел-хранитель  охраняет меня без особого  рвения. По  должности,
согласно инструкции...
     Признаться, не так много  со мной возни у этой конвойной  хари.  Но при
попытке к бегству  из зоны, именуемой "жизнью",  мой ангел-хранитель хватает
меня за шиворот и тащит по жизненному этапу, выкручивая руки и давая пинков.
И это лучшее, что он может сделать.
     Придя в себя, я обнаруживаю, как правило, что пейзаж  вокруг прекрасен,
что мне еще нет двадцати, двадцати шести, тридцати и так далее.

     Вот  и  сейчас я гляжу из  своего окна на склон Масличной горы, неровно
поросший  очень  старым  садом и похожий на свалявшийся бок  овцы, и думаю о
том, что мне еще нет сорока и жизнь бесконечна...

     А сейчас я расскажу, как озвучивают фильм.
     Несколько  кадров отснятого материала склеивают  в кольцо и пускают  на
рабочий экран.
     В небольшой студии сидят:
     Режиссер, он же Творец, он же Соавтор;
     укладчица со студии Горького, приглашенная для  немыслимого  дела - при
живом авторе сценария сочинять  диалоги  под немую артикуляцию  актеров,  не
учивших ролей и потому на съемках моловших галиматью;
     второй  режиссер  фильма -  милейший человек,  так  и не  удосужившийся
прочесть сценарий, как-то руки не дошли;
     оператор в белой майке с надписью по-английски: "Я устала от мужчин";
     художник  фильма, если он не  настолько пьян, чтобы  валяться в  номере
гостиницы;
     редактор  фильма,  в  свое  время уже  изгадивший  сценарий,  а  сейчас
вставляющий идиотские замечания;
     монтажер, пара славиков-ассистентов неопределенных занятий, крутившихся
на съемках под ногами;
     приблудный столичный актер, нагрянувший в провинцию -  намолотить сотен
пять;
     прочие случайные лица...

     Позади  всех,   бессловесный  и   подавленный,  сидит  автор  сценария,
написанного им по некогда написанной им же повести.
     Он  уже  не пытается отождествить физиономию на экране  с образом героя
его произведения и только беззвучно твердит себе, что он не автор,  а дерьмо
собачье, тряпка, о  которую все вытирают ноги,  и что пора встать  наконец и
объявить,  что он - он, Автор!  - запрещает фильм своим Авторским Правом.  И
полюбоваться - как запляшет все эта камарилья...
     Но автор не встает и ничего  не  объявляет,  потому  что уже вступил  в
жилищный  кооператив  и  через  месяц  должен  вносить пай за  трехкомнатную
квартиру...

     Так  вот,  не знаю почему, но  лучше  всего на  беззвучную  артикуляцию
актера  ложится   русский  мат.   Любое  матерное  ругательство  как  влитое
укладывается в немое движение губ. Это проверено практикой.
     Вам подтвердит это любой знакомый киноактер.

     Боюсь, читатель решит, что я пишу юмористический рассказ. А между тем я
давно уже не способна на то веселое  напряжение души, которое и есть чувство
юмора  и  напоминает  усилия  гребца, идущего  в канаке вверх по  реке...  В
последние годы я все чаще  отдаюсь  течению  жизни, я сушу  весла  и  просто
глазею по сторонам. Там, на берегах этой речки, все еще немало любопытного.

     Собственно, для того  чтобы рассказать,  как озвучивают фильм, я должна
рассказать  сначала, как его снимают и даже - как пишут сценарий. Не потому,
что это интересно или необходимо  знать, а потому,  что одно влечет за собой
другое.
     Пожалуй даже, я расскажу вообще все с самого начала.

     У  меня  когда-то  был приятель,  милый порывистый мальчик,  он сочинял
песни и исполнял их под гитару затаенно-мужественным баритоном.
     Он и сегодня жив-здоров, но сейчас он  адвокат, а это, согласитесь, уже
совсем другой образ. Кроме того, он уехал в другую страну.
     Вообще-то я тоже уехала в другую страну.
     Откровенно  говоря, мы с  ним опять живем в  одной  стране, но это  уже
другая страна  и  другая  жизнь.  И  он адвокат,  солидный человек  -  чего,
собственно, и добивалась его мама.
     А  тогда, лет  пятнадцать  назад, она добилась,  чтобы сын  поступил на
юридический.  Благословенно  одаренный  мальчик,  он  поступил,  чтобы  мать
отстала, но продолжал сочинять  стихи, писать на них  музыку и исполнять эти
песни под гитару  на разных слетах и фестивалях  в горах Чимгана. Все помнят
это обаятельное время: возьмемся за руки, друзья.
     Одну из песен он по  дружбе  посвятил мне. Начиналась она так - "Вот на
дороге черный бык,  и вот дорога  на Мадрид. Как на  дороге  тяжело взлетает
пыль  из-под копыт"  -  и  далее, со  звоном витражей,  с боем  колоколов...
чрезвычайно густо.
     Я так подробно  рассказываю, чтобы  объяснить - что это был за мальчик,
хотя в конечном итоге его мама оказалась права.
     Когда  он  как-то  ненатужно защитил  диплом  юриста,  продолжая  петь,
искриться и глубоко дышать  разреженным воздухом фестивальных вершин, тут-то
и  выяснилось, что  распределили его в одно  из районных  отделений  милиции
города Ташкента -  в криминальном отношении не  самого благополучного города
на свете.
     Тепло  в Ташкенте,  очень  теплый  климат. С  февраля к нам  сползалась
уголовная шпана со всей простертой в холодах страны.

     Так вот - Саша... Да, его звали Саша, впрочем, это неважно. С возрастом
я устаю придумывать даже имена.
     Он  очнулся от песен следователем по уголовным делам отделения милиции,
скажем, Кировского района  города Ташкента: ночные  дежурства с  выездами на
место  происшествия,  выстрелы,  кровь  на  стенах,  допросы,  свидетельские
показания,  папки,  скоросшиватели, вещественные  доказательства,  опознания
личности убитой... - месяца на два он вовсе пропал из моей жизни.
     Когда  же  появился  вновь,  я обнаружила  гибрид  бардовской  песни  с
уголовной феней. В своем следовательском кейсе он таскал подсудимым в тюрягу
"Беломор".
     Как всякий артистически одаренный человек,  он  был отчаянным брехуном.
Загадочный,  зазывно-отталкивающий мир открывался в  его  историях: тюремная
параша,  увитая волшебным  плющом  романтики. Какие  типы, какая речь, какие
пронзительные детали!

     Разумеется, я написала про все это повесть - я не могу не взять,  когда
плохо лежит.  Правда, перед  тем как схапать, я поинтересовалась, намерен ли
он сам писать. Забирай, разрешил он великодушно, когда  я еще соберусь! (И в
самом деле - не собрался никогда.)
     Несколько  раз я  ездила с ним в тюрьму на  допросы  -  нюхнуть реалий.
Кажется, он оформлял эти экскурсии как очные ставки...
     Я уже не помню ничего из экзотических прогулок по зданию тюрьмы - любая
экскурсия  выветривается из памяти. Помню только во внутреннем  дворе тюрьмы
старую белую клячу,  запряженную  в  телегу, на которой стояли  две  бочки с
квашеной капустой, и -  высокий сильный голос, вначале даже показавшийся мне
женским, из зарешеченного окошка на третьем этаже:

     Те-чет ре-еченька по песо-очечку,
     Бережочки мо-оет,
     Воровской парень, городской жулик
     Начальника про-осит:

     То  ли  акустика  закрытого пространства сообщала  этому  голосу  такую
льющуюся  силу,  то  ли  и  впрямь  невидимый  певец   обладал  незаурядными
голосовыми  связками,  но  только тронула  меня  в те  мгновения эта  песня,
сентиментальная до слюнявости (как все почти блатные песни).

     Ты начальничек, винтик-чайничек,
     Отпусти до до-о-му...
     Видно, скурвилась, видно, ссучилась
     Милая зазно-оба...

     Несколько  минут,  задрав  головы,  мы  с  Сашей  слушали   эту  песню,
удивительно  кинематографически  вмонтированную в кадр с грязным  двором,  с
бочками воняющей прокисшей  капусты,  с  розовым  следственным  корпусом, по
крыше которого прогуливались жирные голуби.
     - Сорокин тоскует, - проговорил мой приятель.
     - А голос хорош! - заметила я.
     Саша усмехнулся и сказал:
     - Хорош. Убийство путевого обходчика при отягчающих обстоятельствах...

     Короче, я  написала  повесть. Она получилась плохой - как  это всегда у
меня бывает,  когда  написанное не имеет к моей шкуре  никакого отношения, -
но, что называется, свежей.  Друзья  читали и говорили - не фонтан, старуха,
но очень свежо!
     В  повести действовал следователь Саша (я и тогда  поленилась придумать
имя),  порывистый мальчик  с интеллигентной растерянной улыбкой;  его друг и
сослуживец, загнанный  в любовный треугольник;  еврейская мама распалась  на
бабушку и дедушку, папу я ликвидировала. Ну,  и  далее  по маршруту со всеми
остановками: любовь, смерть друга, забавные и острые диалоги с уголовниками,
инфаркт деда... Словом, свежо.
     Повесть была напечатана в популярном московском журнале, предварительно
пройдя санобработку  у  двух редакторов, что не прибавило ей  художественных
достоинств, наоборот - придало необратимо послетифозный вид.
     В те годы нельзя было писать  о: наркоманах, венерических заболеваниях,
проституции,  взятках, о мордобоях в милиции и о чем-то еще, не помню, - что
поначалу в повести было, а потом сплыло, ибо мое авторское  легкомыслие в ту
пору могло соперничать лишь с авторским же апломбом.
     Нельзя было почему-то указывать местоположение тюрем, звания, в которых
пребывали  герои,  и  много  чего  еще.  Для  этого  по  редакции  слонялась
специальная  "проверяльщица", так называлась эта должность,  - тихая старуха
проверяльщица, которая стерегла  мое появление в редакции,  зазывала меня  в
уголок и говорила заботливым голосом:
     -  У  нас там накладка  на  шестьдесят четвертой странице...  Там взяли
фарцовщика с пакетиком анаши в носке на правой ноге. Это не пройдет...
     - А на левой пройдет? - спрашивала я нервно.
     - Ни на какой не пройдет, - добросовестно подумав, отвечала она и вдруг
озарялась тихой вдохновенной улыбкой: - А знаете, не переписать ли нам  этот
эпизод вообще? Пусть он просто фарцует носками. Это пройдет.
     ...Словом, как раз  тогда, когда повесть следовало отправить в корзину,
она появилась на страницах журнала.

     Недели через три мне позвонили.
     - Ле-о, Анжелла Фаттахова, - проговорили в трубке домашним, на зевочке,
голосом. - Мне запускаться надо, да... Аль-ле?
     - Я вас слушаю.
     - Я запускаюсь по  плану...  Роюсь тут в библиотеке, на студии... Ну  и
никто меня не удовлетворяет... - Она говорила странно  мельтешащим говорком,
рассеянно - не то сейчас проснулась,  не то, сидя  в компании, отвлеклась на
чью-то реплику. - Ле-у?
     - Я вас слушаю, - повторила я, стараясь придать  голосу фундаментальную
внятность, как  бы  намагничивая  ее  внимание,  выравнивая  его вдоль  хода
беседы. Так крепкими тычками подправляют  внимание пьяного при выяснении его
домашнего адреса.
     - Ну, ты ведь мои фильмы знаешь?
     Я запнулась  - и от панибратского "ты", неожиданно подтвердившего образ
пьяного, вспоминающего свой адрес, и  оттого,  что впервые слышала это  имя.
Впрочем, я никогда не была своим человеком на "Узбекфильме".
     - Смотрю, журнальчик на диване валяется, мой ассистент читал... И фотка
удачная - что за краля, думаю... Мне ж запускаться надо по плану, понимаешь,
а  никто  не   удовлетворяет...  Симпатично  пишешь...   Как-то...  свежо...
Поговорим, а?

     Станислав Лем - Условный рефлекс



     Случилось это на четвертом году обучения, как раз перед каникулами.
     К тому времени Пиркс уже отработал все практические занятия, остались
позади   зачеты   на   симуляторе,   два   настоящих   полета,   а   также
"самостоятельное колечко" - полет на Луну с посадкой  и  обратным  рейсом.
Он чувствовал себя докой в этих  делах,  старым  космическим  волком,  для
которого любая планета - дом родной, а поношенный -скафандр -  излюбленная
одежда, который первым замечает в космосе мчащийся  навстречу  метеоритный
рой и с сакраментальным возгласом "Внимание! Рой!" совершает  молниеносный
маневр, спасая от гибели корабль, себя и своих менее расторопных коллег.
     Так, по крайней мере, он себе это представлял, с  огорчением  отмечая
во время бритья, что по его виду никак не скажешь,  сколько  ему  довелось
пережить... Даже этот паскудный случай при посадке в  Центральном  Заливе,
когда прибор Гаррельсбергера взорвался чуть ли  не  у  него  в  руках,  не
оставил Пирксу на память ни одного седого волоска! Что говорить он понимал
бесплодность своих мечтаний о седине (а  чудесно  было  бы  все  же  иметь
тронутые инеем виски!), но пускай бы хоть собрались  у  глаз  морщинки,  с
первого взгляда говорящие, что появились они от напряженного наблюдения за
звездами, лежащими по курсу корабля! Пиркс  как  был  толстощеким,  так  и
остался. А поэтому  он  скоблил  притупившейся  бритвой  свою  физиономию,
которой втайне стыдился, и придумывал каждый  раз  все  более  потрясающие
ситуации, из которых в конце концов выходил победителем.
     Маттерс,  который  кое-что  знал  о  его  огорчениях,  а  кое  о  чем
догадывался, посоветовал Пирксу отпустить усы. Трудно сказать, шел ли этот
совет от души. Во всяком случае, когда Пиркс  однажды  утром  в  уединении
приложил обрывок черного шнурка к верхней губе и  посмотрелся  в  зеркало,
его затрясло - такой у него был идиотский вид. Он  усомнился  в  Маттерсе,
хотя тот, возможно, не желал ему зла;, и уж  наверняка  неповинна  была  в
этом хорошенькая сестра Маттерса, которая сказала однажды Пирксу,  что  он
выглядит "ужасно добропорядочно". Ее  слова  доконали  Пиркса.  Правда,  в
ресторане,  где  они  тогда  танцевали,  не  произошло  ни  одной  из  тех
неприятностей,  которых  обычно  побаивался  Пиркс.  Он   только   однажды
перепутал танец, а она была настолько деликатна, что промолчала,  и  Пиркс
нескоро заметил, что все остальные танцуют совсем другой танец.  Но  потом
все пошло как по маслу. Он не наступал  ей  на  ноги,  в  меру  сил  своих
старался не хохотать (его хохот заставлял оборачиваться всех встречных  на
улице), а потом проводил ее домой.
     От конечной остановки нужно было еще порядочно пройти  пешком,  а  он
всю дорогу прикидывал, как  дать  ей  понять,  что  он  вовсе  не  "ужасно
добропорядочен", - слова эти задели его за живое. Когда они уже  подходили
к дому. Пиркс переполошился. Он так ничего и не придумал, а вдобавок из-за
усиленных размышлений молчал  как  рыба;  в  голове  его  царила  пустота,
отличавшаяся  от  космической  лишь  тем,  что  была  пронизана  отчаянным
напряжением.  В  последнюю  минуту  метеорами,  пронеслись  две-три  идеи:
назначить ей новое свидание, поцеловать ее, пожать ей  руку  (об  этом  он
где-то читал) -  многозначительно,  нежно  и  в  то  же  время  коварно  и
страстно. Но ничего  не  получилось.  Он  ее  не  поцеловал,  не  назначил
свидания, даже руки не подал... И если б на этом все кончилось! Но,  когда
она  своим  приятным,  воркующим  голоском  произнесла   "Спокойной ночи",
повернулась к калитке и взялась за задвижку, в нем проснулся бес. А может,
это  произошло  просто  потому,  что  в  ее  голосе  он   ощутил   иронию,
действительную или воображаемую, бог знает,  но  совершенно  инстинктивно,
как  раз  когда  она  повернулась  к  нему  спиной,  такая  самоуверенная,
спокойная...  это,  конечно,  из-за  красоты,  держалась  она   королевой,
красивые девушки всегда так... Ну, короче, он  дал  ей  шлепок  по  одному
месту, и  притом  довольно  сильный.  Услышал  тихий,  сдавленный  вскрик.
Должно быть, она порядком удивилась! Но  Пиркс  не  стал  дожидаться,  что
будет дальше. Он  круто  повернулся  и  убежал,  словно  боялся,  что  она
погонится за ним... На другой день, завидев Маттерса, он подошел  к  нему,
как к мине с часовым механизмом, но тот ничего не знал о случившемся.
     Пиркса беспокоила эта проблема. Ни о чем он тогда не думал (как легко
это ему, к сожалению, дается!), а взял да отвесил  ей  шлепок.  Разве  так
поступают "ужасно добропорядочные" люди?
     Он не был вполне уверен, но опасался, что, пожалуй,  так.  Во  всяком
случае, после истории с сестрой Маттерса  (с  той  поры  он  избегал  этой
девушки) он перестал по утрам кривляться перед зеркалом. А ведь одно время
он пал так низко, что несколько раз  с  помощью  второго  зеркала  пытался
найти такой поворот  лица,  который  хоть  частично  удовлетворял  бы  его
великие запросы. Разумеется, он не был законченным идиотом и понимал,  как
смехотворны эти обезьяньи ужимки, но, с другой стороны, ведь  искал-то  он
не признаков красоты, помилуй  бог,  а  черты  характера!  Ведь  он  читал
Конрада и  с  пылающим  лицом  мечтал  о  великом  молчании  Галактики,  о
мужественном одиночестве, а разве можно представить себе героя вечной ночи
с такой ряшкой? Сомнения не рассеялись, но с кривлянием перед зеркалом  он
покончил, доказав себе, какая у него твердая, несгибаемая воля.
     Эти волнующие переживания несколько улеглись, потому что подошла пора
сдавать экзамен профессору Меринусу, которого за глаза называли Мериносом.
По правде сказать, Пиркс почти не боялся этого экзамена. Он всего лишь три
раза  наведывался  в   здание   Института   навигационной   астродезии   и
астрогнозии,  где  у  двери  аудитории  курсанты  караулили  выходящих  от
Мериноса не столько для того, чтобы отпраздновать их успех, сколько  чтобы
разузнать, какие новые каверзные вопросики придумал Зловещий Баран. Такова
была вторая кличка сурового экзаменатора. Этот старик, который в жизни  не
ступал ногой не то что на Луну,  а  даже  на  порог  ракеты!  -  благодаря
теоретической эрудиции знал каждый камень в любом из кратеров Моря Дождей,
скалистые хребты астероидов  и  самые  неприступные  районы  на  спутниках
Юпитера; говорили, что ему прекрасно известны метеориты и кометы,  которые
будут открыты спустя тысячелетие, - он уже сейчас математически  рассчитал
их  орбиты,  предаваясь  своему  любимому  занятию  -  анализу  возмущения
небесных тел. Необъятность собственной эрудиции сделала его придирчивым по
отношению к микроскопическому объему знаний курсантов.
     Пиркс, однако, не боялся Меринуса, потому что подобрал к нему ключик.
Старик  ввел  свою  собственную  терминологию,   которой   в   специальной
литературе никто другой не применял. Так вот. Пиркс,  движимый  врожденной
сметливостью, заказал в библиотеке все труды Меринуса и - нет, вовсе он их
не читал - попросту перелистал и выписал сотни две мериносовских словесных
уродцев. Вызубрил их как следует и был уверен, что не провалится. Так  оно
и  случилось.  Профессор,  уловив,   в   каком   стиле   Пиркс   отвечает,
встрепенулся, поднял лохматые брови и слушал Пиркса,  как  соловья.  Тучи,
обычно не сходившие с его чела, рассеялись. Он словно помолодел - ведь  он
слушал будто самого себя. А Пиркс, окрыленный этой переменой в  профессоре
и собственным нахальством,  несся  на  всех  парусах,  и,  хотя  полностью
засыпался на последнем  вопросе  (тут  нужно  было  знать  формулы  и  вся
мериносовская риторика не могла помочь), профессор вывел жирную четверку и
выразил сожаление, что не может поставить пять.
     Так Пиркс укротил Мериноса. Взял его за рога. Куда больше  страха  он
испытывал перед  "сумасшедшей  ванной"  -  очередным  и  последним  этапом
накануне выпускных экзаменов.
     Когда дело доходило  до  "сумасшедшей  ванны",  тут  уж  не  помогали
никакие уловки. Прежде  всего  нужно  было  явиться  к  Альберту,  который
числился обычным служителем при кафедре экспериментальной астропсихологии,
но фактически был правой рукой доцента, и слово его стоило больше,  нежели
мнение любого ассистента. Он был доверенным лицом еще у профессора  Балло,
вышедшего год назад на пенсию на радость курсантам и к огорчению служителя
(ибо никто так хорошо не понимал его, как  отставной  профессор).  Альберт
вел испытуемого в  подвал,  где  в  тесной  комнатке  снимал  с  его  лица
парафиновый  слепок.  Затем  полученная   маска   подвергалась   небольшой
операции: в носовые отверстия вставлялись  две  металлические  трубки.  На
этом дело кончалось.
     Затем испытуемый отправлялся на второй этаж, в "баню".  Конечно,  это
была вовсе не баня, но, как известно, студенты никогда не называют вещи их
подлинными именами. Это было  просторное  помещение  с  бассейном,  полным
воды. Испытуемый -  на  студенческом  жаргоне  "пациент"  -  раздевался  и
погружался в воду, которую нагревали до тех пор,  пока  он  не  переставал
ощущать  ее  температуру.  Это  было   индивидуально:   для   одних   вода
"переставала существовать" при двадцати девяти градусах, для других - лишь
после тридцати двух. Но когда юноша, лежавший навзничь  в  воде,  поднимал
руку, воду прекращали нагревать и один из ассистентов  накладывал  ему  на
лицо парафиновую маску. Затем  в  воду  добавляли  какую-то  соль  (но  не
цианистый калий, как всерьез уверяли те, кто уже искупался в  "сумасшедшей
ванне"), - кажется, простую поваренную соль. Ее добавляли до тех пор, пока
"пациент" (он же "утопленник") не всплывал  так,  что  тело  его  свободно
держалось в воде, чуть пониже  поверхности.  Только  металлические  трубки
высовывались наружу, и поэтому он мог свободно дышать. Вот, собственно,  и
все.  На  языке  ученых  этот  опыт  назывался   "устранение   афферентных
импульсов". И в самом деле, лишенный  зрения,  слуха,  обоняния,  осязания
(присутствие воды очень скоро становилось неощутимым), подобно  египетской
мумии,  скрестив  руки  на  груди,  "утопленник"  покоился   в   состоянии
невесомости. Сколько времени? Сколько мог выдержать.
     Как будто ничего особенного.  Однако  в  таких  случаях  с  человеком
начинало твориться нечто странное. Конечно, о переживаниях  "утопленников"
можно было почитать в учебниках  по  экспериментальной  психологии.  Но  в
том-то и дело, что переживания эти были сугубо индивидуальны. Около  трети
испытуемых не выдерживали не то что шести или пяти, а даже и  трех  часов.
И все же игра стоила свеч, так как направление на  преддипломную  практику
зависело  от  оценки  за  выносливость:  занявший  первое  место   получал
первоклассную практику, совсем не похожую на  малоинтересное,  в  общем-то
даже нудное пребывание на различных околоземных станциях. Невозможно  было
заранее предсказать, кто из курсантов окажется "железным", а кто  сдастся:
"ванна" подвергала нешуточному испытанию цельность и твердость характера.

     Часть I

     Квартал  Монтье зажат между улицами  Амстердам и Клиши. С улицы Клиши в
него можно попасть через решетчатые  ворота,  а с  улицы Амстердам --  через
всегда  открытый  сводчатый проход большого дома,  по  отношению к  которому
Монтье  представляет  собою  самый  настоящий  внутренний двор -- длинный, с
небольшими особнячками,  притаившимися у подножия высоких безликих стен. Эти
особнячки  с зашторенными  стеклянными мансардами, должно  быть, принадлежат
художникам.  Так и представляешь себе, что внутри они все  увешаны старинным
оружием, парчой, полотнами, на которых  запечатлены кошки в корзинках, семьи
боливийских  министров,  и  мэтр  проживает  здесь   инкогнито,  знаменитый,
утомленный  государственными  заказами  и  наградами,  хранимый  от  всякого
беспокойства провинциальной тишиной подворья.
     Но дважды в  день,  в  половине одиннадцатого утра  и  в четыре вечера,
тишина взрывается. Ибо открываются двери  маленького лицея Кондорсе напротив
дома  72-бис  по улице  Амстердам, и школьники превращают  подворье  в  свой
плацдарм.  Это их  Гревская  площадь. Что-то  вроде площади  в средневековом
понимании, что-то  вроде  двора чудес,  любви, игр; рынок шариков и почтовых
марок,  трибунал, где вершится суд и казнь,  место, где  хитроумные заговоры
предшествуют тем возмутительным выходкам в классе, продуманность которых так
удивляет учителей.  Ибо  пятиклассники  ужасны. На  следующий год они  будут
ходить  в  шестой  класс  на  улице  Комартен,  презирать  улицу  Амстердам,
разыгрывать  какие-то  роли  и сменят  сумку  (или ранец) на  четыре  книги,
завернутые в ковровый лоскут и стянутые ремешком.
     Но у пятиклассников пробуждающаяся сила еще подчинена темным инстинктам
детства.  Инстинктам  животным,  растительным,   проявления  которых  трудно
уловить, потому что  в памяти они удерживаются не прочнее,  чем какая-нибудь
минувшая  боль, и  потому что  дети  умолкают  при виде  взрослых. Умолкают,
принимают  защитные  позы  иных  царств.  Эти  великие  лицедеи умеют  мигом
ощетиниться,  подобно зверю, или вооружиться смиренной кротостью  растения и
никогда не открывают темных обрядов своей религии. Мы знаем разве только то,
что  она  требует  хитростей,  даров,  скорого  суда, застращивания,  пыток,
человеческих  жертвоприношений.  Подробности  остаются  невыясненными,  и  у
посвященных есть свой язык, которого не понять, даже если вдруг незаметно их
подслушать.  Какие  только  сделки  не  оплачиваются  марками   и  агатовыми
шариками! Дары  оттопыривают  карманы вождей и полубогов, крики -- прикрытие
тайных  собраний,   и   мне  кажется,  если  бы  кто-нибудь  из  художников,
окопавшихся в роскоши, отдернул штору, он не нашел бы в этой молодежи сюжета
для  жанровой  сценки  в излюбленном  им  роде  под  названием  "Трубочисты,
играющие в снежки", "Игра в пятнашки" или "Шалуны".
     В тот вечер, о  котором пойдет речь, шел снег. Он начал падать накануне
и легко  и естественно воздвигал  иную  декорацию. Квартал отступал в  глубь
времен;  казалось,  снег,  изгнанный  с  благоустроенной  земли,  ложится  и
скапливается только там и больше нигде.
     Школьники, возвращаясь в классы, уже раскатали, растоптали, измежевали,
изжевали его,  освежевали жесткую осклизлую  землю.  По снежной колее  бежал
грязный ручеек. Окончательно снег становился  снегом на ступенях, маркизах и
фасадах особнячков. Карнизы, гребни, грузные нагромождения  легких частиц не
утяжеляли  линий,  но  распространяли   вокруг  какое-то  летучее  волнение,
предчувствие, и из-за этого снега,  светившегося собственным светом, мягким,
как  у  фосфоресцирующих  часов,  душа роскоши  пробивалась  сквозь  камень,
становилась зримой,  превращалась  в  бархат,  делая  подворье  маленьким  и
уютным, меблируя его, зачаровывая, преображая в призрачный салон.
     Внизу было куда  менее  уютно.  Газовые  рожки скверно освещали  что-то
вроде  опустелого поля  битвы.  Заживо ободранная земля  выставляла  напоказ
неровные  булыжники  в  прорехах ледяной  глазури;  валы  грязного  снега  у
водостоков вполне годились для засады, зловредный ветерок то и дело прибивал
язычки газа, и темные закоулки уже врачевали своих мертвецов.
     Отсюда вид менялся. Особнячки больше  не были ложами некоего  странного
театра,  а  становились просто-напросто  жилищами, намеренно  неосвещенными,
забаррикадированными от вражеского набега.
     Ибо  снег   лишал  квартал  его  атмосферы  вольной  площади,  открытой
жонглерам, шарлатанам,  палачам и торговцам. Снег закреплял  за  ним  особый
статус, безоговорочно определял ему быть полем боя.
     С  четырех  десяти  битва   так  разыгралась,   что  стало  небезопасно
высовываться из подворотни. В этой подворотне собирались резервы, пополняясь
новыми бойцами, подходившими поодиночке и по двое.
     Даржелоса видал?
     Да...нет, не знаю.
     Ответ был дан школьником, который вдвоем с другим поддерживал одного из
первых раненых, уводя его под  арку подворотни. Раненый с обмотанной платком
коленкой прыгал на одной ноге, цепляясь за плечи спутников.
     У  задавшего вопрос было бледное  лицо и печальные глаза.  Такие  глаза
бывают  у  калек;  он  хромал,  а пелерина,  ниспадавшая  до середины бедра,
скрывала, казалось, не то  горб, не то  искривление  --  какое-то  необычное
уродство. Внезапно он откинул назад полы пелерины, подошел  к углу, где были
свалены в кучу школьные ранцы, и стало видно, что его хромота и кривобокость
-- маскарад, просто он так носит свой тяжелый кожаный ранец. Он бросил ранец
и перестал  быть калекой,  однако  глаза  остались прежними. Он направился к
месту боя.
     Справа,  на тротуаре под  сводом, допрашивали пленного.  Газовый рожок,
мигая, освещал сиену. Четверо держали пленника (младшеклассника), усадив его
спиной к стене. Один, постарше, присев у него между ног, дергал его за уши и
корчил ужасающие рожи. Безмолвие этого чудовищного лица, все время меняющего
форму,  приводило жертву в ужас. Пленник плакал и старался  зажмуриться  или
отвернуться.  При каждой  такой попытке стращатель зачерпывал горсть  серого
снега и надраивал ему уши.
     Бледный школьник обогнул эту группу и двинулся сквозь перестрелку.
     Он искал Даржелоса. Он любил его. Эта любовь  снедала его тем  сильнее,
что опережала осознание любви. То была смутная, неотступная боль, от которой
нет никакого лекарства, чистое желание, бесполое и бесцельное.
     Даржелос был петухом  школьного курятника.  Он признавал соперников или
соратников. А  бледный  мальчик всякий раз  совершенно  терялся, стоило  ему
увидеть перед собой спутанные кудри, разбитые коленки  и куртку с карманами,
полными тайн.
     Бой придавал ему  храбрости. Он побежит, найдет Даржелоса, будет биться
рядом, защищать его, покажет ему, на что способен.
     Снежинки порхали, осыпали пелерины, звездами мерцали на стенах. То там,
то здесь в просветах тьмы взгляд выхватывал кусок лица, красного, с открытым
ртом, руку, указывающую на некую цель.
     Рука  указывает  на бледного  школьника,  который  оступился, собираясь
кого-то окликнуть -- среди стоящих  на крыльце он узнал одного  из  вассалов
своего  кумира.  Этот-то  вассал  и  выносит  ему   приговор.  Он  открывает
рот:"Дар-же..."-- и тут же  снежок влепляется ему в губы, во рту  снег, зубы
немеют.  Он успевает  заметить  только  чей-то смех и  рядом  --  Даржелоса,
окруженного  своим штабом, растрепанного,  с пылающим лицом, заносящего руку
гигантским взмахом.
     Удар  приходится ему  прямо  в грудь.  Темный  удар. Мраморным кулаком.
Кулаком  статуи. Голова становится пустой. Ему видится Даржелос на  каких-то
подмостках, с глупым видом уронивший руку, залитый неестественным светом.
     Он  лежал  на земле. Кровь, хлынувшая  изо рта, окрашивала подбородок и
шею,  впитывалась  в  снег.  Послышались  свистки.  В  одну минуту  подворье
опустело. Только  немногие любопытные теснились вокруг тела  и, не  оказывая
никакой помощи,  жадно глядели на окровавленный рот. Одни боязливо отходили,
щелкнув  пальцами,  выпячивали губу,  поднимали  брови,  покачивали головой;
другие с разбегу  подкатывались к своим ранцам.  Группа Даржелоса оставалась
неподвижной на ступенях  крыльца. Наконец появились  надзиратель и  швейцар,
вызванные  школьником,  которого пострадавший,  отправляясь  в  бой,  назвал
Жераром.  Он показывал им дорогу.  Двое мужчин подняли раненого; надзиратель
окликнул тень:
     Это вы, Даржелос?
     Да, мсье.
     Идите за мной.
     И маленький отряд двинулся в путь.
     Привилегии красоты  неизмеримы. Она  действует  даже на тех, кто  ее не
признает.
     Учителя  любили   Даржелоса.  Надзиратель  был   крайне   удручен  этим
необъяснимым происшествием.
     Мальчика отнесли  в  швейцарскую,  где  жена швейцара, славная женщина,
умыла его и попыталась привести в чувство.
     Даржелос стоял  в  дверях. За дверью теснились любопытные головы. Жерар
плакал и держал друга за руку.
     Рассказывайте, Даржелос, -- сказал надзиратель.
     Да  нечего  рассказывать, мсье.  Кидались снежками.  Я  в  него  кинул.
Наверно, снежок  оказался  крепкий.  Ему попало в  грудь, он охнул и упал. Я
сперва думал, ему разбило нос другим снежком, оттого и кровь.
     Не может снежок проломить грудь.
     Мсье, мсье, -- вмешался  тут школьник,  отзывавшийся на имя "Жерар", --
он облепил снегом камень.

     Это правда? -- спросил надзиратель.
     Даржелос пожал плечами.
     Не отвечаете?
     А что толку? Смотрите, он открывает глаза, у него и спросите...
     Пострадавший приходил в себя. Он перекатил голову на рукав товарища.
     Как вы себя чувствуете?
     Простите...
     Не извиняйтесь, вы нездоровы, у вас был обморок.
     Я помню.
     Вы можете сказать, из-за чего упали в обморок?
     Мне попали в грудь снежком.

     От снежка не падают без чувств!
     Ничего другого не было. .
     Ваш товарищ утверждает, что в снежке был камень.
     Пострадавший видел, как Даржелос пожал плечами.
     --  Жерар псих,  -- сказал он. -- Ты  что,  сдурел?  Это был снежок как
снежок. Просто я бежал, и, наверно, кровь в голову ударила.
     Надзиратель перевел дух.
     Даржелос уже выходил. Но тут шагнул назад, и  все подумали, что он идет
к раненому. Поравнявшись с прилавком, где швейцар продавал пеналы, чернила и
сладости,  он помедлил, вынул из кармана  мелочь, положил на прилавок и взял
клубок  похожей  на шнурки  для ботинок  лакрицы,  которую  любят школьники.
Пересек швейцарскую, поднес руку к виску в подобии воинского салюта и исчез
     Надзиратель собирался сопровождать потерпевшего. Автомобиль, за которым
он послал,  уже стоял наготове,  когда  Жерар стал убеждать надзирателя, что
этого не нужно делать, что его появление испугает семью и что он сам отвезет
больного домой.
     -- И вообще, -- добавил он, -- смотрите, Полю уже лучше.
     Надзиратель не слишком стремился ехать. Валил снег.
     Ученик жил на улице Монмартр.
     Он проследил  за  посадкой  в  автомобиль  и,  увидев,  как юный  Жерар
укутывает  товарища собственным шарфом и пелериной, счел, что может спокойно
сложить с себя ответственность.
     * * *
     Автомобиль медленно  катился  по  обледенелой дороге.  Жерар  глядел на
жалко мотающуюся  голову в углу.  Запрокинутое,  светящееся  бледностью лицо
было видно  ему в ракурсе. Едва  угадывались закрытые глаза  и  только  тень
ноздрей и губ, вокруг которых еще оставались присохшие  кровяные корочки. Он
шепнул:  "  Поль..."  Поль  слышал,  но  неимоверная  усталость  мешала  ему
ответить. Он выпростал руку из-под пелерины и положил ее на руку Жерара.
     Перед лицом такого рода опасности детство совмещает  две  крайности. Не
ведая, как глубоко коренится жизнь и сколько силы у нее в запасе,  оно сразу
воображает  худшее;  но это худшее кажется  ему совершенно нереальным  из-за
невозможности представить себе смерть.
     Жерар твердил про себя:  "Поль  умирает,  Поль сейчас  умрет",  -- и не
верил в это. Смерть Поля казалась ему естественным  продолжением сновидения,
путешествием сквозь  снегопад, которое будет длиться  без  конца. Ибо,  любя
Поля, как Поль  любил  Даржелоса, притягательную силу Поля Жерар видел в его
слабости. Раз уж Поль не сводит глаз с огня-Даржелоса, дело Жерара, сильного
и справедливого, --  присматривать за  ним,  караулить, оберегать, не давать
ему обжечься. Надо  же ему  было свалять  такого дурака  в подворотне!  Поль
искал Даржелоса,  Жерару захотелось удивить его своим  равнодушием,  и то же
чувство, что толкало Поля в битву, заставило его остаться на месте. Он видел
издали,  как  тот упал  окровавленный,  и  поза  лежащего была  из  тех, что
удерживают зевак на расстоянии. Побоявшись, что если он подойдет, Даржелос с
компанией не дадут ему оповестить о несчастье, Жерар побежал за помощью.
     Теперь он  вновь обретал  привычный ритм, он оберегал Поля: он  был  на
своем посту. Он унес Поля. Вся эта полуявь возносила  его в область экстаза.
Беззвучие  автомобиля,  фонари и его  миссия соединялись в некое волшебство.
Казалось, слабость его друга затвердевает, обретает величие завершенности, а
его собственная сила находит, наконец, достойное применение.
     Внезапно  он  вспомнил,  что  обвинил  Даржелоса,  что его  слова  были
продиктованы злостью и несправедливы.  Ему вновь представилась  швейцарская,
мальчик, презрительно пожимающий  плечами,  голубые глаза Поля  -- укоряющие
глаза,  нечеловеческое усилие,  сделанное  им,  чтоб  выговорить:  "Ты  что,
сдурел?" и  обелить виновного. Он отстранил неприятное воспоминание.  У него
было оправдание: в железных руках  Даржелоса комок снега мог стать  снарядом
не менее преступным, чем его карманный нож о  девяти лезвиях. Поль наверняка
все  это забудет.  Главное --  любой  иеной вернуться в  реальность детства,
реальность  важную, героическую, тайную, которую  питают смиренные мелочи, в
то волшебство, которое расспросы взрослых так грубо нарушают.
     Автомобиль катил в распахнутое небо. Мимо  пробегали встречные  звезды.
Их огоньки расплывались  в шероховатых окнах,  по  которым  хлестали снежные
шквалы.
     Вдруг возникли звуки -- две чередующиеся жалобные ноты. Они становились
надрывными,  человеческими, нечеловеческими, задрожали  стекла,  и  пронесся
вихрь  пожарников.  Сквозь   процарапанные  по   инею  зигзаги  Жерар  успел
разглядеть основания громад,  с воем  следовавших  друг  за другом,  красные
лестницы, аллегорические фигуры в золотых касках.
     Красный  отсвет  плясал  на  лице  Поля.  Жерар  подумал,  что  к  нему
возвращаются  живые краски. Когда вихрь миновал, оно снова помертвело, и тут
Жерар  заметил, что рука в  его руке теплая и что эта успокоительная теплота
позволяет ему играть в Игру. Игра -- термин  очень неопределенный, но именно
так называл  Поль полусознание,  в которое  погружаются  дети; в этом ему не
было равных. Он подчинял себе пространство и время; прибирал  к рукам грезы,
переплетал их с реальностью, умел жить между светом и  тенью, творя на уроке
свой мир, в котором Даржелос поклонялся и повиновался ему.
     Может, он играет в Игру? -- думает Жерар,  сжимая  теплую  руку,  жадно
вглядываясь в запрокинутое лицо.
     Не  будь  Поля, этот автомобиль был бы просто  автомобилем, снегопад --
снегопадом, фонари --  фонарями,  поездка  --  поездкой. Сам  он был слишком
приземленным, чтоб собственными силами привести себя в опьянение; верховодил
Поль, и его влияние со временем  преобразило все. Вместо  того чтобы учиться
грамматике,   счету,   истории,   географии,  естествознанию,  он   научился
погружаться в  сон наяву,  уносящий  за пределы досягаемости и  возвращающий
предметам их истинный смысл. Никакие наркотики Индии
     не произвели бы на  этих нервных детей такого действия,  как ластик или
ручка, которые тайком жуют, прячась за партой.
     Может, он играет в Игру?
     Жерар не  обольщался. Игра  Поля  его игре  не чета.  Поля не  смог  бы
отвлечь от нее пожарный поезд.
     Он еще пытался не  упустить легкую нить, но времени  не оставалось: они
приехали. Машина тормозила у подъезда.
     Поль очнулся от оцепенения.
     -- Может, позвать кого-нибудь? -- спросил Жерар.
     Не надо; он сам дойдет. Пусть только Жерар его под
     держит. И заберет ранец.
     Таща ранец и поддерживая  за талию Поля, который закинул левую руку ему
за  шею, он поднялся  по лестнице. Остановился  на  площадке  второго этажа.
Старая банкетка зеленого плюша выставляла в прорехи пружины и конский волос.
Жерар  пристроил на  ней свою  драгоценную  ношу, подошел  к  правой  двери,
позвонил и прислушался. Шаги, остановка, молчание.
     Элизабет! -- Молчание продолжалось.
     Элизабет! -- громким шепотом повторил Жерар. -- Откройте! Это мы.
     Прозвучал твердый юный голосок:
     Не открою! Видеть вас не желаю! Хватит с меня мальчишек. С ума вы сошли
-- являться в такое время!
     Лизбет, -- настаивал Жерар, -- открывайте скорее. Полю плохо.
     После недолгой  паузы  дверь  приоткрылась. Голосок  переспросил  через
щель:
     -- Плохо? Выдумываете, чтобы я открыла. Правда или врете?
     -- Полю плохо, скорее, он мерзнет на банкетке.
     Дверь распахнулась. В  проеме стояла  девушка лет шестнадцати. Она была
похожа на Поля: те же голубые глаза, затененные  длинными черными ресницами,
те же бледные щеки. Два года  старшинства четче обозначили какие-то черты, и
лицо  брата  казалось  немного вялым  в сравнении с  обрамленным  стрижеными
кудрями лицом сестры, которое, выходя  из  стадии наброска, выстраивалось, в
спешке и беспорядке устремляясь к красоте.
     Из  темноты прихожей первыми представали  взгляду белизна  этого лица и
пятно слишком длинного кухонного фартука.
     Реальность  того, что она принимала  за выдумку,  удержала Элизабет  от
возгласа.  Они  с Жераром  подняли Поля,  который шатался и  ронял голову на
грудь. В прихожей Жерар начал было объяснять, в чем дело.
     -- Идиот,  --  зашипела Элизабет, --  вечно с вами  морока. Обязательно
надо орать? Хотите, чтоб мама услышала?
     Они пересекли столовую, обогнув стол,  и прошли  направо, в  детскую. В
этой комнате были две  узкие кровати, комод, камин  и три стула. Дверь между
кроватями  вела  в  кухню-туалетную,  сообщавшуюся также с  прихожей. Первым
впечатлением от этой комнаты было изумление. Не будь кроватей, ее можно было
бы  принять за  свалку.  На  полу  громоздились  какие-то  коробки,  одежда,
полотенца. Коврик, протертый до дыр. В камине царственно возвышался гипсовый
бюст, которому пририсовали чернилами глаза и усы;  повсюду были  прикноплены
вырезанные  из  журналов, газет,  программ  фотографии кинозвезд,  боксеров,
убийц.
     Элизабет с  проклятиями прокладывала себе дорогу,  пинками  расшвыривая
коробки. Наконец они уложили больного на кровать,  заваленную книгами. Жерар
рассказал о битве.
     --  Это уж  слишком, -- воскликнула  Элизабет. --  Их  милости  изволят
играть в снежки, пока я тут торчу в сиделках, ухаживаю  за больной  матерью!
За  больной матерью!  -- с  удовольствием повторила она слова, придающие  ей
значительности. --  Я  ухаживаю за  больной  матерью,  а  вы  себе играете в
снежки. Вы же и затащили туда Поля, наверняка вы, дурак такой!
     Жерар молчал. Ему был хорошо знаком бурный стиль  брата и  сестры -- их
школьный  лексикон,  неослабное нервное  напряжение, которое  они  постоянно
поддерживали. Однако  он по-прежнему робел, и всякий раз все это производило
на него впечатление.
     Кто теперь будет с Полем нянчиться, вы, что ли? --
     продолжала она. -- Ну что стоите, как пень?
     Лизбетик...
     -- Я вам не Лизбетик, ведите себя прилично. И вообще...
     Голос, звучащий словно издалека, перебил отповедь:
     --  Жерар, старина, -- проговорил Поль, почти  не  размыкая  губ, -- не
слушай эту козлиху. Вот пристала...
     Оскорбленная Элизабет взвилась:
     Ах, я козлиха? Ладно, распрекрасные мои козлы, управляйтесь как знаете.
Сам тогда лечись. Дальше некуда!  Этот идиот  от  снежка с ног валится, а я,
как дура, переживаю!
     Вот, Жерар, -- добавила она без всякого перехода, -- поглядите.
     И резким махом выбросила правую ногу выше головы.
     Две недели тренируюсь.
     Она повторила упражнение.
     А теперь катитесь! Марш!
     И указала на дверь.
     Жерар мялся на пороге.
     -- Может быть... -- пролепетал он, -- может, надо вы звать врача...
     Элизабет сделала очередной мах.
     --  Врача? Без вас бы не додумалась. Вы на редкость умны. Да будет  вам
известно, что к маме в семь приходит врач, и я ему покажу Поля. Все, кыш! --
заключила она, видя, что Жерар медлит в нерешительности.
     -- Вы, может, сами врач? Нет? Тогда уходите! Ну!
     Она топнула ногой, свирепо сверкнув глазами. Жерар ретировался.
     Поскольку отступал  он  задом,  а в столовой было  темно,  он опрокинул
стул.
     --  Идиот! Идиот!  --  повторяла  девочка.  --  Не подымай  те,  другой
свалите. Катитесь живо! Главное, дверью не хлопайте.
     На  площадке  Жерар  вспомнил, что  машина  ждет, а денег у  него  нет.
Позвонить еще раз он не решался. Элизабет не  откроет,  или  откроет, думая,
что пришел доктор, и осыплет его издевками.
     Он жил на улице  Лаффит, у дяди, который  его  вырастил. Он решил ехать
туда, объяснить ситуацию и упросить дядю оплатить поездку.
     Он ехал,  забившись  в угол, который перед тем занимал его друг. Голова
моталась от толчков, он нарочно ее не удерживал. Это не было попыткой играть
в  Игру: он страдал. Только что ему прямо  из сказки  пришлось  вернуться  в
обескураживающую атмосферу Поля и Элизабет.  Элизабет встряхнула и разбудила
его,  заставила  вспомнить,  что  слабость  ее  брата  осложнялась  жестокой
капризностью. Поль, побежденный Даржелосом, Поль-жертва не был тем Полем,  в
рабстве  у  которого  пребывал  Жерар.  В   машине  Жерар  злоупотребил  его
беспомощностью, вроде  как  маньяк  -- мертвой женщиной. И, пусть не с такой
беспощадностью, отдавал  себе  отчет в том, что обязан нежностью  этих минут
совместному  действию снегопада и  полуобморока, некоему  quiproquo. Считать
Поля действующим  лицом этой  поездки было все равно  что принять  за  живой
румянец беглый отсвет пожарных машин.
     Конечно, он  хорошо знал Элизабет  с ее  культом брата, знал,  на какую
дружбу  может тут рассчитывать. Элизабет и Поль были очень к нему привязаны,
ему  знакома   была  буря  их   любви  --  скрещивающиеся  молнии  взглядов,
столкновения капризов, подколки и шпильки. Сейчас,  на покое, с запрокинутой
мотающейся  головой и зябнущей шеей, он расставлял  все по местам. Но это же
здравомыслие,  открывающее  ему за  речами Элизабет пламенную и нежную душу,
возвращало его к обмороку Поля,  к  взрослой реальности этого обморока и его
возможным последствиям.
     На улице Лаффит он попросил шофера минутку подождать. Шофер  недовольно
ворчал. Жерар взбежал по лестнице, нашел дядю, и добряк не подвел.
     Перед  подъездом  пустая  улица  являла   взгляду  один   только  снег.
Несомненно,   шофер,    устав   ждать,   принял   убедительное   предложение
какого-нибудь прохожего  оплатить  всю  поездку.  Выданную  ему  сумму Жерар
прикарманил.
     --  Ничего  не  скажу, -- подумал он.  --  Куплю Элизабет  какой-нибудь
подарок, будет предлог к ним зайти.
     На улице  Монмартр  Элизабет, выставив Жерара, прошла в спальню матери.
Эта  комната и жалкая гостиная составляли левую половину  квартиры.  Больная
дремала. С тех пор как четыре месяца назад ее в расцвете сил разбил паралич,
эта тридцатипятилетняя женщина выглядела старухой и хотела умереть. Когда-то
у нее был муж, который обворожил  ее, оплел, разорил и бросил. В последующие
три  года  он  время  от  времени  ненадолго  являлся  в  семью.  Разыгрывал
безобразные сцены. Причиной его  возвращений был цирроз печени.  Он требовал
заботы  и ухода.  Угрожал самоубийством, размахивал револьвером. Оправившись
от  приступа,  опять уходил  к  любовнице, которая  при обострениях  болезни
выгоняла его. Однажды он  пришел, побушевал, лег и, не сумев в очередной раз
уйти, умер у жены, с которой отказался жить.
     В  угасшей  женщине  произошел переворот:  она  забросила  детей, стала
краситься,  каждую неделю меняла служанок, танцевала  и перехватывала денег,
где только могла.
     Бледная  маска  досталась   Полю  и   Элизабет  от  нее.  От  отца  они
унаследовали безалаберность, изящество, бешеное
     своенравие.
     Зачем  жить? -- думала мать.  Врач, старый  друг  семьи, не даст  детям
пропасть. Парализованная женщина только изматывает малышку и весь дом.
     Мам, спишь?
     Подремываю.
     Поль расшибся; я его уложила. Хочу показать его доктору.
     У него что-нибудь болит?
     Только при ходьбе. Он тебя целует. Сейчас вырезает картинки из газет.
     Больная вздохнула.  Она  давно  уже  во  всем  полагалась на  дочь.  Со
свойственным страданию эгоизмом она старалась ни во что не вникать.
     -- А что насчет служанки?
     -- Все то же.
     Элизабет вернулась в детскую. Поль лежал, отвернувшись
     к стене.
     Она наклонилась к нему.
     Спишь?
     Отстань.
     Очень  мило. Ты  ушел  (на языке брата и  сестры уйти означало: "быть в
определенном состоянии, вызванном Игрой"; они говорили: "я ухожу", "я ушел".
Беспокоить ушедшего игрока было непростительным  нарушением правил),  --  ты
ушел, а я тут  с ног  сбиваюсь. Свинья.  Гнусная свинья. Давай сюда  ноги, я
тебя разую. Ледяные. Сейчас приготовлю грелку.
     Она поставила грязные  башмаки  около бюста и скрылась  в кухне. Слышно
было, как зажегся газ Потом вернулась и принялась раздевать Поля. Он ворчал,
но  не  сопротивлялся. Когда  нельзя было  обойтись без его помощи, Элизабет
говорила: "приподними голову", "приподними  ногу" или "  Если будешь лежать,
как покойник, мне рукав не стянуть."
     По ходу дела она обшаривала карманы.  Побросала на пол носовой платок в
чернильных  пятнах, пистоны, ириски с налипшими  шерстяными катышками. Потом
открыла один  из ящиков комода и  сложила туда остальное: маленькую  руку из
слоновой кости, агатовый шарик, колпачок от авторучки.
     Это  было  сокровище.  Сокровище, не поддающееся описанию: составлявшие
его   предметы   были   настолько   оторваны   от   своего   первоначального
предназначения, исполнены  столь символического  смысла, что  представлялись
непосвященному лишь  скопищем  всякого хлама -- английских  ключей, флаконов
из-под аспирина, алюминиевых колечек и бигуди.
     Грелка  была готова.  Элизабет, ругаясь,  откинула  одеяло,  расправила
длинную ночную рубашку и содрала дневную, как шкурку с кролика. Ее  грубости
неизменно разбивались о тело Поля. От прелести его наворачивались слезы. Она
укутала брата,  подоткнула одеяло и  завершила свои  заботы прощальным "спи,
придурок!" Потом, напряженно глядя  в  одну  точку, сдвинув брови и  высунув
кончик языка, проделала очередной комплекс гимнастических упражнений.
     За  этим занятием  застиг ее  звонок в  дверь. Звук  был слабый: звонок
обматывали тряпкой. Это пришел врач. Элизабет потащила его за шубу к постели
больного и рассказала о случившемся.
     -- Оставь нас,  Лиз.  Принеси термометр и подожди в гостиной.  Мне надо
его послушать, а я не люблю, когда кругом ходят и смотрят.
     Элизабет  миновала  столовую и  вошла  в  гостиную. Там снег  продолжал
творить чудеса.  Стоя за спинкой кресла,  девочка оглядывала эту  незнакомую
комнату, зависшую в снегопаде. Отсветы противоположного тротуара ложились на
потолок окнами  тени  и  полутени, световым гипюром,  по арабескам  которого
двигались уменьшенные силуэты прохожих.
     Обманчивое впечатление, что комната висит в пустоте, усугубляла наледь,
которая  тихонько  жила  и  изображала  из  себя неподвижный  призрак  между
карнизом и полом. Время от времени проезжающий автомобиль все сметал широким
черным лучом.
     Элизабет  попробовала  играть  в  Игру. Оказалось,  что это невозможно.
Сердце у нее колотилось. Для нее, как и для Жерара, последствия снежного боя
перестали быть принадлежностью легенды. Врач возвращал их в суровый мир, где
существует страх, где у людей  поднимается  температура и  можно  подхватить
смерть.  За  какую-то секунду  она успела  представить парализованную  мать,
умирающего  брата,  суп,  принесенный  соседкой,  холодное  мясо,  бананы  и
печенье, которые ешь, когда вздумается, дом без служанки, без любви.
     Им  с Полем случалось питаться одним ячменным  сахаром и поедать его  в
кроватях,  перебрасываясь оскорблениями  и книжками.  Ибо читали  они  всего
несколько книг, всегда одни и те же,  обжираясь ими до тошноты.  Эта тошнота
была  одной  из составляющих  церемониала,  который начинался  с  тщательной
уборки  постелей,  где  не  должно было  оставаться  ни крошек,  ни складок,
переходил  в  дикую кучу-малу  и  завершался  Игрой,  которой,  по-видимому,
тошнота придавала большую свободу полета.
     -- Лиз!
     Элизабет уже была далеко от печали, когда ее потревожил оклик  доктора.
Она открыла дверь.
     Так вот, -- сказал он, -- паниковать не стоит. Ничего страшного. Ничего
страшного, но положение серьезное. Грудь у него всегда была слабая. Довольно
было  малейшего толчка. О возвращении  в школу не может быть  и речи. Покой,
покой и  еще  раз  покой. Очень глупо было с твоей стороны  говорить, что он
расшибся. Незачем тревожить вашу маму. Ты уже большая девочка; я на тебя на
     деюсь. Позови служанку.
     У нас больше нет служанки.
     Ладно. Завтра я пришлю  двух сиделок, которые будут дежурить посменно и
помогать по дому. Они купят все необходимое, а ты остаешься за хозяйку.
     Элизабет не благодарила. Она  привыкла жить чудесами и принимала их без
удивления. Она ожидала их, и они всегда совершались.
     Доктор проведал свою пациентку и ушел.
     Поль спал.  Элизабет  вслушивалась в  его дыхание и любовалась  им.  Ее
неистовая нежность рвалась излиться в  гримасах, ласках. Спящего больного не
дразнят.  За   ним   наблюдают.   Подмечают  сиреневые   тени   под  веками,
обнаруживают,   что  верхняя  губа  припухла   и   выпятилась   над  нижней,
прикладываются ухом к наивному  запястью.  Ох, как шумит! Элизабет  затыкает
другое ухо. Теперь шумит и внутри. Она пугается.  Кажется, звук стал громче.
Если станет еще громче, это смерть.
     Родной мой!
     Она будит его.
     А? Что?
     Он потягивается. Видит ее растерянное лицо.
     Что с тобой, с ума сошла?
     Я?

     Ты. Зараза какая! Не можешь дать людям спать спокойно?
     Людям! Я бы тоже поспала, а вот кручусь, кормлю  тебя, слушаю этот твой
шум.
     Какой такой шум?
     Будь здоров какой.
     Дура!
     А я-то хотела тебе сообщить такую  новость... Ну, раз я дура, ничего не
скажу.
     Новость была для Поля сильным соблазном. Он не попался на слишком явную
хитрость.
     -- Можешь оставить свою новость при себе, -- сказал он. -- Плевал  я на
нее.
     Элизабет разделась.  Брат с сестрой нисколько не стеснялись друг друга.
Детская  была  панцирем,  в котором они жили, мылись,  одевались,  как члены
одного тела.
     Она поставила на стул у  изголовья больного холодную говядину,  бананы,
молоко, отнесла  печенье и гранатовый сироп  к другой кровати и  улеглась  в
нее.
     Она жевала и читала, храня молчание, пока Поль, снедаемый любопытством,
не спросил, что сказал доктор.
     Диагноз его мало волновал. Ему хотелось узнать новость. А новость могла
прийти только таким путем.
     Не подымая глаз от книги и продолжая жевать, Элизабет, восприняв вопрос
как помеху и  опасаясь  последствий,  если  откажется  отвечать,  равнодушно
бросила:
     -- Он сказал, что ты больше не будешь ходить в школу.
     Поль зажмурился. Щемящая боль явила ему Даржелоса,
     продолжающего  жить  там, гае его нет,  будущее, в  котором Даржелос не
участвует. Защемило так, что он позвал:
     -- Лиз!

     А?
     Лиз, мне что-то нехорошо.
     Ладно, сейчас!
     Она поднялась, хромая на затекшую ногу.
     Чего ты хочешь?
     Я хочу... хочу, чтобы ты была рядом, тут, около кровати.
     Он  залился  слезами. Он плакал, как  совсем  маленькие дети, распустив
губы, размазывая душную воду и сопли.
     Элизабет  подтащила  свою  кровать  к дверям  кухни,  почти вплотную  к
братниной, от которой ее отделял теперь только стул. Снова легла и погладила
руку страдальца.
     -- Ну, ну...  -- приговаривала  она. -- Вот идиот. Ему говорят,  что не
надо ходить в школу, а он ревет. Ты подумай, мы теперь можем жить, не выходя
из  комнаты. У  нас будут  сиделки, все в белом,  доктор  обещал,  а я  буду
выходить только за конфетами и за книжками.
     Слезы прокладывали  мокрые  дорожки по  бледному  несчастному лицу или,
срываясь с кончиков ресниц, барабанили по изголовью.
     Заинтригованная таким сокрушительным горем, Лиз покусывала губы.
     Тебе что, страшно? -- спросила она.
     Поль помотал головой.
     Любишь уроки?
     Нет.
     -- Тогда в чем дело?  Тьфу!.. Слушай!  (Она потеребила его за руку). --
Хочешь, поиграем в Игру? Высморкайся. Я тебя гипнотизирую.
     Она придвинулась ближе, сделала большие глаза.
     Поль плакал  навзрыд. На  Элизабет навалилась  усталость.  Ей  хотелось
играть в  Игру; хотелось  утешать его, гипнотизировать; хотелось понять.  Но
сон уже сметал ее усилия  широким черным  лучом, который описывал круги, как
лучи автомобилей по снегу.

     * * *
     На следующий  день обслуживание наладилось. В  пять тридцать  сиделка в
белом халате открыла  дверь Жерару,  который  принес искусственные  пармские
фиалки в картонной коробочке. Элизабет не устояла.
     --  Пойдите к Полю, -- сказала она  без всякого ехидства. -- А мне надо
проследить, как маме делают укол.
     Поль, умытый и  причесанный,  выглядел почти  хорошо.  Он спросил,  что
нового в Кондорсе. Новости были сногсшибательные.
     С  утра  Даржелоса вызвали  к  директору. Тот хотел продолжить  допрос,
начатый надзирателем.
     Раздраженный Даржелос ответил что-то вроде "ладно, ладно!" таким тоном,
что  директор,  вскочив,  погрозил  ему  через стол  кулаком. Тогда Даржелос
вытащил из кармана кулек перца и швырнул ему в лицо все содержимое.
     Эффект  был так  ужасен, так чудодейственно молниеносен, что Даржелос в
испуге вскочил на стул, движимый инстинктивной защитной реакцией на неведомо
какой прорвавшийся шлюз, обрушившееся наводнение. С этой возвышенной позиции
он  смотрел,  как  пожилой  человек,  ослепленный,  рвет   на   себе  ворот,
повалившись   на  стол,   мыча   и   демонстрируя   все   симптомы   буйного
помешательства. Зрелище этого помешательства и Даржелоса, остолбеневшего  на
своем насесте с  тем  же глупым видом, что  и вчера, когда он бросил снежок,
пригвоздило к порогу прибежавшего на шум надзирателя.
     Поскольку смертной казни в школах не существует, Даржелоса исключили, а
директора отвезли в больницу. Даржелос прошествовал через вестибюль с высоко
поднятой головой, надув губы, никому не подав руки.
     Легко  вообразить чувства больного, которому друг рассказывает  об этом
скандале.  Раз  Жерар ничем не  выдает своего торжества, то и он не покажет,
как ему больно. Однако это сильнее его, и он спрашивает:
     -- Ты не знаешь его адреса?

     Нет, старик; такой парень адреса никому не даст.
     Бедный Даржелос! Вот, значит, все, что нам от него
     осталось. Дай-ка сюда фотки.
     Жерар вытаскивает из-за бюста две фотографии. Одна из них  -- классная.
Школьники выстроены лесенкой, по росту. Слева от учителя сидят на  корточках
Поль   и  Даржелос.   Даржелос   скрестил  руки  и,  как  футболист,   гордо
демонстрирует  свои мощные ноги  -- немаловажный  атрибут  его  царственного
достоинства.
     На другой фотографии он снят  в костюме Атали.  В школе ставили "Атали"
на праздник  Святого Карла  Великого. Даржелос пожелал  играть главную роль.
Из-под вуалей  и мишуры он глядит,  как  молодой тигр, и напоминает  великих
трагических актрис 1889-го.
     Между тем как Поль и Жерар предавались воспоминаниям, вошла Элизабет.
     Прячем? -- сказал Поль, помахав второй фотографией.
     Что прячем? Куда?
     В сокровище?
     Лицо девочки  угрожающе потемнело. Сокровище  было  для  нее  святыней.
Поместить  в него что-то новое -- дело нешуточное.  Прежде  надо  спросить у
нее.
     Тебя и спрашивают, --  настаивал брат. -- Это фотография парня, который
залепил в меня снежком.
     Покажи.
     Она долго изучала снимок и не дала никакого ответа. Поль добавил:
     --  Он  залепил в меня снежком,  и  сыпанул перцем в  директора, и  его
выгнали из школы.
     Элизабет  придирчиво рассматривала, размышляла, расхаживала по комнате,
покусывала  ноготь.  Наконец  приоткрыла  ящик  и, просунув портрет в щелку,
задвинула.
     -- Противная  рожа, --  сказала  она. -- Не утомляйте  Поля, Жираф (это
было дружеское прозвище Жерара); мне
     надо вернуться к маме. Я присматриваю за сиделками.
     Это, знаете, очень трудно. Они пытаются проявлять и-ни-ци-а-ти-ву. Я не
могу  ни  на  минуту  оставить  их  без  присмотра. И  с  полуторжественным,
полунасмешливым видом вышла, театральным  жестом  поправив волосы  и держась
так, словно влачит за собой тяжелый шлейф.
     * * *
     Благодаря доктору  жизнь  вошла  в более нормальное  русло.  Для  детей
комфорт такого рода ничего не  значил -- у них был  свой, не  от мира  сего.
Один Даржелос и привлекал Поля в Кондорсе. Без него школа становилась просто
пустыней.
     Вообще обаяние Даржелоса начало переходить в иное качество. Не то чтобы
оно  ослабело.  Напротив,  школьный  кумир  вырастал,  отрывался  от  земли,
возносился в небеса детской. Его подбитые глаза, крутые кудри, толстые губы,
большие  руки, венценосные колени мало-помалу принимали форму созвездия. Они
двигались  по  своим  орбитам,   разделенные   пустотой.  Короче,   Даржелос
превращался вместе со своей фотографией в сокровище.  Оригинал и изображение
совмещались. Оригинал  больше не был нужен. Абстрактный  образ идеализировал
прекрасное   животное,  пополнял  аксессуары  магического  круга,   и  Поль,
освобожденный,   с    упоением   наслаждался   болезнью,   которая    теперь
представлялась ему сплошными каникулами.
     Благие намерения  сиделок  не  смогли восторжествовать над  беспорядком
детской. Он набирал силу и образовывал улицы. Эти проспекты ящиков, бумажные
озера, горы белья были городом  больного,  его  средой обитания. Элизабет  с
особым  наслаждением  разрушала  ключевые   позиции,  разваливала  горы  под
предлогом стирки и щедрой рукой подбрасывала жару в грозовую  атмосферу, без
которой ни тот, ни другая не смогли бы жить.
     Каждый день приходил Жерар, встречаемый залпом глумлений. Он улыбался и
склонял голову. Милая привычка служила ему иммунитетом.  Эти наскоки  уже не
обескураживали  его,  он  даже  ощущал  их  как ласку.  Столкнувшись  с  его
хладнокровием, дети покатывались  со смеху якобы над его нелепым "геройским"
видом, притворяясь, что пересмеиваются по  какому-то касающемуся его поводу,
составляющему их тайну.
     Программа  была  Жерару  знакома.  Неуязвимый,  терпеливый,  он   ждал,
оглядывая комнату, высматривая следы какой-нибудь новой прихоти,  о  которой
уже никто не упоминал ни словом. Однажды, например, он  прочел на зеркале --
крупными буквами, мылом: "Самоубийство -- смертный грех".
     Эта громкая фраза, которая с тех пор так и осталась на зеркале, играла,
должно быть, примерно ту же роль, что и усы, пририсованные  гипсовому бюсту.
Казалось, для детей надпись так  же невидима, как если  бы они  написали  ее
водой. Она  была  свидетельством одного  из редких лирических моментов,  при
которых не бывало очевидцев.
     Рано  или  поздно от какой-нибудь  неудачной реплики  оружие  виляло  в
сторону, и  Поль  задевал сестру.  Тут оба покидали слишком легкую добычу  и
вовсю использовали уже достигнутый разгон.
     Эх! -- вздыхал Поль, -- вот когда у меня будет своя комната...
     А у меня своя.
     То-то в твоей комнате будет чисто!
     Уж почище, чем в твоей!
     Жираф, Жираф, слушайте, он хочет люстру...
     Заткнись!
     Жираф, у него будет  гипсовый сфинкс у камина и люстра в стиле Людовика
XIV!
     Она  захлебывалась смехом. Да, у меня будет сфинкс, и люстра тоже. Тебе
не понять, мелко плаваешь.
     А  я  здесь  не останусь. Буду жить в гостинице. Я уже собрала чемодан.
Перееду  в гостиницу. Пусть он сам себя  обслуживает! Я тут не останусь. Уже
чемодан собрала. Не хочу больше жить с этой скотиной.
     Все  эти  сцены  оканчивались  тем,  что  Элизабет  показывала  язык  и
удалялась, круша ударами туфли  архитектуру хаоса. Поль плевал ей вслед, она
хлопала дверью, и далее, судя по звукам, всем, чем можно было хлопнуть.
     У Поля иногда  случались легкие приступы сомнамбулизма.  Эти  приступы,
очень  недолгие,  производили на  Элизабет захватывающее  впечатление  и  не
пугали ее. Они одни могли вынудить лунатика покинуть постель.
     Стоило  Элизабет увидеть, как высовывается  и протягивается характерным
движением  длинная  нога,  она  переставала  дышать,  завороженно  следя  за
действиями  живой  статуи,  которая  бродила,  искусно  обходя  препятствия,
возвращалась и вновь укладывалась.
     Внезапная смерть  матери положила конец бурям. Дети  любили ее,  а если
бывали с ней  грубы,  так это потому, что  привыкли  считать ее бессмертной.
Вдобавок они чувствовали себя виноватыми, потому что умерла  она, когда дети
о ней и не  думали: в тот вечер Поль впервые встал с постели и они с сестрой
ссорились в детской.
     Сиделка была  в кухне. Ссора  перешла в драку, и  девочка,  с пылающими
щеками бежавшая укрыться за креслами больной, трагически внезапно  очутилась
лицом к  лицу с незнакомой огромной женщиной, которая глядела на нее, широко
открыв глаза и рот.
     Окостеневшие  руки  и  стиснувшие  подлокотники пальцы зафиксировали  в
полной  сохранности  позу трупа -- такие позы импровизирует смерть, и только
ей они принадлежат.  Доктор предвидел этот удар. Одни, не  зная, что делать,
дети, мертвенно  бледные,  созерцали этот  окаменелый  крик,  это  замещение
живого   человека  манекеном,   этого  яростного   Вольтера,  совершенно  им
незнакомого.
     Это  видение  должно было запечатлеться в  них надолго.  После траурных
церемоний,  слез, растерянности,  рецидива  болезни  Поля, добрых  слов,  на
которые  не скупились  доктор  и  дядя Жерара, через  сиделку обеспечивавшие
семью всем необходимым, дети остались одни.
     Отнюдь не омрачая воспоминаний  о матери, фантастические обстоятельства
ее смерти  сослужили ей  немалую  службу. Поразивший ее удар оставил  от нее
картину из пляски смерти, не  имеющую ничего общего с матерью, о которой они
горевали. С другой стороны, у таких чистых, таких
     диких созданий ушедшая, оплаканная по привычке, рискует быстро вылететь
из памяти.  Приличия им  неведомы.  Ими движет животный инстинкт, а сыновний
цинизм  животных  общеизвестен.  Однако  детская  нуждалась  в  необычайном.
Необычайность  этой смерти защищала покойницу, как варварский саркофаг, и по
тем же законам, по  которым  в детской памяти  важное  событие  удерживается
благодаря какой-нибудь смешной подробности, обеспечивала ей почетное место в
небе сновидений.

     * * *
     Рецидив  Поля  оказался  долгим и  вызывал серьезные  опасения. Сиделка
Мариетта  принимала свои обязанности  близко  к сердцу. Доктор  сердился. Он
предписывал  тишину, спокойную обстановку,  усиленное  питание.  Он заходил,
давал  указания, деньги на расходы, и  возвращался, чтобы проверить, как его
указания исполняются.
     Элизабет, сперва дичившаяся и готовая к отпору, в конце концов оставила
сопротивление, не  устояв  перед пухлым  румяным лицом,  седыми кудряшками и
преданностью Мариетты. Преданность же ее была безгранична. Обожающая  своего
внука, который жил в Бретани, эта бабушка, эта невежественная бретонка умела
читать иероглифы детства.
     Беспристрастные  судьи  признали  бы  Элизабет и Поля  сложным случаем,
припомнили  бы   наследственность  --  сумасшедшую  тетку,  отца-алкоголика.
Сложными они, безусловно,  были, как сложна  роза, а такие судьи сложны, как
усложненность. Мариетта, простая, как сама простота, улавливала незримое. Ее
не  смущала  эта  детская  атмосфера.  Она  не  доискивалась лишнего.  Чутье
говорило  ей, что воздух детской легче воздуха. Порок не выжил бы в нем, как
некоторые микробы на больших высотах. Чистый, летучий воздух,  не приемлющий
ничего тяжелого, низкого,  грязного.  Мариетта  признавала  и оберегала: так
признают  гения  и  оберегают  его  труд.  И  простота ее  сообщала ей гений
понимания,   способный  чтить  творческий  гений  детской.  Ибо   эти   дети
действительно  творили  шедевр,  шедевр,  которым  они  и  были,  в  котором
интеллект  не играл никакой роли, чудо же состояло  в бытии  без  гордыни  и
цели.
     Надо ли  упоминать,  что больной всячески пользовался своей слабостью и
спекулировал температурой? Он отмалчивался и не реагировал на оскорбления.
     Элизабет дулась,  замыкалась  в презрительном  безмолвии. Поскольку это
было скучно, она  сменила амплуа мегеры на амплуа нянюшки. Она  изощрялась в
самоотречении, говорила  нежнейшим  голосом, ходила на цыпочках,  прикрывала
двери с тысячью предосторожностей, носилась с Полем, как с minus habens, как
с целым списком пациентов, как с несчастной развалиной, которую надо жалеть.
     Она   станет  сестрой   милосердия.  Мариетта  ее  научит.  Она  часами
просиживала  в  угловой  гостиной с  усатым бюстом,  изорванными  рубашками,
ватой, марлей и английскими булавками. Этот бюст то и дело всем  попадался в
любом месте и на любом предмете обстановки -- гипсовый, с мрачными глазами и
забинтованной  головой. Мариетта всякий раз пугалась до смерти, натыкаясь на
него в темной комнате.
     Доктор  хвалил Элизабет  и не  мог  прийти  в  себя от изумления  перед
подобной метаморфозой.
     А Игра длилась.  Элизабет держалась своего решения,  вживалась  в роль.
Ибо никогда, ни  на одну минуту наши  юные  герои не  осознавали  спектакль,
который  они  давали  публике.  Они  вообще его не давали -- не  удостаивали
давать. Свою  комнату, затягивающую, ненасытную, они обустраивали  грезами и
считали,  что она  им  ненавистна.  Они  строили планы,  согласно  которым у
каждого была бы собственная  комната, и  даже не  думали  освоить пустующую.
Точнее, Элизабет как-то об этом думала целый час. Но воспоминание о мертвой,
сублимировавшееся в  детской,  на  том месте все еще  слишком пугало ее. Под
предлогом ухода за больным она осталась, где была.
     Болезнь  Поля  осложнялась  быстрым ростом. Он  жаловался  на судороги,
обездвиженный  сложной берлогой  из  подушек.  Элизабет  ничего  не слушала,
прикладывала пальчик к губам и удалялась походкой юноши, который, вернувшись
домой поздно ночью, крадется через прихожую в носках, держа в руках ботинки.
Поль пожимал плечами и возвращался к Игре.
     В апреле он встал. Стоять  не получалось.  Новые ноги не  держали  его.
Элизабет, глубоко  уязвленная, потому что он перерос ее на добрых полголовы,
мстила святой кротостью. Она поддерживала его,  усаживала, укутывала шалями,
обращалась с ним, как с престарелым подагриком.
     Поль инстинктивно парировал выпад. Новая  тактика сестры сперва привела
его  в  замешательство.  Теперь  ему хотелось  побить ее; но правила  дуэли,
которую  они вели  с  рождения, требовали подстраиваться. Впрочем, пассивная
позиция  как раз подходила для его лени. Элизабет кипела, не подавая вида. В
который  раз  они возобновили  борьбу, борьбу на высшем уровне, и равновесие
было восстановлено.
     Жерару,  как  воздух, необходима была Элизабет, которая нечувствительно
заняла в его сердце место Поля. Точнее, то, что он обожал в Поле, было домом
на улице Монмартр, было Полем и  Элизабет.  В  силу естественного хода вещей
фокус  переместился с  Поля на Элизабет,  которая,  превращаясь из девочки в
девушку,  ускользала  из  возраста,  когда  мальчики  презирают девчонок,  в
возраст, когда девушки начинают их волновать.
     Лишенный  свиданий   запретом  врача,  Жерар   искал  способа   вернуть
утраченное и предложил дяде свозить Лиз и больного на море. Дядя был богатый
холостяк,  облеченный  тяжелым грузом административной  ответственности.  Он
усыновил Жерара, сына своей сестры, которая умерла вдовой,  производя его на
свет. Добряк воспитывал Жерара и  собирался завешать ему все свое состояние.
Он согласился на поездку: заодно и сам отдохнет.
     Жерар  ожидал издевательств.  Велико  же  было  его  изумление при виде
воплощенной  святости  и  безответного  дурачка, которые  выражали ему  свою
признательность.  Он гадал, не затевает ли эта парочка какой-нибудь розыгрыш
и не готовится ли к атаке, когда искра, сверкнувшая сквозь ресницы святой, и
дрогнувшие ноздри  дурачка оповестили его, что идет Игра. По всей видимости,
метили не  в него. Просто он попал в середину  новой главы. Развивался своим
чередом какой-то новый период. Оставалось подчиниться его ритму и поздравить
себя  с новоявленной учтивостью,  обещавшей не  слишком тягостное  для  дяди
совместное пребывание.
     В  самом  деле, вместо дьяволов, которых он  побаивался, дяде предстали
восхитительно примерные создания. Элизабет была само очарование:
     Вы знаете, -- ворковала она, -- мой младший братец немного робок...
     Сука!  --  сквозь  зубы шипел Поль.  Но,  за  исключением  этой "суки",
которую уловило чуткое ухо Жерара, младший братец не проронил ни слова.
     В  поезде им понадобилась сверхчеловеческая  выдержка,  чтоб приглушить
возбуждение. Помогла природная грация -- физическая и душевная, и эти  дети,
ничего еще  в жизни не видавшие, в чьих  глазах вагон экспресса  представлял
собою верх роскоши, умудрялись казаться привычными ко всему.
     Вагонные полки волей-неволей  заставили вспомнить детскую. И тут же оба
поняли, что думают об одном и том  же:  "В гостинице  у нас  будут отдельные
комнаты".
     Поль  не шевелился.  Сквозь  полуопущенные ресницы Элизабет  придирчиво
изучала  его профиль, голубоватый  в  свете ночника.  Уже и прежде от раза к
разу  ее  взгляд   испытательницы  глубин  отмечал,  что  со  времен  режима
отчуждения,  когда  он  оказался  в  изоляции,  Поль,  склонный  к некоторой
расслабленности,  перестал  ей  сопротивляться.  Слегка убегающая линия  его
подбородка, у нее  резко очерченного, раздражала Элизабет. Она часто шпыняла
брата:  "Поль,  подбородок!"  --  как матери --  "Выпрями  спину" или "Убери
локти". Он огрызался, что не мешало ему отрабатывать профиль перед зеркалом.
     Год назад ей взбрело в голову на ночь защемлять нос бельевой прищепкой,
чтоб приобрести греческий профиль. А бедняге Полю шею перерезала резинка, от
которой   оставался   красный  след.   Потом   он   избрал  другое  решение:
поворачиваться ко всем анфас или в три четверти.
     Ни  тот,  ни   другая  не  руководствовались  желанием  нравиться.  Эти
эксперименты были делом личным и никого не касались.
     Избавленный  от влияния Даржелоса, предоставленный самому себе  упрямым
молчанием  Элизабет, лишенный  живительного  треска перепалок, Поль  уступил
своим наклонностям.  Его слабая натура становилась все податливей.  Элизабет
угадала правильно. От  ее тайного надзора не  укрылась ни малейшая улика. Ей
было  ненавистно  определенного  рода  сластолюбие,  лакомое   до  маленьких
приятностей, мурлыканья, вылизыванья.  Вся огонь и  лед,  она  не признавала
теплого. Она, говоря словами послания Ангелу Лаодикийской церкви, "извергала
его из  уст своих". Она была  зверем породистым, и породистым зверем  хотела
видеть Поля. И  вот девочка, впервые в жизни едущая в экспрессе, вместо того
чтобы  слушать  тамтам  колес, алчно  вбирает в себя лицо  брата  под  вопли
безумицы,  под космами безумицы, под  бередящими душу космами воплей, раз за
разом осеняющими сон пассажиров.




     По  прибытии  детей  ждало  разочарование.  Безумные  толпы   наводняли
гостиницы. Кроме комнаты дяди,  незанятой  оставалась  только одна, в другом
конце коридора. Предполагалось, что в  ней будут  спать  Поль и Жерар, а для
Элизабет поставят кровать в смежной ванной. Это означало -- Элизабет с Полем
в комнате, а в ванной Жерар.
     С первого же вечера ситуация стала неконтролируемой: Поль хотел принять
ванну, Элизабет тоже. Их холодное  бешенство, взаимные каверзы,  неожиданное
захлопывание и  распахивание дверей привели в конце концов к купанию вдвоем.
Это  бурное  купание,  когда  Поль,  полувсплывая,  как водоросль, заливался
блаженным смехом и дразнил Элизабет, открыло сезон пинков.
     Пинки   возобновились  наутро  за  завтраком.   Над  столом  к  дядюшке
обращались одни улыбки. Под столом шла тайная война.
     Эта война ног и  локтей  была не  единственной причиной набирающих силу
перемен.  Чары  детей  делали свое  дело. Столик  дядюшки становился центром
притяжения любопытства, находившего  себе выход  в улыбках. Элизабет терпеть
не могла, когда вокруг толкутся, она презирала посторонних, хотя, случалось,
маниакально увлекалась кем-нибудь на расстоянии. До сих пор  объектами таких
заскоков  были  герои-любовники  и роковые  женщины Голливуда, чьи  огромные
головы раскрашенных статуй  покрывали сверху донизу стены детской. Гостиница
в  этом  смысле  была  безнадежна.  Семейные группы были  черные, уродливые,
прожорливые. Худосочные маленькие  девочки, призываемые  к  порядку тычками,
сворачивали себе  шеи,  озираясь на  удивительный стол. Со  стороны им видны
были, как на специально устроенной сцене, война ног и безмятежность лиц.
     Красота   была  для  Элизабет   не   более  чем   поводом  для  гримас,
экспериментов с  прищепками,  пробы  помад,  примерки  в полном  одиночестве
каких-нибудь  диких   импровизированных   нарядов   из   подручного  тряпья.
Теперешний успех, нисколько не вскруживший ей голову, имел шанс стать игрой,
которая по  отношению  к  Игре  была  бы тем же,  что воскресная рыбалка  по
отношению  к основной  работе. У  них были каникулы, отдых от детской, "этой
каторги",  как  они  выражались, ибо  забывая  о  собственной  нежности,  не
осознавая своего поэтического дара и питая  к нему куда меньше уважения, чем
Мариетта, они  воображали, что Игра для  них  -- бегство  из камеры, где они
вынуждены жить, скованные одной цепью.
     Эта курортная игра началась в ресторане. Элизабет и  Поль,  невзирая на
испуг Жерара, предавались ей прямо под  носом у дядюшки, который по-прежнему
не видел ничего, кроме их физиономий пай-деток.
     Игра состояла в том, чтоб неожиданной гримасой напугать какую-нибудь из
худосочных девочек,  а  для  этого  надо  было  дождаться  особого  стечения
обстоятельств. Если  после долгой  терпеливой слежки выпадала секунда, когда
внимание  общества отвлекалось, и одна  из девочек, извернувшись  на  стуле,
устремляла  взгляд  в  их сторону,  Элизабет  и  Поль  изображали  улыбку  и
завершали ее жуткой гримасой. Девочка, удивившись, отворачивалась. Несколько
повторных  попыток добивали ее и доводили до  слез.  Она жаловалась  матери.
Мать оглядывалась.  Тут  же Элизабет и Поль мило  улыбались, им  улыбались в
ответ, и жертва,  оттасканная и  отшлепанная, больше  не  смела шелохнуться.
Тычок локтем отмечал  успех,  но  это  был  тычок сообщнический,  вызывающий
неудержимый  смех. Этому смеху  они давали  волю  у себя  в  комнате;  Жерар
покатывался вместе с ними.
     Однажды  вечером совсем маленькая девочка,  вынесшая, не дрогнув, целых
двенадцать  гримас  и  только  утыкавшаяся  в  свою  тарелку, незаметно  для
взрослых  показала  им  язык,  когда  они  вставали из-за стола.  Этот отпор
восхитил   их  и   заставил   окончательно  распоясаться.  Одновременно  они
препоясывались  заново.  Как охотников  или игроков  в  гольф, их  распирало
желание без конца  обсуждать  свои  подвиги.  Превозносили  храбрую малышку,
разбирали ходы игры, усложняли правила. Взаимные  оскорбления  не  заставили
себя долго ждать.
     Жерар  умолял  их  вести  себя  потише,  закрывать  краны,  из  которых
непрерывно хлестало,  не проверять,  сколько времени можно продержать голову
под водой, не  драться, не гоняться друг за  другом, замахиваясь  стульями и
зовя на помощь. Ненависть и  безудержный смех сосуществовали на равных,  ибо
никакая привычка к их  головокружительным поворотам не смогла бы предсказать
секунду,  когда  эти  две корчащиеся половинки соединятся в одно тело. Жерар
ожидал  этого  феномена с  надеждой и страхом. С надеждой  -- из-за  дяди  и
соседей; со  страхом -- потому что  тем  самым  Поль и Элизабет объединялись
против него.
     Вскоре игра разрослась. Холл,  улица, пляж,  лодочная станция расширили
ее поле. Элизабет принудила  Жерара  к соучастию.  Адская шайка рассыпалась,
перебегала,  переползала,  улыбалась  и   кривлялась,   сея   панику.  Семьи
уволакивали  детей  с  вывернутыми шеями, разинутыми  ртами и  вытаращенными
глазами. Сыпались  шлепки,  пощечины, запреты, домашние  аресты. Неизвестно,
каких  размеров  достигло  бы  это  бедствие,  если  бы  не открытие  нового
развлечения.
     Этим  развлечением  было  воровство.  Жерар   плелся  следом,  не  смея
высказывать  своих  опасений.  Единственным  мотивом этих краж  был сам  акт
кражи. Ни корысть, ни  тяга к  запретному плоду не  играли тут никакой роли.
Достаточно  было  обмирать  от страха.  В  магазинах,  куда  они  заходили с
дядюшкой,  дети набивали карманы предметами, которые стоили гроши и никак не
могли   им   пригодиться.  Правила  запрещали  брать  что-нибудь   годное  к
употреблению.  Однажды  Элизабет  и  Поль  чуть не заставили Жерара  отнести
обратно книжку, потому что она оказалась на французском. Жерар был помилован
лишь с условием, что украдет  "что-нибудь очень  трудное",  как  постановила
Элизабет, "например, лейку".
     Несчастный, укутанный детьми в широкую пелерину, пошел, как на казнь.
     Он  вел себя так  неуклюже, а лейка так  нелепо выпирала,  что  кассир,
парализованный  неправдоподобием   своих  подозрений,   проводил  их  долгим
взглядом. -- "Скорей, скорей, идиот, -- шипела Элизабет, -- на нас смотрят".
Свернув с опасной улицы, они перевели дух и кинулись наутек.
     Ночью Жерару снилось, что в  плечо  ему впивается краб. Это был кассир.
Он звал полицию. Жерара арестовывали. Дядя лишал его наследства, и т.д.
     Краденое  --  занавесочные  кольца,  отвертки,  выключатели,  этикетки,
сандалии  огромного размера --  сваливалось в кучу в гостинице:  нечто вроде
дорожного   сокровища,   фальшивых  жемчугов,  которые   носят   женщины   в
путешествии, оставляя настоящие в сейфе.
     Тайной пружиной такого  поведения детей, невежественных, до преступного
невинных, неспособных различать добро и зло, было  инстинктивное  стремление
Элизабет   выправить  этими  пиратскими   играми   недостойные  наклонности,
тревожившие  ее  в   Поле.   Поль,   спасающийся   от   погони,  испуганный,
кривляющийся, мечущийся, ругающийся,  больше не заливался  блаженным смехом.
Будущее  покажет,  как  далеко   зайдет   она  в  своем  интуитивном  методе
перевоспитания .
     Они  вернулись домой. Соль  моря,  на  которое  они смотрели не  глядя,
придала им сил, укрепивших их задатки. Мариетта едва узнала их. Они подарили
ей брошку -- не краденую.




     Лишь с  этого момента обнаружилось, что детская вышла в  открытое море.
Шире стали ее паруса, опаснее груз, выше вздымались волны.
     В особом мире детей можно было лежать навзничь и при этом быстро плыть.
Тут, как в действии  опиума, медлительность оказывалась  столь же гибельной,
что и рекордная скорость.
     Всякий  раз,  как  его  дядя отправлялся  в  инспекторскую  поездку  по
заводам, Жерар ночевал на улице  Монмартр. Его  укладывали на  куче диванных
подушек и  укутывали  старыми пледами. Кровати напротив возвышались над ним,
как театральные ложи. Освещение этого театра служило началом пролога,  сразу
же определявшего ход  драмы. В  самом деле,  источник света располагался над
кроватью Поля. Он занавешивал его кумачовым лоскутом. Кумач погружал комнату
в красный  полумрак, и Элизабет не хватало света. Она вскипала,  вскакивала,
сдвигала  затемнение.  Поль возвращал  его  в  прежнее  положение; следовала
борьба, каждый тянул  лоскут  к себе,  и  пролог  завершался  победой  Поля,
который разделывался  с сестрой и снова завешивал лампу. Ибо после моря Поль
взял верх  над  Элизабет. Опасения, пробудившиеся в  ней,  когда он  встал и
сестра заметила, как он вырос, были вполне  обоснованы.  Поль  не соглашался
больше на роль больного, а проведенный в гостинице курс закаливания оказался
эффективней,  чем  предполагалось.  Сколько  бы она  ни твердила: "Господину
баловню подавай приятное! Фильм приятный, музыка приятная, кресло  приятное,
гранатовый сироп и  ячменный сахар  приятные... Не  могу, Жираф, мне на него
смотреть противно! Вы только поглядите! Неженка! Теленок!" -- Это не  мешало
ей чувствовать, как мужчина вытесняет сосунка. Как на бегах, Поль обходил ее
чуть ли не на голову. Детская предавала это огласке.  Верха ее были комнатой
Поля, где  он  без  малейшего усилия доставал рукой  или взглядом аксессуары
своих грез. Комната Элизабет была внизу, и свое она добывала роясь, ныряя, с
таким видом, словно ищет ночной горшок.
     Но она  не замедлила подыскать подходящие пытки и вернуть пошатнувшееся
превосходство. Она, пользовавшаяся прежде мальчишеским оружием, обратилась к
арсеналу женственности, новехонькой и готовой к употреблению. Поэтому-то она
и привечала  Жерара, предчувствуя, что  публика пригодится и муки Поля будут
острее в присутствии зрителя.
     Театр детской открывался в  одиннадцать вечера.  Утренников  не давали,
разве что по воскресеньям.
     В семнадцать лет Элизабет на семнадцать и  выглядела; пятнадцатилетнему
Полю  можно было дать восемнадцать. Он шатался  по городу. Ходил на приятные
фильмы,  слушал  приятную  музыку, увязывался  за приятными  девушками.  Чем
больше  в этих девушках было девического, тем сильнее они  его  притягивали,
тем приятнее казались.
     По возвращении  он описывал свои находки с  маниакальной откровенностью
дикаря.  Эта откровенность,  выдававшая неведение порока, становилась  в его
устах противоположностью цинизма  и верхом невинности. Сестра расспрашивала,
высмеивала,  возмущалась.  Вдруг  ее  шокировала  какая-нибудь  подробность,
которая  никак и никого не могла бы шокировать. Она немедленно принимала вид
оскорбленного достоинства, хватала первую попавшуюся газету и, укрывшись  за
развернутыми во всю ширь листами, принималась сосредоточенно ее изучать.
     Обычно  Поль и Жерар уговаривались встретиться на террасе какого-нибудь
кафе на Монмартре между одиннадцатью и полуночью; домой шли вместе. Элизабет
караулила  глухой стук  дверей парадного,  меря шагами прихожую  и сгорая от
нетерпения.
     Двери  парадного  предупреждали ее, что  пора покинуть  свой пост.  Она
бежала в детскую, усаживалась и хваталась за маникюрный набор.
     Войдя,  они  заставали  ее  сидящей  с сеткой  для  волос на  голове  и
сосредоточенно полирующей ногти, высунув кончик языка.
     Поль  раздевался,  Жерар  облачался   в  свой   халат;  его  усаживали,
устраивали поудобнее, и гений детской отбивал три удара.
     Повторяем и настаиваем: никто  из протагонистов этого театра, даже тот,
что  был на  амплуа  зрителя,  не  сознавал,  что играет роль.  Именно  этой
первобытной бессознательности и была обязана пьеса своей вечной  молодостью.
Они и не подозревали, что пьеса (или, если  угодно, комната) балансирует  на
грани мифа.
     Кумач затоплял интерьер пурпурным  сумраком.  Поль расхаживал  нагишом,
перестилая свою постель, разглаживал  простыни, строил  из  подушек  сложное
изголовье, размешал на стуле все свое хозяйство. Элизабет, опираясь на левый
локоть, поджав  губы, неприступная, как какая-нибудь Теодора,  не сводила  с
него  пристального взгляда. Свободной рукой она в  кровь расчесывала голову.
Потом мазала царапины кремом из баночки, стоявшей у изголовья.
     Дура! -- бросал Поль и продолжал: -- Ничто меня
     так не бесит, как эта идиотка со своим кремом. Прочла где-то в журнале,
что  американские  актрисы расцарапываются  до крови  и чем-то там  мажутся.
Якобы для волос полезно...
     -- Жерар!
     А?
     Ты слушаешь?
     Да.
     Жерар, у вас-то совесть все-таки есть. Спите, не слушайте этого типа.
     Поль кусал губы. Глаза его метали  молнии.  Наступало молчание. Наконец
под  влажным,  неотступным, величественным взглядом Элизабет он укладывался,
укутывался, перекатывал голову,  ища позы поудобней, без колебаний вставал и
перестилал  все заново, если  интерьер постели не  вполне отвечал его идеалу
комфорта.
     Стоило ему достигнуть этого  идеала --  и уже никакая сила не могла  бы
сдвинуть  его с  места.  Он больше чем  укладывался --  он  бальзамировался;
спеленутый, обложенный запасами пиши,  священными  безделушками, он уходил в
мир теней.
     Элизабет  дожидалась  завершения обустройства, за которым  следовал  ее
выход, и кажется невероятным, как им удавалось целых  четыре года  из ночи в
ночь играть  свою пьесу, не держа в уме заранее всех ее сюжетных линий. Ибо,
не  считая кое-каких штрихов, пьеса была всегда та же самая. Быть может, эти
девственно-невежественные  души, повинуясь некоему ритму, совершают действо,
столь же волнующее, как то, что смыкает на ночь лепестки цветов.
     Штрихи  вводила  Элизабет. Она  устраивала  сюрпризы.  Как-то  раз  она
отставила крем,  свесилась до  полу  и вытащила  из-под  кровати хрустальную
салатницу.  В  салатнице  были  креветки.  Она прижимала ее  к груди,  обвив
прекрасными  обнаженными руками,  поводя  взглядом лакомки на креветок и  на
брата.
     -- Жерар, креветку? Берите, берите! ну же, они так и просятся в рот.
     Она знала пристрастие Поля к перцу,  сахару,  горчице. Он делал себе  с
ними бутерброды.
     Жерар встал. Он боялся сердить девушку.
     -- Зараза! -- прошептал Поль. Она же терпеть не может креветок. Терпеть
не может перца. Она себя заставляет; нарочно ест так смачно.
     Сцене с креветками предназначено было длиться до тех пор, пока Поль, не
выдержав, не просил дать ему одну. Теперь он был  у нее в руках, и она могла
карать столь ненавистное ей чревоугодие.
     -- Жерар, видали вы что-нибудь более презренное,  чем шестнадцатилетний
парень,  который  унижается  ради  креветки?  Он  половик готов  лизать,  на
четвереньках ползать, уверяю вас. Нет! Не относите ему, пускай сам встанет и
возьмет.  Что  за безобразие, в  конце  концов,  здоровенный  детина  лежит,
исходит слюной  и не желает  сделать маленького усилия. Мне стыдно за  него,
потому и не даю ему креветок...
     Следовали пророчества.  Элизабет изрекала  их  лишь  в те вечера, когда
чувствовала, что она в форме, на треножнике, во власти божества.
     Поль затыкал уши или  хватал книгу и принимался читать вслух. Сен-Симон
разделял с  Бодлером  честь  занимать  место  на  его  стуле.  По  окончании
пророчеств он говорил:
     -- Слушай, Жерар, -- и громко продолжал:
     Люблю дурной твой вкус
     и вздорные понятья,
     Диковинную шаль
     и пестренькое платье,
     И этот узкий лоб.
     Он  декламировал великолепную  строфу, не  сознавая, что  она воспевает
детскую и красоту Элизабет.
     Элизабет  схватила газету.  Подражая голосу Поля, она  принялась читать
раздел  "Разное".  Поль кричал:  "Хватит, хватит!"  Сестра продолжала громче
прежнего.
     Тогда, воспользовавшись тем, что мучительнице  не видно его за газетой,
он выпростал руку и, прежде чем Жерар успел вмешаться, со всего маху плеснул
в нее молоком.
     -- Мерзавец! Бешеный!
     Элизабет задыхалась от ярости. Газета  прилипла к телу,  как  компресс,
все было в  молоке.  Но, поскольку Поль рассчитывал довести  ее до слез, она
сдержалась.
     -- Жерар, --  сказала  она,  -- помогите-ка  мне,  возьмите  полотенце,
вытрите здесь, газету унесите на кухню. А я-то, -- пробормотала  она, -- как
раз собиралась дать  ему креветок...  Хотите  одну? Только  осторожно, все в
молоке. Принесли полотенце? Спасибо.
     Возвращение  к теме креветок  донеслось до  Поля  сквозь  надвигающуюся
дрему.  Ему больше  не хотелось креветок. Он снимался с  якоря.  Чревоугодие
отваливалось, освобождало его, отпускало, спеленутого, по реке мертвых.
     Это   был   великий   миг,   который  Элизабет   всеми  силами  искусно
провоцировала, чтобы перебить его. Она усыпляла брата отказами, а когда было
уже поздно, вставала, подходила к постели, ставила ему на колени салатницу.
     -- Ладно, скотина, я не жадная. Вот тебе твои креветки.
     Несчастный   приподымал   над   глубинами   сна   отяжелевшую   голову,
слипающиеся, запухшие глаза, рот, уже не вдыхающий человеческий воздух.
     -- Ну, ешь, что ли. Сам просишь, сам не хочешь. Ешь, а
     то заберу.
     Тогда, словно  обезглавленный в последней попытке соприкоснуться с этим
миром, Поль приоткрывал губы.
     -- Нет, сама бы не увидела -- не поверила. Эй, Поль!
     Эй, там! Вот тебе креветка!
     Она снимала панцирь, всовывала тушку ему в рот.
     -- Жует  во сне!  Смотри,  смотри,  Жерар!  Смотри,  как интересно. Вот
обжора! Надо же до такого докатиться!
     И   Элизабет   продолжала  свою  работу  с   сосредоточенным  интересом
специалиста.  Ноздри  ее  расширились, язык  чуть-чуть высунулся. Серьезная,
терпеливая, горбатая, она  была  похожа  на сумасшедшую,  кормящую  мертвого
ребенка.
     Из  этого  показательного   урока  Жерар  усвоил  лишь  одно:  Элизабет
обратилась к нему на "ты".
     На  следующий  день  он  попробовал перейти  на  "ты"  сам.  Он  боялся
нарваться на пощечину, но она приняла взаимное "тыканье", и Жерар ощутил это
как глубокую ласку.
     Ночи детской длились до четырех часов утра. Соответственно отодвигалось
пробуждение.  Около  одиннадцати  Мариетта  приносила кофе  с  молоком.  Его
оставляли стынуть. Засыпали снова.  При втором пробуждении остывший кофе был
не  слишком привлекателен. При третьем  уже не вставали. Кофе с молоком  мог
спокойно  подергиваться  морщинами.  Лучше  было  послать  Мариетту  в  кафе
"Шарль",  недавно  открывшееся  в  нижнем  этаже.  Она  приносила сандвичи и
аперитивы.
     Бретонка, разумеется, предпочла бы, чтоб ей  дали  возможность стряпать
добротные буржуазные блюда, но она поступалась своими привычками и без спора
подчинялась причудам детей.
     Иногда она расталкивала их, гнала к столу, насильно обслуживала.
     Элизабет  накидывала пальто на ночную рубашку, усаживалась, погруженная
в грезы,  опершись на  руку щекой.  Все  ее позы  были позами аллегорических
женских  фигур,  представляющих  Науку,  Земледелие,  Времена  года.   Поль,
полусонный,  качался  на  стуле. И тот и другая ели в молчании, как акробаты
бродячего цирка в перерыве между спектаклями. День тяготил их. Он казался им
пустым. Течение несло их к ночи, к детской, где они снова могли жить.
     Мариетта умела  наводить чистоту,  не нарушая беспорядка. С  четырех до
пяти она шила в угловой гостиной,  превращенной в бельевую. Вечером готовила
что-нибудь съестное  на ночь  и уходила  домой. Это был тот  час, когда Поль
рыскал  по пустынным  улицам в поисках девушек, которые вызвали бы в  памяти
сонет Бодлера.
     Оставшись дома одна,  Элизабет примеряла там и сям свои надменные позы.
Она выходила только купить  какой-нибудь сюрприз, тут  же возвращаясь,  чтоб
его спрятать. Она бродила по квартире, и ей  было не по себе от комнаты, гае
умерла некая женщина -- вне всякой связи с матерью, которая жила в ней.
     Болезненное  ощущение  возрастало  с угасанием дня. Тогда она входила в
эту комнату, куда вступили сумерки. Прямая и неподвижная, она стояла в самой
середине.  Комната  тонула,  погружаясь все  глубже,  и сирота  давала  себя
поглотить, не опуская глаз, не подымая рук, стоя как капитан на борту своего
судна.

     Бывают такие дома, такие жизни, от которых люди благоразумные пришли бы
в  изумление. Они  бы не  поняли, как беспорядок, который,  казалось  бы, не
должен продержаться и двух недель,  может держаться годами. А они, эти дома,
эти  сомнительные жизни, держатся, и  все  тут, многочисленные,  незаконные,
держатся вопреки всем ожиданиям. Но в одном благоразумие право:
     если  сила  обстоятельств  действительно сила,  то  она  толкает  их  в
пропасть.
     Необычайные существа и  их асоциальное поведение  составляют очарование
мира множеств, который  их отторгает. Жуть  берет от  скорости,  достигаемой
вихрем,  где вольно  дышат эти трагические и  легкие души. Начинается  это с
ребячеств; поначалу в них видят всего лишь игру.
     Итак, три года прошли на улице Монмартр в однообразном ритме никогда не
ослабевающего высокого напряжения. Элизабет  и Поль, созданные  для детства,
продолжали жить так, словно все еще занимали смежные колыбельки. Жерар любил
Элизабет. Элизабет и Поль  обожали и терзали друг друга. Каждые  две  недели
после очередной  ночной  сиены Элизабет  собирала чемодан и  объявляла,  что
переедет в гостиницу.
     Те же бурные ночи, те же тягучие утра, те же долгие дни, в которых дети
были  как  выброшенные  морем обломки, как  кроты  на свету.  Случалось, что
Элизабет  и  Жерар куда-нибудь ходили вдвоем. Поль гулял  и развлекался.  Но
все,  что  они видели, слышали,  само  по себе им не принадлежало. Служители
неумолимого культа, они все несли в детскую, где претворяли в мед.
     Этим  бедным  сиротам  даже в  голову  не приходило, что жизнь  --  это
борьба, что  существуют  они  контрабандно,  что судьба  только  терпит  их,
закрывает на них глаза. Им представлялось вполне естественным,  что домашний
врач и дядя Жерара содержат их.
     Богатство  -- это  личное  свойство,  бедность  тоже.  Бедняк,  ставший
богатым, развернется  пышным  убожеством. Они  были так богаты,  что никакое
богатство  не могло бы  изменить их  жизнь. Свались  на  них,  спящих, целое
состояние -- проснувшись, они бы его не заметили.
     Они опровергали предубеждение против беззаботной  жизни, вольных нравов
и,  сами  того  не ведая,  осуществляли на деле  "восхитительные возможности
жизни легкой и гибкой, потерянной для работы", о которых говорит философ.
     Планы  на будущее, ученье, служба интересовали их не больше, чем охрана
овец соблазняет  собаку  декоративной  породы. В газетах они  читали  только
криминальную хронику. Они  принадлежали к породе, которая  не укладывается в
рамки, которую казарма  вроде Нью-Йорка переделывает, но предпочитает видеть
в Париже.
     Так что никакие соображения практического порядка не руководили  линией
поведения,  которую, как  однажды  вдруг  заметили  Жерар  и  Поль,  избрала
Элизабет.
     Она  хочет найти работу. Хватит  с нее домашнего хозяйства. Поль пускай
как хочет, а ей девятнадцать, она гибнет, она и дня больше не выдержит.
     -- Понимаешь, Жерар, -- твердила она, -- Поль свободен, и вообще, он ни
на что не  годится, он ничто, это  же осел,  лунатик. Мне  надо  пробиваться
самой.  И вообще,  что с  ним  станется, если я  не буду зарабатывать? Пойду
работать, место я найду. Так надо.
     Жерар  понимал.  Только сейчас и понял. Обстановка детской  обогатилась
незнакомым мотивом.  Поль,  забальзамированный  и готовый  уйти, слушал  эти
новые оскорбления, изрекаемые с большой серьезностью.
     -- Бедный мальчик, -- продолжала она, -- он нуждается в помощи. Знаешь,
он ведь все еще очень болен. Доктор...(ничего-ничего, Жираф, он спит) доктор
меня так  пугает!  Подумай,  довольно было снежка, чтобы сбить его с ног, да
так,  что  пришлось  бросить  учебу. Он  не  виноват, я  его  не упрекаю, но
получается, что у меня на руках инвалид.
     "Зараза, ох, зараза",  -- думал Поль, притворяясь спящим и выдавая свое
раздражение нервным тиком.
     Элизабет   зорко   наблюдала   за   ним,   умолкала   и,   как  опытная
истязательница, снова принималась советоваться и жалеть его.
     Жерар противопоставлял  ее доводам цветущий вид Поля, его рост, силу. В
ответ она поминала его слабости, страсть к лакомствам, безволие.
     Когда,   не  в  силах  больше  сдерживаться,  он  шевелился,  изображая
пробуждение, она нежно спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь, и переводила
разговор на другие темы.
     Полю было семнадцать. Уже в шестнадцать он выглядел  на  все  двадцать.
Креветками и сладостями уже было не обойтись. Сестра подняла планку.
     Притворный сон ставил Поля в такую невыгодную позицию, что он предпочел
открытую  схватку.  Он  взорвался.  Сетования  Элизабет  немедленно  приняли
обвинительную  окраску.  Его  лень преступна,  омерзительна.  Он  заедает ей
жизнь. Он готов жить за ее счет.
     Взамен  Элизабет стала хвастуньей,  кривлякой,  ослицей,  ни к чему  не
пригодной и не способной делать что бы то ни было.
     Эта  контратака  обязывала  Элизабет   перейти  от  слов  к  делу.  Она
упрашивала Жерара порекомендовать ее в дом моделей, с владелицей которого он
был знаком. Она станет продавщицей. Будет работать!
     Жерар  привел  ее к модельерше,  которая была поражена ее  красотой.  К
сожалению,  работа продавщицы требует знания языков. Она может взять девушку
только  в манекенщицы. У нее есть уже  одна сирота, Агата;  ей она и поручит
новенькую, и той легче будет приспособиться к незнакомой обстановке.
     Продавщица?   Манекенщица?  Элизабет   все  равно.  А,  впрочем,   нет:
предложить ей стать манекенщицей -- значит открыть ей  выход на подмостки. И
сделка была заключена.
     Этот успех имел еще один любопытный результат.
     -- Поль будет сражен, -- предвкушала она.
     И  вот  Поль  без  тени  лицедейства,  подкрепляемый  неизвестно  каким
иммунитетом,  пришел в неистовую ярость,  размахивал руками,  кричал, что не
желает быть братом ходячей вешалки и предпочел бы, чтоб она пошла на панель.
     Там бы  я встретила  тебя, --  парировала Элизабет, -- а я  к этому  не
стремлюсь.
     И  вообще,  --  издевался  Поль, -- ты  бы  хоть  на  себя  посмотрела,
бедняжка. Тебя  же засмеют. Не пройдет и часа, как тебя  выставят пинком под
зад. Манекенщица! Ты ошиблась адресом. Тебе надо было наняться пугалом.
     Раздевалка манекенщиц -- жестокая встряска. Там вновь переживают страхи
первого   школьного   дня,   каверзы  одноклассников.   Элизабет,  выйдя  из
нескончаемого  полумрака,  поднимается на подиум, под  свет прожекторов. Она
считала  себя  дурнушкой  и  готовилась  к худшему.  Ее  великолепная  стать
молодого животного уязвляла всех этих крашеных и заморенных девиц, но она же
замораживала их  насмешки. Ей  завидовали  и отворачивались. Эти  сорок дней
стали тяжелым  испытанием.  Элизабет пыталась подражать своим товаркам;  она
изучала манеру  идти прямо на клиента, словно собираясь  потребовать от него
публичного объяснения,  а  подойдя вплотную, с  презрением  поворачиваться к
нему спиной. Ее стиль  не  оценили. Ей  приходилось демонстрировать скромные
платья, которые ее не вдохновляли. Она была дублершей Агаты.
     Так роковая, нежная  дружба, до сих пор не знакомая Элизабет, соединила
двух  сирот. Неприятности у них были одинаковые. В перерывах между выходами,
одетые в белые халаты, они, примостившись среди мехов, обменивались книгами,
признаниями, отогревались душой.
     И  поистине,  таким  же  образом,   как  на  заводе   какая-то  деталь,
изготовленная   в  подвале  одним   рабочим,  точно   стыкуется  с  деталью,
изготовленной другим  рабочим в верхнем этаже, Агата вошла в детскую, как по
маслу.
     Элизабет  рассчитывала на  некоторое сопротивление со стороны брата. "У
нее  имя игрального шарика",  -- предупредила  она.  Поль  объявил, что  имя
великолепное  и  рифмуется  с фрегатом в  одном  из  прекраснейших  на свете
стихотворений.


     Механизм,  в  свое  время  переключивший Жерара  с  Поля  на  Элизабет,
переключил Агату с Элизабет на Поля. Этот объект был менее неприступен. Поль
почувствовал,  что присутствие  Агаты  его оживляет. Очень  мало  склонный к
анализу, он включил сиротку в каталог приятных предметов.
     А между тем, сам того не ведая, он перенес на  Агату туманное скопление
грез, которое собрал вокруг Даржелоса.
     Это  открылось  с  ослепительностью молнии  в один  из  вечеров,  когда
девушки осматривали достопримечательности детской.
     Когда  Элизабет демонстрировала  сокровище, Агата  схватила  фотографию
Атали и воскликнула:
     У вас есть моя карточка? -- таким  странным  голосом, что Поль выглянул
из саркофага, приподнявшись на локтях, как христианский юноша из Антинои.
     Это не твоя, -- сказала Элизабет.

     Правда, костюм не такой. Но это прямо невероятно. Я принесу свою. Точно
та же самая. Это я, вылитая я. Кто это?
     Один мальчик, старуха. Тот  парень из Кондорсе,  который залепил в Поля
снежком...Точно, похож. Поль, похожи они с Агатой?
     Стоило его упомянуть, незримое сходство, только и ждавшее предлога, так
и  полыхнуло.  Жерар узнал  роковой  профиль.  Агата,  обернувшись  к  Полю,
взмахнула белой  карточкой,  и  Поль  увидел  в пурпурных  тенях  Даржелоса,
замахивающегося снежком, и ощутил тот же удар в грудь.
     Он откинулся обратно.
     -- Нет, моя девочка,  -- сказал он  угасшим голосом, -- это  фотографии
похожи, а вы -- вы на него не похожи.
     Эта ложь встревожила Жерара. Сходство было разительным.
     На самом деле Поль никогда не шевелил магматических уровней своей души.
Эти  глубинные  слои  были  слишком  драгоценны,  и  он  боялся  собственной
неловкости. Приятное  останавливалось у  порога  этого  кратера,  дурманящие
испарения которого были для него фимиамом.
     С  этого вечера между Полем и  Агатой протянулись, скрещиваясь, нити  и
начали сплетаться в ткань. Справедливое  время перераспределило роли. Гордый
Даржелос,  уязвлявший  сердца  безысходной любовью, перевоплощался в  робкую
девочку, над которой Поль мог властвовать.
     Элизабет  бросила снимок обратно в ящик. На другой день  она обнаружила
его на каминной полке. Она нахмурилась. Ни слова не сказала. Только мысль ее
работала. В  свете прозрения она  вдруг  заметила, что все апаши, детективы,
американские кинозвезды, приколотые Полем к стенам, походили на  сироту и на
Даржелоса-Атали.  Это  открытие  повергло  ее в смятение,  от  которого  она
задыхалась,  не  пытаясь в  нем разобраться. Это уж слишком, -- говорила она
себе, -- у  него секреты. Он жульничает в Игре. Раз он жульничает, она будет
жульничать впрок. Сблизится с Агатой, не станет обращать внимания на  Поля и
не выкажет ни малейшего любопытства.
     Фамильное сходство лиц на портретах было реальным фактом. Если бы  Полю
на  это указали, он  бы очень удивился. Преследуя определенный тип  лица, он
преследовал  его вслепую. Сам он  такого  предпочтения  за собой  не знал. А
между  тем влияние, которое это  предпочтение  без  его ведома  оказывало на
него, и то, которое сам Поль оказывал на сестру, пересекали их беспорядочное
существование прямыми, неумолимыми линиями, устремленными навстречу, как две
враждебные  пинии,  которые  сходятся  от  основания  к  вершине  греческого
фронтона.
     Агата вслед за  Жераром прижилась в неправильной  комнате,  чем дальше,
тем больше приобретавшей  вид цыганского табора. Не хватало только лошади, а
отнюдь  не оборванных  детей.  Элизабет предложила  поселить  Агату  у  них.
Мариетта может обставить  для нее пустующую комнату, которая ей-то не навеет
никаких печальных воспоминаний. "Мамина комната"  угнетала  тех, кто  видел,
вспоминал, кто стоял в ней неподвижно,  дожидаясь наступления  темноты. Если
осветить ее и прибрать, в ней можно отдыхать вечерами.
     С помощью Жерара  Агата перевезла кое-какие  вещи.  Ей были уже знакомы
все  обычаи,  бдения,  спячки,  раздоры,  ураганы,  штили,  кафе  "Шарль"  и
сандвичи.
     Жерар встречал девушек у выхода демонстрационного  зала. Они гуляли или
шли  домой, на улицу Монмартр.  Мариетта оставляла им холодный обед. Они ели
где  угодно, только не за столом,  а  наутро бретонка  отправлялась собирать
урожай яичной  скорлупы.  Поль спешил  использовать  возможность отыграться,
которую  предоставила  ему  судьба.  Неспособный  играть  под   Даржелоса  и
равняться  с ним в высокомерии, он обходился старым оружием,  раскиданным по
детской, иначе говоря, изводил Агату грубостями. Элизабет вступалась за нее.
Тогда Поль пользовался  тихонькой Агатой, чтоб рикошетом ранить  сестру. Все
четверо сирот от  этого выигрывали:  Элизабет получала возможность усложнить
диалог с братом, Жерар мог перевести дух, Агата поражалась наглости Поля, да
и сам Поль  тоже, ибо  наглость  придает неотразимую  силу, а он, не  будучи
Даржелосом, никогда не обнаружил  бы в себе такой силы, не послужи ему Агата
поводом пооскорблять сестру.
     Агате  нравилось быть жертвой, потому что она чувствовала,  что детская
наэлектризована   любовью,   самые   жестокие   разряды   которой   остаются
безболезненными и несут живительный запах озона.
     Она была дочерью наркоманов-кокаинистов, которые дурно обращались с ней
и покончили с собой, отравившись газом. В одном доме с ней жил администратор
дома  моделей. Он подозвал ее  и отвел  к  своей начальнице. Ее  держали  на
побегушках, потом доверили демонстрировать платья.  Она знала толк в ударах,
оскорблениях, злых  шутках. В  детской они были  чем-то  совсем другим;  так
ударяет  волна,  так хлещет  по щекам  ветер,  так  шаловливая молния догола
раздевает пастуха.
     Несмотря на эту разницу, в быту наркоманов она набралась опыта по части
полумрака, угроз,  драк с ломкой мебели,  еды всухомятку по ночам.  Ничто из
того, что могло бы шокировать юную девицу на улице Монмартр, не  удивило ее.
Она прошла  суровую школу, и школа эта оставила на ее лице свой отпечаток --
что-то  нелюдимое, залегшее под глазами и у ноздрей, что  с первого  взгляда
можно было принять за Даржелосовскую надменность.
     В детской  она в каком-то смысле  обрела  небеса своего  ада. Она жила,
дышала  полной грудью. Ничто не внушало  ей тревоги, и  ни разу  не возникло
опасения, что ее  друзья соблазнятся наркотиками,  потому что они и так жили
под воздействием ревнивого естественного  наркотика, и  принимать  наркотики
для них было бы все равно что красить белым по белому или черным по черному.
     Случалось, однако, что ими овладевал какой-то бред.; лихорадка искажала
детскую в  кривых зеркалах. Тогда Агата мрачнела и  задумывалась, так  ли уж
безобиден  таинственный  наркотик,  пусть  и естественный,  и  не  всякий ли
наркотик в конце концов толкает открыть газ.
     Сброс   балласта,  восстановление  равновесия   разгоняли  сомнения   и
успокаивали ее.
     Но  наркотик  был.  Элизабет и  Поль  родились  с  этой  фантастической
субстанцией в крови.
     В действии  наркотиков  существуют  периоды  и  смена  атрибутики.  Эти
перемены,  это  чередование  стадий  одного  цикла  происходят не  скачками.
Переход  неощутим, а  воспринимается промежуточная  зона  неустройства.  Все
беспорядочно перемещается, чтоб образовать новый рисунок.
     Игра  занимала все  меньше места в жизни Элизабет и  даже Поля.  Жерар,
поглощенный одной Элизабет, больше  не играл. Брат и  сестра  еще пытались и
злились, потому что  ничего не получалось.  Они не уходили. Они чувствовали,
что не могут сосредоточиться, теряют нить  грезы. На самом деле они уходили,
но не туда. Привычные к упражнению, состоящему  в выходе  за  пределы своего
"я", они называли разболтанностью новый этап --  погружение в  себя. Интрига
трагедии Расина вытесняла и заменяла механизмы, с помощью которых этот  поэт
осуществлял  появление  и исчезновение богов на Версальских празднествах. Их
празднества  от  этого  совершенно разладились.  Погружение в  себя  требует
дисциплины,  к  чему они  были неспособны.  Ничего, кроме потемок, призраков
чувств, они в себе не находили. "Тьфу! тьфу!" -- возмущенно вскрикивал Поль.
Все  подымали головы. Поль бесился оттого, что не  мог уйти в мир теней. Это
"тьфу!" вырывалось у него в  раздражении, когда уже  на  грани Игры  он  был
отвлечен воспоминанием  о  каком-то жесте Агаты. Он возлагал вину  на нее  и
срывал на ней  злость. Причина этой вспышки была слишком проста, чтобы  Поль
изнутри,  а  Элизабет  со  стороны ее  обнаружили.  Элизабет,  которая  тоже
пыталась  выйти в  открытое море и сбивалась с курса, погружаясь  в  смутные
мысли,  ловила  на лету повод вынырнуть из себя. Она  ошибочно истолковывала
любовную  обиду брата. Она думала: "Он злится на Агату за то, что она похожа
на  того  типа",  -- и эта пара, столь  же  неумелая  в  самопознании, сколь
искусная когда-то в разрешении неразрешимого, возобновляла через Агату обмен
оскорблениями.
     Чем  громче кричишь, тем скорее хрипнешь. Диалог затухал,  обрывался, и
бойцы делили добычу  -- реальную жизнь, которая теснила сновидения, колебала
растительную жизнь детства, населенную исключительно вещами безобидными.
     Какой защитный инстинкт, какой душевный рефлекс  приостановил было руку
Элизабет в день, когда она сунула Даржелоса в сокровище?  Несомненно, той же
природы,  что  другой инстинкт,  другой рефлекс,  побудившие Поля бросить: "
Прячем?"  легким  тоном, так не вязавшимся  с его скорбью. Во всяком случае,
фотография  была  предметом  отнюдь не  безобидным. Поль  поспешил  со своим
предложением,  как человек, застигнутый  на  месте преступления, с  нарочито
оживленным  видом   преподносит  первую   пришедшую  на  ум  ложь;  Элизабет
согласилась без  всякого энтузиазма  и  вышла, разыграв  пантомиму,  имеющую
целью показать, что ей многое известно, и  заинтриговать Поля и Жерара, если
у них от нее секреты.
     Теперь  мы убедились воочию: безмолвие ящика медленно, жестоко закаляло
образ, и то,  что Поль отождествил его в руке  Агаты с  мистическим снежком,
вовсе не смешно.

              То, что Тодд до сих пор видел на  картинках,  впервые
       приобрело  вполне  зримые  очертания,  это   уже   была   не
       какая-нибудь сценка в фильме ужасов, но самая что ни на есть
       будничная   реальность   -   ошеломительная,   непостижимая,
       зловещая.

     Он  крутил  педали  своего  велосипеда  с  изогнутым  рулем,  держась
середины  пригородной  улочки,  -  американский  подросток   с   рекламной
картинки, а почему бы и нет: Тодд Боуден, тринадцать лет, нормальный рост,
здоровый вес, волосы цвета спелой пшеницы,  голубые  глаза,  ровные  белые
зубы, загорелое лицо, не испорченное даже намеком на возрастные прыщики.
     При желании можно было завернуть  домой,  но  он  крутил  педали,  не
сворачивая, он пролетел через частокол света и тени и улыбался, как  можно
улыбаться только летом, когда у тебя  каникулы.  Такой  подросток  мог  бы
развозить  газеты,  что,  кстати,  он  и  делал  -  доставлял  подписчикам
"Клэрион",выходившую  в  Санто-Донато.  А  еще  такой  подросток  мог   бы
продавать, за небольшое  вознаграждение,  поздравительные  открытки,  что,
кстати, он тоже недавно делал. На открытках впечатывали фамилию  заказчика
- ДЖЕК И МЭРИ БЕРК, или ДОН И САЛЛИ, или МЕРЧИСОНЫ. Такой паренек  мог  бы
насвистывать во время работы, и, надо сказать, Тодд частенько насвистывал.
Причем довольно приятно. Его отец,  инженер-строитель,  зарабатывал  сорок
тысяч в год. Его мать окончила колледж по специальности "французский язык"
и познакомилась с будущим мужем при обстоятельствах,  когда  тому  позарез
нужен был репетитор. В  свободное  время  она  печатала  на  машинке.  Все
годовые аттестаты Тодда она хранила в специальной папке. С особым трепетом
она относилась к аттестату за четвертый класс,  на  котором  миссис  Апшоу
написала: "Тодд на редкость способный ученик". А  разве  нет?  Всю  дорогу
одни пятерки и четверки. Он мог еще прибавить - учиться, скажем, только на
пятерки, - но тогда  кое-кто  из  его  друзей  мог  бы  подумать,  что  он
"немножечко того".
     Он затормозил у дома номер 963 по Клермонт-стрит.  Неприметный  домик
прятался в глубине участка. Белые стены, зелененькие ставни  и  такого  же
цвета  отделка.  Перед  фасадом   живая   изгородь,   хорошо   политая   и
подстриженная.
     Тодд откинул со лба  прядь  волос  и  вручную  покатил  велосипед  по
цементной дорожке, что вела к крыльцу. Улыбка не  сходила  с  его  лица  -
открытая и обворожительная, она как  бы  предвосхищала  приятную  встречу.
Носком кеда он  опустил  велосипедный  упор  и  вытащил  из-под  багажника
сложенную газету. Это была не "Клэрион"; это была "Лос-Анджелес тайме". Он
сунул газету под мышку и взошел по ступенькам. Справа звонок, под ним  две
аккуратно  привинченные  дощечки,   закрытые   от   дождя   пластмассовыми
накладками.  Немецкая  предусмотрительность,  подумал  Тодд  и  еще   шире
улыбнулся. Такое могло прийти в голову только взрослому, и  Тодд  мысленно
похвалил себя. Не в первый раз.
     На верхней дощечке: АРТУР ДЕНКЕР.
     На нижней: ПОЖЕРТВОВАНИЙ НЕ ПРОСИТЬ, ТОВАРЫ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ.
     Тодд, улыбаясь, нажал на кнопку.
     Звонок, едва слышный, отозвался в недрах дома. Тодд  приложил  ухо  к
двери - тишина. Он взглянул на свой "Таймекс" (часы, в числе прочего,  ему
вручили за распространение поздравительных открыток)  -  двенадцать  минут
одиннадцатого. Пора бы и встать. Сам  Тодд  вставал  не  позднее  половины
восьмого, даже в каникулы. Кто рано встает, того удача ждет.
     Он подождал полминуты и, не дождавшись шагов, налег на звонок.  Через
семьдесят одну секунду, по часам,  послышались  шаркающие  шаги.  Домашние
тапочки, определил он по звуку. Тодд  постоянно  прибегал  к  дедуктивному
методу. Он мечтал, когда вырастет, стать частным детективом.
     - Да слышу, слышу! - донесся сварливый  голос  человека,  выдававшего
себя за Артура Денкера. - Сейчас! Хватит трезвонить! Сейчас, говорю!
     Тодд отпустил кнопку звонка.
     Лязгнула цепочка, потом запор. Наконец  дверь  открылась.  На  пороге
стоял старик в заношенном халате с лопоухо загнувшимся воротом и лацканом,
выпачканным соусом не то "чили",  не  то  кетчупом.  Между  пальцев  тлела
сигарета.  Тодд  подумал,  что  старик  похож  на  Альберта  Эйнштейна  и,
одновременно,  на  киноактера  Бориса  Карлоффа.  Длинные  седые   волосы,
отдававшие в желтизну, которая вызывала ассоциацию, увы,  не  со  слоновой
костью, а с  никотином.  Лицо  морщинистое,  помятое  после  сна.  Не  без
неприязни Тодд  про  себя  отметил,  что  у  старика  двухдневная  щетина.
"Выбритое лицо - это солнышко в пасмурный день", -  любил  говорить  отец,
брившийся и в будни, и по выходным.
     На  Тодда  настороженно  смотрели  глубоко   запавшие,   с   красными
прожилками глаза. И опять секундное разочарование: этот тип в  самом  деле
похож на Альберта Эйнштейна и на Бориса  Карлоффа,  но  еще  больше  -  на
старого замызганного пьяницу вроде тех, что околачиваются на станции.
     - Мальчик, - произнес он, - мне ничего не нужно.  Прочитай,  что  там
написано. Ты умеешь  читать?  Хотя,  что  я  спрашиваю,  все  американские
мальчики умеют читать. Так что постарайся впредь меня не беспокоить.  Будь
здоров.
     Он начал закрывать дверь.
     -  Вы  забыли  свою  газету,  мистер  Дюссандер,   -   сказал   Тодд,
предупредительно протягивая "Таймс".
     Дверь  остановилась  на  полдороге.   В   глазах   Курта   Дюссандера
промелькнула какая-то настороженность, озабоченность  и  тут  же  исчезла.
Возможно, там был замешан и страх. Молодчина, здорово он овладел собой,  и
все же Тодд в третий раз испытал разочарование. Он не ждал  от  Дюссандера
хорошей реакции... он ждал от Дюссандера БЛЕСТЯЩЕЙ реакции.
     "Слабак, - презрительно подумал Тодд. - Ну и слабак".
     Паукообразная рука просунулась в щель и ухватилась  за  другой  конец
газеты.
     - Давай ее сюда.
     - Да, мистер Дюссандер. - Тодд выпустил свой конец. Паук втянул лапку
внутрь.
     - Моя фамилия Денкер, - сказал старик, - а не какой-то там Дю-зандер.
Оказывается, ты не умеешь читать. Очень жаль. Будь здоров.
     И  снова  дверь  начала  закрываться.  Тодд  одним  духом  выпалил  в
сужающуюся щель:
     - Берген-Бельзен, с января по июнь сорок  третьего.  Аушвиц,  с  июня
сорок третьего по июнь сорок четвертого, Unterkommandant[1]. Патэн...
     Дверь приостановилась.  Мешки  под  глазами  на  землисто-сером  лице
казались складками на съежившемся воздушном шаре, висящем в просвете. Тодд
улыбался.
     -  Из  Патана  вы  бежали  перед  приходом  русских.   Добрались   до
Буэнос-Айреса.  Говорят,  там  вы  разбогатели,  вкладывая  вывезенное  из
Германии  золото  в  торговлю  наркотиками.  Неважно.  С  пятидесятого  по
пятьдесят второй вы жили в Мехико. А потом...
     - Мальчик, у тебя не все дома. -  Скрюченный  артритом  палец  описал
несколько кругов у виска. Но при этом слишком уж явно задрожали губы.
     - Что было с пятьдесят второго по пятьдесят  восьмой  -  не  знаю,  -
продолжал Тодд с еще более лучезарной улыбкой. - Никто, я думаю, не знает,
во всяком случае, ни слова не просочилось. Но перед тем как власть на Кубе
захватил Кастро, вас обнаружили в Гаване, вы работали консьержем в большом
отеле. Вас потеряли из виду, когда повстанцы вошли в город.  В  шестьдесят
пятом вы вынырнули в Западном Берлине. И там вас чуть не взяли за жабры. -
Последнее слово у него прозвучало особенно сочно. При этом пальцы  сжались
в  кулаки.  Взгляд  Дюссандера  невольно  упал  на  его  руки,  подвижные,
сноровистые, руки  американского  мальчишки,  созданные,  чтобы  мастерить
гоночные лодки из мыльниц и  модели  кораблей.  Тодд  отдал  дань  тому  и
другому. Всего год назад они с отцом построили модель "Титаника". На это у
них ушло четыре месяца, модель и по сей день стоит в отцовском кабинете.
     - Я не знаю, о чем ты,  -  сказал  Дюссандер.  Без  вставной  челюсти
вместо слов во рту у него получалась  каша,  и  это  не  нравилось  Тодду.
Выходило  как-то...  неубедительно,  что  ли.  Полковник  Клинк  в  фильме
"Молодчики Хогана" и тот больше походил на нациста, чем  Дюссандер.  Но  в
свое время этот тип выглядел, конечно, будь спок. В статье, напечатанной в
журнале "Менз экшн", автор назвал его "Упырь из Патэна". - Убирайся-ка  ты
лучше подобру-поздорову. Пока я не позвонил в полицию.
     - А что, и позвоните, мистер Дюссандер. ГЕРР Дюссандер, если вам  так
больше нравится. - Улыбка не сходила с его губ, обнажая великолепные зубы,
по которым три раза в день проходилась зубная  щетка  и  паста  с  богатым
содержанием фтора. - После шестьдесят пятого вас  уже  никто  не  видел...
только я, когда два месяца назад узнал вас в городском автобусе.
     - Да ты помешанный.
     - Так что если хотите позвонить в  полицию,  -  продолжал  с  улыбкой
Тодд, - валяйте. Я подожду на крыльце. Но если вам не к спеху,  то  почему
бы мне не войти? Посидим, поговорим.
     Несмотря ни на что, в голове Тодда  шевелился  червячок  сомнения.  А
вдруг ошибка? Это тебе не упражнение в учебнике. Это настоящее. Вот почему
он почувствовал огромную радость (ЛЕГКУЮ радость, как он уточнит для  себя
позднее), когда Дюссандер сказал:
     - Ты, конечно, можешь зайти на минутку. Просто я  не  хочу,  чтобы  у
тебя были неприятности, понятно?
     -  Еще  бы,  мистер  Дюссандер,  -  сказал  Тодд,  переступая  порог.
Дюссандер закрыл за ним дверь, словно отрезав утро.

     В доме пахло затхлостью и спиртным. Такие запахи иногда держались  по
утрам и у них дома, после  вечеринки  накануне,  пока  мама  не  открывала
настежь окна. Правда, тут было похуже. Тут  запахи  въелись  и  все  собой
пропитали. Запахи алкоголя, подгоревшего масла, пота, старой одежды и  еще
лекарств - ментола и, кажется, валерьянки. В прихожей темнотища,  и  рядом
этот Дюссандер - втянул голову в ворот,  этакий  гриф-стервятник,  ждущий,
когда раненое животное  испустит  дух.  Сейчас,  невзирая  на  двухдневную
щетину и обвислую дряблую кожу, Тодд явственно увидел перед собой  офицера
в черной эсэсовской форме; на улице, при  дневном  свете,  воображение  не
бывало столь услужливым. Страх, точно ланцет, полоснул  Тодда  по  животу.
ЛЕГКИЙ страх, поправится он позднее.
     - Имейте в виду, если со мной что-нибудь случится...

     Дюссандер презрительно отмахнулся  и  прошаркал  мимо  него  в  своих
шлепанцах, как бы приглашая за собой в гостиную.  Тодд  почувствовал,  как
кровь прихлынула к щекам. Улыбка увяла. Он последовал за стариком.

     И вот еще одно разочарование, которого, впрочем,  следовало  ожидать.
Ни тебе писанного маслом портрета Гитлера с упавшей челкой  и  неотступным
взглядом. Ни тебе боевых медалей под стеклом, ни почетного меча на  стене,
ни "люгера" или "Вальтера" ни  камине  (и  самого-то  камина,  сказать  по
правде, не было). Все правильно, что он, псих, что  ли,  выставлять  такие
вещи на обозрение. Тодд не мог внутренне согласиться с этим резоном, и все
же трудно было вот так сразу выкинуть из головы то,  чем  тебя  пичкали  в
кино и по телевизору. Он стоял в гостиной одинокого старика,  живущего  на
худосочную  пенсию.  Допотопный  "ящик"  с  комнатной  антенной  -   концы
металлических  рожек  обмотаны  фольгой  для  лучшего  приема.   На   полу
облысевший серый коврик. На стене, вместо портрета Гитлера,  свидетельство
о гражданстве, в рамке, и фотография женщины в чудной шляпке.

     - Моя жена, - с чувством произнес Дюссандер. - Она умерла в пятьдесят
пятом... легкие. Не знаю, как я пережил это.
     К Тодду вернулась его улыбка. Он пересек комнату якобы  затем,  чтобы
получше рассмотреть женщину на фотографии, а сам пощупал  пальцами  абажур
настольной лампы.
     - Перестань! - рявкнул на него Дюссандер. Тодд даже слегка отпрянул.
     - Отлично, - сказал он с искренним восхищением. -  Сразу  чувствуется
начальник.  А  кстати,  это  Ильза  Кох  придумала   делать   абажуры   из
человеческой кожи?
     - Я не знаю, о чем ты, - сказал Дюссандер. На  "ящике"  лежала  пачка
"Кулз", без фильтра. Он протянул пачку.
     - Хочешь? - Его лицо исказила жутковатая ухмылка.
     - Нет. Это может кончиться раком легких. Мой  папа  раньше  курил,  а
потом бросил. Даже вступил в общество некурящих.
     - Ну-ну. - Дюссандер как ни в чем не бывало извлек спичку из  кармана
халата и чиркнул ею о пластиковую  поверхность  "ящика".  Затянувшись,  он
сказал:
     - Лично я не вижу причин, почему бы мне  сейчас  же  не  позвонить  в
полицию и не рассказать, какую чудовищную напраслину тут на меня возводят.
А  ты  видишь?  Только  отвечай  быстро,  мальчик.  Телефон  в   прихожей.
Представляю, как тебя выпорет отец. Неделю будешь  подкладывать  под  себя
подушечку.
     - Мои родители всегда были против порки. Телесные наказания не решают
проблемы, а только усугубляют ее. - Внезапно глаза Тодда заблестели.  -  А
вы их пороли? Женщин? Раздевали их догола и...
     Дюссандер издал какой-то сдавленный звук и направился в прихожую.
     - Я бы не советовал, - произнес Тодд ледяным голосом.
     Дюссандер повернулся. Он заговорил четко и  размеренно.  Если  что  и
смазывало эффект, так это отсутствие вставной челюсти.
     - Еще раз, последний, повторяю: меня  зовут  Артур  Денкер.  Артуром,
кстати, отец меня назвал в честь Конан-Дойля, чьи рассказы приводили его в
восхищение. Я никогда не был Дюзандером, или Гиммлером, или Дедом Морозом.
В войну я был лейтенантом запаса. Я никогда не  принадлежал  к  нацистской
партии. Мое участие в боевых действиях ограничилось тремя неделями боев  в
Берлине. Не скрою, в конце тридцатых, еще в первом браке, я симпатизировал
Гитлеру. Он покончил с депрессией и в  каком-то  смысле  восстановил  нашу
национальную гордость, которую мы потеряли в  результате  унизительного  и
бесчестного Версальского мира. Тогда, в тридцатых, он казался мне  великим
человеком. Он  и  был  по-своему  великим.  Но  под  конец  он  безусловно
свихнулся - посылать в бой  несуществующие  армии  по  указке  звездочета!
Отравить Блонди, свою любимую собаку! Поступки безумца. Они все  обезумели
- заставляли собственных детей глотать капсулы с ядом и при этом распевали
"Хорст  Вессель".  Второго  мая  сорок  пятого  года   мой   полк   сдался
американцам.  Помню,  как  солдат  по  фамилии  Хакермейер  угостил   меня
шоколадом. Я даже заплакал. Меня поместили в лагерь для интернированных  в
Эссене. К нам хорошо относились. Мы следили за Нюрнбергским  процессом  по
радио, и когда Геринг покончил с собой, я обменял американские сигареты на
бутылку шнапса и напился на радостях. После освобождения  я  устроился  на
завод "Эссен Мотор" - ставил колеса на автомобили.  В  шестьдесят  третьем
вышел на пенсию и вскоре переехал в Соединенные Штаты. Это была мечта моей
жизни. В шестьдесят седьмом я получил гражданство. С тех пор я американец.
Голосую на выборах. Никакого Буэнос-Айреса. Никакой торговли  наркотиками.
И Западного Берлина не было. И Кубы... А  теперь  иди,  иначе  я  звоню  в
полицию.
     Тодд не двигался с места. Старик вышел в прихожую, снял трубку.  Тодд
словно застыл возле настольной лампы.
     Дюссандер начал набирать номер. Тодд не отрываясь смотрел на него,  и
сердце готово было выпрыгнуть из груди. После  четвертой  цифры  Дюссандер
обернулся и встретился с ним взглядом. Вдруг  плечи  старика  поникли.  Он
положил трубку на рычаг.
     - Как ты узнал?
     - Много труда и чуть-чуть  удачи,  -  скромно  ответил  Тодд,  озаряя
собеседника дружелюбной улыбкой. - У меня есть  друг,  Хэролд  Пеглер,  но
вообще-то все его зовут Лис. У него  нюх.  Мы,  когда  играем  в  бейсбол,
ставим его на вторую базу. А у отца Лиса не гараж, а клад. Горы  журналов,
и все про войну. Фотографии фрицев, в смысле немецких  солдат,  и  япошек,
пытающих разных женщин. Статьи про концлагеря.  Я  от  всего  этого  прямо
балдею.
     - Что ты от них... балдеешь? - Дюссандер оторопело смотрел  на  него,
потирая ладонью щеку. Звук был такой, будто он проходился по ней наждачной
бумагой.
     - Ну да. В смысле ловлю кайф. Получаю удовольствие.
     "Это   может   произойти   совершенно   для   вас    неожиданно,    -
разглагольствовала миссис Андерсон,  учившая  их  в  пятом  классе.  -  Вы
столкнетесь с чем-то новым и вдруг поймете: вот он, мой  ГЛАВНЫЙ  ИНТЕРЕС.
Это все равно что повернуть ключ в замке. Или в первый раз влюбиться.  Вот
почему, дети, так важен День выбора профессии -  в  этот  день  вы,  может
быть, найдете главный интерес в своей жизни". Тогда Тодд отнесся к  словам
миссис Андерсон как к полной галиматье, но много позже, в гараже  у  Лиса,
ему вспомнились эти слова, и он подумал, что она была, возможно, не так уж
далека от истины. Он переворачивал страницы старых слежавшихся журналов, и
от смешанного чувства  отвращения  и  непреодолимого  любопытства  у  него
разболелась голова,  глаза  же  от  напряжения  начали  слезиться,  но  он
продолжал читать, и вдруг из  текста  под  фотографией  усеянного  трупами
места под названием Дахау на него выскочила цифра:

                                6 000 000

     Он подумал: тут что-то напутали, кто-то по ошибке  прибавил  один-два
нуля, во всем Лос-Анджелесе  живет  вдвое  меньше  людей!  Но  вот  другой
журнал, и вновь эта цифра: 6 000 000. Голова разболелась пуще прежнего. Во
рту пересохло. Как в тумане он услышал, что Лису пора идти  ужинать.  Тодд
спросил, можно ли ему пока почитать в гараже. Лис  удивленно  взглянул  на
него и сказал: "Валяй!". И Тодд снова с головой  ушел  в  старые  журналы,
пока в конце концов мать до него не докричалась.
     ЭТО ВСЕ РАВНО ЧТО ПОВЕРНУТЬ КЛЮЧ В ЗАМКЕ...
     В журналах говорилось, как это ужасно - все, что  творили  немцы.  Но
слова о том, как это было ужасно,  терялись  среди  рекламы,  предлагавшей
немецкие финки, и  ремни,  и  каски  бок  о  бок  с  заговорной  травой  и
чудо-средством  для  восстановления  волос.   Рекламировались   флаги   со
свастикой, и пистолет "люгер", и игра под названием  "Танковая  атака",  в
которой  участвовали  немецкие  "пантеры",  а   рядом   печатались   уроки
правильного ведения корреспонденции и дурацкие советы: "Хотите разбогатеть
- продавайте специальные тапочки для лифта". Да, везде говорилось, как это
было ужасно, однако создавалось впечатление, что все же не стоит по такому
поводу огород городить.
     ИЛИ В ПЕРВЫЙ РАЗ ВЛЮБИТЬСЯ...
     Снова вспомнились слова миссис  Андерсон.  Она  оказалась  права.  Он
нашел в жизни свой ГЛАВНЫЙ ИНТЕРЕС.
     ... Дюссандер долго смотрел на Тодда. Затем пересек гостиную и тяжело
опустился в кресло-качалку. И снова вглядывался в  Тодда,  пытаясь  что-то
разгадать в чуть отрешенном, чуть ностальгическом выражении его лица.
     - Ну вот, - словно очнулся Тодд. -  Началось  с  журналов,  только  я
тогда подумал, что там половина фактов - липа. И  я  пошел  в  библиотеку.
Сначала эта поганка не хотела ничего мне давать, у  них  такую  литературу
выдают только взрослым. Но я сказал, что мне  надо  для  школы.  Если  для
школы, они обязаны выдавать. А эта - сразу звонить отцу. - В глазах  Тодда
вспыхнуло презрение. - Испугалась, поганка, что он не в курсе, видали!
     - А он был в курсе?
     - Ясное дело. Чем раньше,  говорит  отец,  дети  познают  жизнь,  тем
лучше... и хорошее, и плохое. Тогда они будут во всеоружии. Жизнь, говорит
он, это тигр, и его нужно ухватить за хвост, а не знаешь его повадки,  так
он слопает тебя в два счета.
     - М-м-м, - неопределенно промычал Дюссандер.
     - И мама считает так же.
     - М-м-м, - опять промычал Дюссандер, точно его ударили по голове и он
пока не может сообразить, где находится.
     -  Короче,  у  них  там  этой  литературы  навалом.  И,  знаете,  она
пользуется большим спросом. Картинок, правда, поменьше, чем в  журналах  у
отца Лиса, зато  чернухи  хватает.  Стулья  с  таким  сиденьем,  утыканным
шипами. Золотые коронки, вырванные плоскогубцами. Отравляющий газ, который
вдруг пускали из душа вместо воды. - Тодд тряхнул головой. - Вы,  конечно,
все были шизанутые, тут и думать нечего.
     - Как ты сказал?.. Чернуха? - с трудом выдавил из себя Дюссандер.
     - Я даже написал реферат, - увлеченно продолжал Тодд, - и знаете, что
я за него получил? Пять с плюсом. Пришлось, конечно, попотеть...  Все  эти
авторы, они так пишут... ну, вроде как эта писанина у них весь сон отбила,
и чтобы, значит, и мы не спали, а то еще те ужасы опять повторятся. Я тоже
написал в таком духе, и вот результат! - Лицо Тодда озарила  торжествующая
улыбка.
     Дюссандер делал затяжку за затяжкой. Кончик сигареты  подрагивал.  Он
выпустил из носа дым и вдруг закашлялся постариковски.
     - Вы знали Ильзу Кох? - спросил Тодд.
     - Ильзу Кох? - едва  слышно  переспросил  Дюссандер.  И  после  паузы
сказал: - Да, я знал ее.
     - Она была красивая? - оживился  Тодд.  -  Я  имею  в  виду...  -  Он
изобразил в воздухе подобие песочных часов.
     - Разве ты не видел ее фотографий? - спросил Дюссандер. - Ты же у нас
в этом деле гурман.
     - Кто я?
     - Гурман. Тот, кто любит получать удовольствие... ловить кайф.
     - А-а. Клевое словечко. - Угасшая было улыбка вновь расцвела.  -  Еще
бы не видел. Но все эти перепечатки, не мне вам  говорить...  -  Интонация
была такая, словно их у Дюссандера была целая  коллекция.  -  Черно-белые,
нечеткие... что вы хотите, любительские снимки. Кто тогда знал,  что  это,
можно сказать, история... Что, она правда была пышка?
     -  Толстая,  мосластая,  со  скверной  кожей.  -  Дюссандер  раздавил
недокуренную сигарету в вазочке, наполненной бычками.
     - Да-а? Надо же. - Лицо у Тодда вытянулось.
     - Не все такие везучие, - раздумчиво  произнес  Дюссандер,  глядя  на
Тодда. - Увидел мою фотографию в старом журнале - и на тебе!
     - Ошибаетесь, мистер Дюссандер. Не все так просто. Я долго не  верил,
что вы это он, не верил, пока не увидел однажды, как вы садитесь в автобус
в своем блестящем черном дождевике...
     - Вот оно что, - выдохнул Дюссандер.
     - Ага. У Лиса в гараже, в одном из журналов, вы были сфотографированы
в таком же точно дождевике. И в библиотеке я раскопал  книжку,  вы  там  в
эсэсовском плаще вроде этого. Я сразу сказал себе: "Курт Дюссандер, один к
одному". Вот тут уже я сел вам на хвост...
     - Что ты сделал?
     - Сел на хвост. Начал  следить  за  вами.  Я,  знаете,  мечтаю  стать
детективом,  таким,  как  Сэм  Спэйд  в  книжках...  или  как  Мэнникс   в
телесериале. Я принял все меры предосторожности... Показать фотографии?
     - Ты меня фотографировал?!
     -  А  то  как  же.  У  меня  "Кодак",  помещается  в   кулаке.   Если
насобачиться, раздвинул пальцы - и вы в объективе. Остается нажать большим
пальцем. - На этот раз улыбка Тодда как бы говорила, что сам он  оценивает
свои успехи достаточно скромно. - Поначалу, конечно, в кадр попадали  одни
пальцы. Но я настырный. Если стараться  вовсю  -  чего  хочешь  добьешься.
Звучит занудно, но верно.
     Курт Дюссандер заметно побледнел и весь как-то усох.
     - Ты что же, отдал проявлять пленку в фотоателье?
     -  Чего?  -  Тодд  не  сразу  сообразил,  а  сообразив,  презрительно
скривился. - Вот еще! Что я, придурок? У отца есть  темная  комната.  Я  с
десяти лет сам проявляю пленку.
     Дюссандер ничего не сказал, однако спина его несколько расслабилась и
кровь снова прилила к щекам.
     Тодд достал сложенный вдвое конверт из заднего  кармана  и  вынул  из
него несколько глянцевых фотографий  с  неровно  обрезанными  краями,  что
доказывало их  домашнее  происхождение.  Дюссандер  разглядывал  снимки  с
мрачной сосредоточенностью. Вот он сидит, совершенно прямой, в автобусе  у
окна, в руках у  него  последний  роман  Джеймса  Миченера.  Вот  он  ждет
автобуса на Девон-авеню, под мышкой зонтик, подбородок вздернут - ни  дать
ни взять премьер-министр в зените  славы.  Вот  он  стоит  в  очереди  под
козырьком  театра  "Мажестик",  выделяясь  среди  привалившихся  к   стене
подростков и безликих кудлатеньких домохозяек высоким ростом и осанкой.  А
вот он заглядывает в свой почтовый ящик...
     - Я решил вас щелкнуть, - пояснил Тодд, - хотя боялся,  что  вы  меня
засечете. Я постарался свести риск до минимума. Снимал  с  противоположной
стороны улицы. Эх, мне бы  телескопические  линзы...  -  Тодд  мечтательно
вздохнул.
     - На всякий случай ты, конечно, заготовил дежурную фразу.
     - Я бы спросил, не видели ли  вы  мою  собаку.  Короче,  я  отпечатал
фотографии и сравнил их вот с этими.
     Он  протянул  Дюссандеру  три   ксерокопированных   снимка.   Старику
доводилось их видеть, и не раз. На первом он  сидел  в  своем  кабинете  -
начальник концлагеря Патэн; снимок был  кадрирован  таким  образом,  чтобы
остался только он и флажок со свастикой у него на столе. Второй снимок был
сделан в  день  призыва.  На  третьем  он  пожимал  руку  Генриху  Глюксу,
помощнику Гиммлера.
     - Я уже не сомневался, что вы - это он,  вот  только...  из-за  ваших
дурацких усов не видна была  заячья  губа.  И  тогда,  чтобы  окончательно
убедиться, я раздобыл вот это...
     Он извлек из конверта последний листок, многократно сложенный.  Сгибы
почернели от грязи, уголки пообтрепались. Это была копия  распространенной
израильтянами листовки: "Разыскивается военный преступник Курт Дюссандер".
Глядя на этот листок, Дюссандер думал о неугомонных мертвецах, не желающих
спокойно лежать в земле.
     - Я снял ваши отпечатки пальцев, - улыбнулся Тодд, - и сравнил  их  с
приведенными на этом листке.
     - Врешь! - не выдержал Дюссандер. И выругался по-немецки.
     - Снял, а как же. В прошлом году, на Рождество, родители подарили мне
дактилоскоп. Не игрушечный, настоящий. С порошком, с набором  щеточек  для
разных поверхностей и особой бумагой, чтобы снимать отпечатки. Мои  предки
знают, что я хочу стать частным детективом. Про себя они, конечно, думают,
что это у меня пройдет. - Он отмахнулся от  такого  предположения  как  от
несерьезного. - В специальном пособии я прочел про линии руки и тип ладони
и участки для сличения. Называется "позиции". Для суда требуется не меньше
восьми позиций. Короче, однажды вы пошли в кино, а я посыпал порошком  ваш
почтовый ящик и дверную ручку. А потом снял отпечатки. Ничего, да?
     Дюссандер молчал. Он сжимал подлокотники кресла,  подбородок  у  него
так и прыгал. Тодда покоробило. Это уже ни в какие ворота.  Упырь  Патэна,
того гляди, заплачет! Да это все равно как если бы обанкротилось "Шевроле"
или "Макдональд" стал бы продавать икру и трюфеля вместо сандвичей.
     - Отпечатки оказались двух видов, - продолжал Тодд. - Первые не имели
ничего  общего  с  образцами  на  листовке.  Эти,  я  догадался,   оставил
почтальон. Остальные  были  ваши.  Все  совпало...  и  не  по  восьми,  по
четырнадцати позициям. - На губах Тодда заиграла ухмылочка. -  Вот  так  я
это провернул.
     - Ну и стервец, - сказал Дюссандер, и глаза его угрожающе заблестели.
Тодд почувствовал легкий озноб, как тогда в  прихожей.  Но  Дюссандер  уже
откинулся в кресле.
     - Кому ты об этом говорил?
     - Никому.
     - А дружкам? Своему Беглеру?
     - Пеглеру? Нет, Лис - трепло. Никому я не говорил. Тут дело такое.
     - Чего ты хочешь? Денег? Боюсь, что не по  адресу.  В  Южной  Америке
кое-что  было,  правда,  наркотики  тут  ни  при  чем...   ничего   такого
романтического. Просто существует - существовал -  тесный  кружок...  свои
ребята... Бразилия - Парагвай - Санто Доминго. Бывшие вояки. Я вошел в  их
кружок и сумел извлечь некоторую пользу из  полезных  ископаемых  -  медь,
олово,   бокситы...   Но   вскоре   ветер   переменился.   Национализация,
антиамериканские настроения. Может, я бы и дождался  попутного  ветра,  но
тут люди Визенталя напали на мой след. Одна неудача, мой мальчик,  следует
за другой по пятам, как в жаркий день кобели за сучкой. Дважды  я  был  на
волосок от гибели... я слышал, как эти ЮДЕ переговариваются  за  стеной...
Они повесили Эйхмана, - он перешел на шепот, прикрывая ладонью рот,  глаза
округлились - такой вид бывает у  ребенка,  когда  рассказчик  доходит  до
развязки "страшной-престрашной истории", - старого  безобидного  человека.
Далекого от политики. Все равно повесили.
     Тодд покивал.
     - В конце концов, когда я уже был  не  в  силах  спасаться  бегством,
пришлось прибегнуть к последнему средству. Другим, я знал, они помогли.
     - Одесский квартал? - встрепенулся Тодд.
     - Сицилийцы, -  сухо  уточнил  Дюссандер,  и  оживление  Тодда  сразу
улетучилось. - Все было сделано. Фальшивые документы,  фальшивое  прошлое.
Ты пить не хочешь?
     - Угу. У вас есть тонизирующий?
     - Тонизирующего нет.
     - А молоко?
     - Сейчас. - Дюссандер прошаркал на кухню. Из ожившего  бара  полилось
искусственное сияние. - Последние годы я  живу  на  проценты  с  акций,  -
донесся голос из кухни. - Я купил их после войны...  под  чужой  фамилией.
Через банк штата Мэн, если тебе это интересно. Год спустя служащий  банка,
который приобрел для меня эти акции, сел в тюрьму за убийство жены... чего
только в жизни не бывает, nein?[2]
     Открылась и закрылась дверца холодильника.
     - Шакалы сицилийцы ничего не знали  про  акции,  -  продолжал  он.  -
Сегодня этих сицилийцев где только нет, а в те времена выше Бостона они не
забирались. Узнай они про акции, пиши пропало. Обобрали бы меня как  липку
и отправили в Штаты подыхать на пенсионное пособие и продуктовые карточки.
     Он  зашаркал  обратно  в  комнату.  В  руках  у  него  были   зеленые
пластмассовые стаканчики - вроде  тех,  какие  дают  в  день  пуска  новой
бензоколонки. Заправил  бак  -  получай  бесплатную  газировку.  Дюссандер
передал Тодду один стакан.
     - Пять лет я жил припеваючи  на  проценты  с  этих  акций,  но  потом
пришлось кое с чем расстаться,  чтобы  купить  вот  этот  дом  и  скромный
коттедж  на  побережье.  Потом  инфляция.  Экономический  спад.  Я  продал
коттедж, затем пришел черед акций...
     Тоска зеленая, подумал про  себя  Тодд.  Не  затем  он  здесь,  чтобы
выслушивать причитания из-за каких-то там потерянных  акций.  Тодд  поднес
стаканчик к губам, вдруг рука его замерла. На лице опять засияла улыбка  -
в ней  сквозило  восхищение  собственной  проницательностью.  Он  протянул
стаканчик Дюссандеру.
     - Отпейте сначала вы, - сказал он с ехидцей.
     Дюссандер вытаращился на него, потом закатил глаза к потолку.
     - Gruss Gott!!![3] - Он взял стаканчик, сделал два  глотка  и  вернул
его Тодду. - Не задохнулся, как видишь.  Не  хватаюсь  за  горло.  Никакой
горечи во рту. Это молоко, мой мальчик. Мо-ло-ко.
     На коробке нарисована улыбающаяся корова.
     Тодд пристально понаблюдал за ним, затем пригубил содержимое. В самом
деле, на вкус - молоко, но  что-то  у  него  пропала  жажда.  Он  поставил
стаканчик.  Дюссандер  пожал  плечами  и,  отпив  из  своего  стакана,   с
наслаждением зачмокал губами.
     - Шнапс? - спросил Тодд.
     - Виски. Выдержанное. Отличная штука. А главное, дешевая.
     Тодд в тоске затеребил шов на джинсах.
     - Н-да, - отреагировал  Дюссандер,  -  словом,  если  ты  рассчитывал
сорвать хороший куш, объект ты выбрал самый неподходящий.
     - Чего?
     - Для шантажа, - пояснил Дюссандер. - Разве это слово не знакомо тебе
по телесериалу "Мэнникс"? Вымогательство. Если я тебя правильно...
     Тодд захохотал - громко, по-мальчишечьи. Он  мотал  головой,  пытаясь
что-то сказать, но лишь давился от хохота.
     - Значит, неправильно, - выдохнул Дюссандер. Лицо его  сделалось  еще
более землистым,  а  взгляд  еще  более  затравленным,  чем  в  начале  их
разговора.
     Тодд, просмеявшись, произнес с неподдельной искренностью:
     - Да я просто хочу услышать  про  это.  Вот  и  все,  ничего  больше.
Честное слово.
     - Услышать про это?? - эхом отозвался Дюссандер.  Он  был  совершенно
сбит с толку.
     Тодд подался вперед, уперев локти в колени.
     - Ну, ясное дело. Про зондеркоманды. И газовые камеры. И  смертников,
которые сами вырывали себе могилы.  Про...  -  Он  облизнул  губы.  -  Про
допросы. И эксперименты над заключенными. Про всю эту чернуху.
     Дюссандер разглядывал его с тупым любопытством, как мог бы  ветеринар
разглядывать кошку, только что родившую котят с двумя головами. И  наконец
тихо вымолвил:
     - Ты чудовище.
     Тодд хмыкнул.
     - В книжках, которые я прочел, именно это говорилось про вас,  мистер
Дюссандер. Не я - вы посылали их в  печь.  Пропускная  способность  -  две
тысячи заключенных в день. После вашего приезда в Патэн - три тысячи.  Три
с половиной - перед тем как пришли русские и положили этому конец. Гиммлер
назвал вас мастером своего  дела  и  наградил  медалью.  Так  кто  из  нас
чудовище?
     - Это все грязная  ложь,  придуманная  Америкой!  -  Дюссандер  резко
поставил стаканчик, расплескав  виски  на  стол  и  себе  на  руку.  -  По
сравнению с вашими политиками доктор Геббельс - дитя, гукающее над книжкой
с картинками. Рассуждают о морали, а тем временем по  их  указке  обливают
детей и женщин напалмом. Демонстрантов избивают дубинками средь бела  дня.
Солдатню, которая расстреливала ни в чем не повинных людей, награждает сам
президент... А тех, кто потерпел поражение, судят как военных преступников
за то, что они выполняли приказы. - Дюссандер изрядно отхлебнул, и тут  же
у него начался приступ кашля.
     Тодду было столько  же  дела  до  политических  взглядов  Дюссандера,
сколько до его финансовых затруднений. Сам Тодд считал, что люди придумали
политику, желая развязать себе руки. Это напоминало  ему  случай  с  Шарон
Акерман. Он хотел, чтобы Шарон  показала  ему  кое-что,  та,  естественно,
возмутилась, хотя голосок у нее зазвенел от возбуждения. Пришлось сказать,
что он собирается стать врачом, и тогда она  позволила.  Вот  и  вся  тебе
политика.
     - Если бы я отказался выполнять приказы,  я  бы  здесь  не  сидел.  -
Дыхание Дюссандера сделалось прерывистым, он качался взад-вперед,  пружины
под ним так и скрипели. - Кто-то должен был  воевать  на  русском  фронте,
nicht  wahr?[4]  Страной  правили  сумасшедшие,  пусть  так,  но  ведь   с
сумасшедшими не поспоришь... особенно когда главному  из  них  везет,  как
самому  Дьяволу.  Только  чудо  спасло  его  от  блестяще  организованного
покушения... Все, что мы делали тогда,  было  правильным.  Правильным  для
того времени и тех обстоятельств.  Если  бы  все  повторилось  сначала,  я
сделал бы то же самое. Но...
     Он заглянул в свой стакан. Стакан был пуст.
     - ... но я не хочу об этом говорить, даже думать не хочу. Я жил как в
джунглях, в ожидании кровавой расправы, наверно, поэтому  и  во  сне  меня
обступают джунгли, и я всей кожей ощущаю угрозу. Я просыпаюсь  в  поту,  с
колотящимся сердцем, я зажимаю себе рот, чтобы не закричать. А сам  думаю:
сон - вот реальность.  А  Бразилия,  Парагвай,  Куба...  это  все  сон.  В
действительности я там, в Патэне.
     Сейчас Тодд ловил каждое его слово... Это  уже  было  что-то.  Но  он
верил -  впереди  ждут  вещи  поинтереснее.  Надо  только  изредка  давать
Дюссандеру шпоры. Да, черт возьми, повезло. У других в его возрасте маразм
крепчает, а этот хоть бы хны.
     Дюссандер глубоко затягивался, не выпуская сигареты изо рта.
     - Иногда мне мерещатся люди,  которые  были  со  мной  в  Патэне.  Не
охранники, не офицеры - заключенные. Помню случай в Западной Германии  лет
десять назад. На дороге произошла авария. Образовалась  пробка.  Я  глянул
направо - в соседнем  ряду  стояла  "симка",  за  рулем  совершенно  седой
человек. Он не сводил с меня глаз. На щеке у него был  шрам.  Лицо  -  как
простыня. Патэн, решил я. Он там был, он узнал меня. Стояла зима, но я  не
сомневался: снять с него пальто и закатать  рукав  сорочки  -  обнаружится
лагерный номер. Наконец движение возобновилось. Я  оторвался  от  "симки".
Еще десять минут, и я бы не выдержал, я бы вытащил его из машины  и  начал
бить... есть номер, нет номера - все равно. Я бы начал бить его за то, что
он так смотрел на меня... Вскоре я уехал из Германии. Навсегда.
     - Вовремя смылись, - заметил Тодд.
     - В других местах было не лучше. Рим...  Гавана...  Мехико...  Только
здесь я выкинул все это из головы. Хожу в кино. Решаю шарады.  По  вечерам
читаю романы, все больше дрянные, или смотрю телевизор. И тяну виски, пока
не начинает клонить в сон. Ничего такого мне больше не снится. Если  ловлю
на себе чей-то взгляд на рынке, в библиотеке, у  табачного  киоска,  -  то
только  потому,  что  я  кому-то  напомнил  его  дедушку...  или   старого
учителя... или бывшего соседа. А то, что было в Патэне,  это  было  не  со
мной. С другим человеком.
     - Вот и отлично! - подытожил Тодд.  -  Про  все  про  это  вы  мне  и
расскажете.
     - Ты, мальчик, не понял. Я не хочу об этом говорить.
     - Никуда не денетесь. Иначе все узнают, кто вы такой.
     Дюссандер, без кровинки в лице, внимательно посмотрел на Толда.
     - Я чувствовал, - произнес  он  после  паузы,  -  я  чувствовал,  что
кончится вымогательством.

     Август 1974

     Они сидели на заднем крыльце под безоблачным дружелюбным небом:  Тодд
в футболке, джинсах и кедах, Дюссандер - в заношенной рубахе и  мешковатых
брюках  на  подтяжках.  Ну  и  видочек,  мысленно  скривился  Тодд,  можно
подумать, что все это ему пришло в посылочке от Армии спасения. Надо будет
чтонибудь придумать. Таким тряпьем можно испортить все удовольствие.
     Они закусывали сандвичами "Биг Мак", доставая их из корзинки; не  зря
Тодд накручивал педали  -  сандвичи  были  теплые.  Тодд  потягивал  через
соломинку тонизирующий напиток. Дюссандер пил свое виски.
     Его голос шелестел, как газета, прерывался, набирал  силу  и  тут  же
слабел,  делался  почти  неслышным.  Его  выцветшим  глазам   с   красными
прожилками никак не удавалось остановиться  на  одной  точке.  Со  стороны
могло показаться, что на крыльце сидят дед и внук.
     - Вот все, что я помню, - закончил Дюссандер и  откусил  от  сандвича
добрую треть. По подбородку потек соус.
     - А если подумать? - мягко спросил Тодд.
     Дюссандер изрядно отхлебнул.
     - Пижамы были бумажные, - процедил он. -  Когда  заключенный  умирал,
его одежда переходила к другому. Иногда одну пижаму  снашивали  до  сорока
заключенных.  Я  удостоился  лестной  оценки  за  бережливое  отношение  к
имуществу.
     - От Глюкса?
     - От Гиммлера.
     - Постойте-ка, в Патэне была  швейная  фабрика,  вы  говорили  неделю
назад. Почему же там не шили пижамы? Заключенные могли сами шить их.
     - Фабрика в Патэне выпускала обмундирование для  немецких  солдат.  И
вообще мы... - Дюссандер осекся, но усилием воли заставил себя  закончить.
- В нашу задачу не входило укреплять здоровье заключенных. Может быть,  на
сегодня хватит? Пожалуйста. У меня болит горло.
     - Вы слишком много курите, -  заметил  ему  Тодд.  -  Расскажите  еще
немного про одежду.
     - Какую? - угрюмо спросил Дюссандер. - Лагерную или эсэсовскую?
     Тодд улыбнулся. - И ту, и другую.

     Сентябрь 1974

     Тодд делал себе в кухне сандвич с арахисовым маслом и  джемом.  Кухня
находилась на некотором возвышении и вся сияла хромом и нержавейкой.  Тодд
недавно пришел из школы, а мать все никак не  могла  оторваться  от  своей
электрической машинки. Она печатала диплом какому-то студенту. Студент - в
очках с немыслимыми линзами, с торчащими во все стороны короткими волосами
- казался Тодду пришельцем из космоса.  А  написал  он  что-то  такое  про
распространение плодовой мушки в долине Салинас в  послевоенный  период...
или еще какую-то муру в этом духе. Тут стрекот машинки оборвался,  и  мать
вышла из кабинета.
     - Вот и Тодд с мыса Код, - сказала она вместо приветствия.
     - Вот и Моника из Салоников, - ей в тон сказал Тодд.
     Для своих тридцати  шести  мать  у  меня  будь  здоров,  подумал  он.
Высокая, стройненькая, светлые волосы  чуть  тронуты  пепельным  оттенком,
темно-красные  шорты,  прозрачная  блузка  с  янтарным  отливом,  небрежно
завязанная узлом под самой грудью, достаточно открыта,  чтобы  каждый  мог
оценить эти маленькие, ничем не стесненные взгорки. Из волос у нее  торчал
ластик, а сами волосы были наспех схвачены бирюзовой заколкой.
     - Что в школе? - Она поднялась по ступенькам  в  кухню  и,  мимоходом
чмокнув сына, присела возле рабочего столика.
     - Полный ажур.
     - Снова будешь в списках лучших?
     - Ясное дело.  -  Вообще-то  Тодд  чувствовал,  что  может  в  червой
четверти несколько сдать позиции. Уж  очень  много  времени  он  торчал  у
Дюссандера, и даже  когда  не  торчал,  в  голову  лезла  вся  эта  дрянь,
поведанная ему отставным воякой. Пару раз эта дрянь даже  ему  приснилась.
Да ладно, было бы о чем говорить.
     - Тодд Боуден, способный ученик, - с этими  словами  мять  взъерошила
его лохматую голову. - Как сандвич?
     - Ничего.
     - Сделай-ка мне тоже и принеси, пожалуйста, в кабинет.
     - Не могу, - сказал он, вставая. -  Я  обещал  мистеру  Денкеру,  что
почитаю ему часок-другой.
     - Опять "Робинзон Крузо"?
     - Нет. - Он показал ей корешок толстой книги,  купленной  в  буке  по
дешевке. - "Том Джонс".
     - Мать честная! Тодд, лапка, тебе ж на это года не  хватит.  Взял  бы
опять адаптированное издание.
     - Ему хочется услышать всю книгу целиком. Так он сказал.
     - A-a.  -  Секунду  она  точно  бы  оценивала  сына  взглядом,  потом
привлекла к себе. Тодд смутился - мать редко выказывала свои чувства. - Ты
ангел! Почти все свободное время читаешь ему вслух. Нам с папой кажется...
да такого просто не бывает!
     Тодд скромно потупился.
     - И ведь никому ни слова. Прячешь, можно сказать, свои таланты.
     - Да ну, этим только проговорись... совсем, скажут, завернутый. А  то
и с дерьмом смешают.
     - Фу,  какие  слова,  -  машинально  выговорила  она  сыну.  И  вдруг
спросила: - Как ты думаешь, не пригласить ли нам мистера Денкера поужинать
с нами?
     - Может быть, - туманно ответил Тодд. - Слушай, мне пора рвать когти.
     - Поняла. Ужин в половине седьмого. Не забудь.
     - Ладно.
     - Папа у нас сегодня опять допоздна на работе,  так  что  мы  ужинаем
вдвоем, возражений нет?
     - Я в восторге, лапка.
     Она провожала его влюбленной улыбкой. Надеюсь, думала  она,  в  "Томе
Джонсе" нет ничего такого, о чем не следовало бы  знать  тринадцатилетнему
подростку. Вряд ли, если учесть, в каком обществе мы живем.  За  доллар  и
двадцать пять центов ты можешь купить "Пентхаус" в любой книжной лавке,  а
какому-нибудь расторопному мальцу и денег  не  надо  -  схватил  журнал  с
полки, только его и видели. Так что вряд ли книга, написанная  двести  лет
назад, может дурно повлиять на Тодда... а старому  человеку  какое-никакое
удовольствие. И потом, как любит говорить Ричард, для подростка весь мир -
огромная  лаборатория.  Пусть  понемногу  разбирается,  что  к  чему.  При
здоровой семье и любящих родителях, если он и узнает  о  теневых  сторонах
жизни, - это только закалит его.
     А уж такому, как наш Тодд, ничего  не  страшно.  Так  думала  Моника,
прослеживая взглядом удаляющийся велосипед. Хорошо мы воспитали  мальчика,
мысленно отметила она и стала  делать  себе  сандвич.  Хорошо,  ничего  не
скажешь.

 I

  "Про деянья или про дух,

     Одна из женщин, Блестящая Ада, коснулась ног убитой. 

 ЧЕТВЕРТАЯ ПРОФЕССИЯ ДЖОРДЖА ГУСТАВА

 Анонс

  "1. ГРЮНВАЛЬДСКАЯ БИТВА В НЕВЕСОМОСТИ"

  Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый  и  загадочный  рок.

 ТО ЛИ ЕЩ‚ БУДЕТ!

 Глава 1

 Елена Хаецкая