1.

     Люди  идут. Их много,  они разные,  мужчины и женщины, дети  и старики,
кто-то идет молча, в одиночку, кто-то --  в  компании, разговаривая,  кто-то
смеется, кто-то улыбается, кто-то идет, опустив голову, кто-то  -- расправив
плечи.  Размашисто,  размеренно,  семеня,  шаркая,  торопясь  или  поминутно
останавливаясь,  глядя вперед, друг на  друга, по сторонам или под ноги, они
идут в разных направлениях, просто гуляя или может быть по делам, хотя какие
дела могут быть майским вечером в пятницу, да  еще в такую погоду? Они идут,
многоголосо  стуча каблуками по  асфальту,  шелестя несвоевременными,  но не
снятыми  по привычке плащами и куртками, вдыхая  успевший уже  пропылиться и
пропахнуть   летом  городской  воздух,  наполненный  долгожданным,   наконец
наступившим теплом, идут, встречаясь взглядами друг с другом, сталкиваясь на
мгновение и расходясь навсегда, их много, они  разные, они идут нескончаемым
потоком  по главной  пешеходной  улице,  по  Большой  Покровке,  от  площади
Горького к Кремлю,  к площади Минина,  к памятнику Чкалову или  наоборот, от
помпезного  здания  Драматического  театра  к  стеклянному  фасаду  магазина
Народных  Промыслов,  у которого продавцы  хохломы,  солнцезащитных очков  и
мягких игрушек деловито сворачивают свои палатки, и еще дальше -- к ломбарду
на  перекрестке  с  Малой  Покровкой,  темно-серому мрачному  Дому  Связи, к
ресторану  Макдональдс,  переделанному не  так  давно из  книжной  лавки,  к
цветочным клумбам и скверу...
     Официантка  в  синей униформе  с  надписью  "Rothmans" на кепи, быстрым
привычным  движением убирает со столика грязные стаканы. Ей -- лет двадцать,
может быть двадцать два,  вряд  ли больше.  Скучающее,  уставшее, засыпающее
лицо,  кажущееся  немного  искусственным  из-за   большого  слоя  косметики.
Кукольное   лицо,   кукольные  светлые  волосы,   только   глаза,  пусть   и
потускневшие,  выдают  его  живость.  Правильный овал, чуть вздернутый  нос,
припухлые  губы, стройная фигура. Кафе не занято  и наполовину, три порядком
выпивших человека за столиком у бара, двое чуть дальше, тихо беседуют, потом
еще  один, с  перстнем на  безымянном пальце, в  синей джинсовой  куртке, не
спеша потягивает  дешевое  пиво,  размышляя,  видимо, о чем-то  своем, и еще
двое, мужчина и женщина, за столиком у чугунной ограды, оба -- лет тридцати,
одеты не броско и не дорого, но  со вкусом.  За оградой, на улице, группа из
трех музыкантов-духовиков  закончила  полонез  Огинского  и начала  какой-то
малознакомый медленный фокстрот.
     -- Ну как?
     -- Тебе нужна моя оценка?
     -- Хотелось бы услышать.
     -- По-моему неплохо.
     -- По-моему замечательно. Это лучшее, что у нас когда-либо получалось.
     -- Ну не знаю, впрочем...
     -- Не говори ничего! -- мужчина поворачивается к женщине и прерывает ее
немного картинным жестом, -- Давай просто посидим. Послушаем музыку. Кларнет
сегодня в ударе, ты не находишь?
     -- Пожалуй. Просто все на своих местах.
     Он чуть заметно кивает. Продолжать незачем.
     В музыкантах чувствуется опыт, нет, это не дешевые лабухи из  подземных
переходов  и  прокуренных кабаков,  это  профессионалы,  возможно,  студенты
консерватории, которым не хватает стипендии, хотя  нет, как раз кларнет уже,
кажется, вышел  из  этого  возраста. С излишней, быть  может,  витиеватостью
насыщает он нехитрую  тему изысканными  форшлагами,  словно  кружева плетет,
мягкие, легкие, воздушные, подстать своему инструменту.
     --  Прекрасный  вечер,  -- тихо произносит  женщина.  В тонких  пальцах
высокий стакан блестит загадочностью, -- Все удалось.
     -- Просто все на своих местах. Музыка подобрана удачно.
     -- Удачно к чему? К обстановке? К настроению?
     -- К финалу. Финал звучит, да?
     -- Звучит. Хотя... Можно было подобрать что-то пооригинальнее. Не такое
кричащее.
     -- Отчего кричащее? -- искренне удивляется мужчина, --  Негромкая живая
музыка.  Открытое кафе. Звуки  шагов за оградой.  Разговор.  Крупным планом,
глаза в глаза. Все выдержано, ничего лишнего.
     -- Возможно. Просто это уже было. Где-то.
     -- Все,  что мы делаем, уже  когда-то было. Все искусство  построено на
штампах. Нужно  лишь  расположить  их  в правильной последовательности.  Как
ноты.
     -- Сразу -- и в философию! Погоди уж. Ладно, а если без нот?
     -- Без нот... Хаос. Или просто тишина.
     -- Я люблю тишину. О-кей, пусть будет тишина. Или хаос.
     Он улыбается.
     -- Пусть! Мы  начнем что-нибудь новое.  Что-нибудь о  любви. О жизни  и
смерти. О страстях человеческих.
     -- Мрачно!
     -- Жизненно! Мне кажется, самое время.
     -- Когда?
     -- Прямо сейчас. Отличный день для начала.
     -- Почему бы нет? В мае -- самое время.
     -- Пожалуй. Ведь май -- это...
     -- Май -- это...
     -- Весна.
     -- Лето.
     -- Наполовину  весна, наполовину  лето.  Мы  начнем  в мае  и  закончим
осенью. Минорной осенью. Где-нибудь в конце  сентября.  Когда начинают  лить
дожди. Холодные дожди. Бесконечные, нудные, осенние.
     -- Полгода.
     --  Чуть  меньше.  Но  этого все равно  достаточно. Можно прожить целую
жизнь.
     -- Пожалуй. Родиться и умереть.
     -- Нет. Умереть и родиться!
     Маленький  уличный оркестр заканчивает играть. Без аплодисментов, после
короткой  паузы, он  начинает снова,  другой  мотив. В раскрытом футляре  --
несколько смятых бумажек.
     Солнце село, и  недавно вымытые к Пасхе стекла окон и покатые  жестяные
крыши старого Нижнего перестали блестеть. Кое-где уже зажегся свет. Людей на
улице  становится  меньше,  небо  постепенно  сереет,   затем   окрашивается
фиолетовыми оттенками.

                         Из протокола осмотра места
                                происшествия

     Дом гр-на Егорченко В.П. стоит на отшибе,  на  расстоянии  восьмидесяти
метров от двух других домов. Дом и двор обнесены проволочной  сеткой.  Перед
фасадом дома - палисадник,  огороженный  частоколом,  высота  которого  один
метр сорок сантиметров... Мимо дома, в пяти метрах от палисадника,  проходит
проселочная дорога. По фасадной стороне дома расположены три окна. В  правом
окне разбито нижнее правое стекло... По характеру  осколков  и  пробоинам  в
стекле можно заключить, что стекло разбито выстрелом из  ружья,  заряженного
мелкой дробью... Возле частокола обнаружены следы, принадлежащие,  возможно,
тому, кто стрелял...
     Следователь районной прокуратуры младший советник юстиции П.Петров.


     Ах, если бы Алена  Макаровна  Комкова  знала,  что  случится  с  ней  в
санатории! Если бы могла знать...
     Путевку Комкова получила впервые в жизни, притом  "горящую",  оставался
только один день на сборы и дорогу до того санатория. А ехать из ее  поселка
до него надо было почти полсуток поездом.  Профком  льнозавода,  на  котором
работала  Алена  Макаровна,  долго  уговаривал,  и  она  согласилась   взять
путевку - никогда в санаториях не бывала, а тут давали бесплатную.
     Стояла весна, запоздалая, холодная, туманная - размазня,  а  не  весна;
только в середине апреля улыбнулась она теплой  солнечной  усмешкой.  Вот  в
эти апрельские дни и приехала Алена в санаторий, опоздав всего на день.
     Ей сразу же все там понравилось: комната с лоджией, озеро, лес  кругом,
врачи и медсестры, официантки, соседи  по  столу  и  соседка  по  комнате  -
худощавая, маленького роста,  с  сединой  в  густых,  коротко  подстриженных
волосах,  насмешливая  и  подвижная.  Звали  соседку  Валерией   Аврамовной,
возраст ее был  предпенсионный  -  шел  уже  пятьдесят  третий  год.  Однако
Валерия Аврамовна вела себя так, словно бросала вызов своему возрасту.
     Первые вопросы, заданные ею Алене при знакомстве, были о муже:
     - Замужем? Кто муж?
     - Н-нет... - Алена растерялась от нескрываемого любопытства соседки.  -
Нет у меня мужа.
     - Разошлись? Пьяница был?
     - Да нет... Совсем не было.  Не  хватило  мне,  другие  поразбирали,  -
попробовала она перевести разговор на шутку.
     Валерия призналась, что и она не замужем.
     - Был у меня муж, да спился. Инженер, вместе политехнический  окончили.
Выгнала. Ничего,  мы  себе  тут  заведем  кавалеров.  Может,  кого-нибудь  и
насовсем приручу. А ты как?
     Алена застенчиво усмехнулась:
     - Куда уж мне невеститься. Сорок шестой идет.
     Вот так они и познакомились, поговорили, вроде бы и  в  шутку,  о  том,
что, надо признаться, было в мыслях у  Алены,  когда  ехала  сюда:  а  вдруг
кто-нибудь подходящий да встретится.
     Во время обеда Валерия повела Алену в столовую,  пообещав  посадить  за
свой стол.
     - У нас теперь стол будет симметричный: двое  мужчин  и  мы  вдвоем,  -
говорила она по дороге. - Мы с тобой, Алена, богатые, тут ведь мужчин  мало.
И еще нам повезло - наши оба неженатые.
     Их соседи сидели уже за столом. Валерия Аврамовна  сначала  представила
Алену,  потом  мужчин.  Старший  был  адвокат  Зимин  Аркадий  Кондратьевич,
высокий, худощавый, в очках,  с  короткими  густыми  седоватыми  усиками.  А
второй - журналист (он назвал себя  газетчиком)  Цезарь  Тимофеевич  Лысцов.
"Зовите меня просто  Цезиком",  -  попросил  он,  и  его  потом  все  так  и
называли. Этому Цезику Лысцову, с выпуклым животиком, двойным подбородком  и
двумя полосками залысин было столько же, сколько и  Алене,  -  сорок  шесть.
Приехали мужчины и Валерия вчера, так что Алене предстояло пробыть вместе  с
ними весь санаторный срок.
     Приняли мужчины Алену весело, встали, поклонились,  Зимин  еще  и  руку
поцеловал, щекотливо дотронувшись кончиками усов, от чего Алена смутилась  и
по-девичьи покраснела - ей никто до этого руки не целовал.
     - Очень рады такому соседству, - сказал Аркадий Кондратьевич. -  Откуда
прибыли?
     - Из Сурова, - назвала Алена свой поселок и место работы.
     - Бывал в ваших краях, участвовал в выездной сессии областного суда.
     - А кого судили? - спросил Лысцов. - Расскажите.
     - Убийцу.  Ничего  интересного,  -  уклонился  Зимин   от   ответа.   -
Преступление - вещь противная, не люблю об этом говорить. Если  рассказываю,
то о более веселых эпизодах.
     - Ну так расскажите о более веселом, - не отставал Цезик.
     - Веселом? -  Зимин  задумался,  усмехнулся,  видимо,  вспомнив  что-то
забавное. - А вот было недавно. Там же, в вашей области, -  обратился  он  к
Алене и назвал район. - Судили группу  воров,  а  среди  них  была  цыганка.
Стала она просить у суда  снисхождения,  как  кормящая  мать.  "Какая  ж  вы
кормящая, - говорит судья, - вашему младшему  ведь  шесть!"  -  "Тарас,  иди
сюда, покормлю!" - позвала цыганка. Из коридора в  зал  вбежал  цыганенок  и
давай сосать у матери сиську.
     Цезик вытащил из кармана записную книжку, начал записывать.
     - Интересно,  интересно,  -  крутил  он  головой,  -  где-нибудь  можно
использовать.
     - Гонораром со мной поделитесь, - пошутил Зимин.
     Пообедав,  они  вчетвером  прогулялись  вдоль   озера,   поговорили   и
разошлись по комнатам на тихий час.
     - Ну,  Алена,  ты  адвокату  определенно  понравилась,  -   категорично
заключила Валерия Аврамовна, когда они закрыли дверь своей комнаты.
     - Да что вы, - смущенно возразила Алена, - он просто вежливый человек.
     - Не выпускай его, послушайся меня. А я возьмусь за  Цезика.  Расшевелю
его.
     Алена хотела  сказать,  что  Цезик,  пожалуй,  молод  для  Валерии,  да
вспомнила, что и она намного моложе  Аркадия  Кондратьевича,  и  промолчала.
"А, - подумала она, - все это пустое. Лишь бы время провести".
     - Нам повезло, - не умолкала Валерия, - наши мужчины  не  пьют.  Теперь
ведь, когда знакомятся с женихом, чем  интересуются?  Не  тем,  каков  он  -
красивый или некрасивый, любит или не любит, а пьет жених или не  пьет.  Вот
времена наступили.
     - Я бы не сидела вековухой, - призналась Алена,  -  женихи  находились,
да все пьяницы. А с ними жить - горе пить. Лучше уж одной.
     - Таким и море по колено, -  тяжело  вздохнула  Валерия,  вспомнив  про
своего мужа. - И сколько ж их утонуло в этом море!
     - Ой, и утонуло... А все-таки жаль их. Идешь,  а  он,  бедняга,  лежит,
как мертвый, шевельнуться не может.
     - Жалела и я раньше, а теперь травила б, как клопов.
     Алена засмеялась, вспомнив случай, рассказала соседке:
     - Зимой как-то шла я с работы, темно уже, а пьяный лежит  -  на  снегу,
без шапки. Мороз крепчает, замерзнет, думаю. Подняла  его,  посадила,  шапку
надела. А он глаза продрал да - цап меня за грудь. Я ему как врежу  по  щеке
и бежать.
     Вот так поговорили они на эту неожиданно возникшую тему, будто не  было
больше о чем говорить, и  улеглись  в  кровати.  Валерия  сразу  заснула,  а
Алена, хоть  и  устала  за  дорогу,  так  и  не  смогла  задремать.  Лежала,
перебирала в памяти, до малейших подробностей, все, что было в дороге и  что
произошло тут,  в  этот  первый  санаторный  день.  Когда  закрывала  глаза,
мерещился стук колес, приглушенная беседа попутчиков, выплывали лица  людей,
встреченных в санатории.
     "Хорошо мне тут будет, - пришла она наконец к отрадному  заключению.  -
И люди возле меня хорошие. Очень хорошие".
     И начались для Алены санаторные дни, безмятежные,  беспечные,  когда  с
утра человека ждут одни приятные обязанности - не пропускать  процедуры,  не
опаздывать в столовую, ложиться спать  в  определенное  время.  Все  прежние
заботы, связанные с работой и домашними делами, забылись, ни  разу  Алена  о
них не подумала, как ни разу не вспомнила, что  на  ее  маленьком  огородике
возле хаты пора сеять морковь,  укроп,  петрушку,  сажать  чеснок.  Все  это
будто вычеркнулось из памяти, и думать не хотелось, даже  противно  было  об
этом думать.
     Процедур  ей   было   назначено   немного:   хвойно-желудочные   ванны,
кислородный коктейль, массаж плеча - рука побаливала. Не  жизнь,  а  малина,
как говорит Цезарь Лысцов,  рай  земной,  только  короткий,  всего  двадцать
шесть дней.  Как  нигде,  наслушалась  тут  Алена  разных  смешных  историй,
анекдотов, хохм и хохмочек. На каждом шагу розыгрыши,  шутки,  рассказы  про
выдуманные и невыдуманные комические случаи. Народ отдыхал  в  это  время  в
основном городской, большей частью  пенсионеры,  люди  бывалые,  много  чего
повидавшие и пережившие, им было о чем рассказать.
     Отдыхало в санатории и несколько человек из села, тоже,  как  и  Алена,
впервые. Один такой, Семен Раков, был даже ее земляком,  из  одной  области.
Очень уж он скучал по работе, мучился от безделья.
     - И как это можно ничего не делать, а только есть,  лежать,  гулять?  -
удивлялся Семен и старался найти  себе  хоть  какую-нибудь  работу:  помогал
уборщицам в корпусе, брал у дворничихи метлу  и  подметал  дорожки,  вскопал
огород для Магды, одинокой женщины, сторожившей санаторные склады,  магазин,
лодочную станцию.

       ТРАГЕДИЯ В ПЯТИ ДЕЙСТВИЯХ

           ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Ц а р ь  Ф е д о р  И о а и н о в и ч, сын Иоанна Грозного.
Ц а р и ц а  И р и н а  Ф е д о р о в н а, жена его, сестра Годунова.
Б о р и с  Ф е д о р о в и ч  Г о д у н о в, правитель царства.
К н я з ь  И в а н  П е т р о в и ч  Ш у й с к и й, верховный воевода.
Д и о н и с и й, митрополит всей Руси.
В а р л а а м, архиепископ Крутицкий.
И о в, архиепископ Ростовский.
Б л а г о в е щ е н с к и й  п р о т о п о п.
Ч у д о в с к и й  а р х и м а н д р и т.
Д у х о в н и к  ц а р я  Ф е д о р а.
К н я з ь  В а с и л и й  И в а н о в и ч  Ш у й с к и й, племянник князя
    Ивана Петровича.
К н я з ь  А н д р е й, К н я з ь  Д м и т р и и, К н я з ь  И в а н -
     Шуйские, родственники Ивана Петровича.
К н я з ь  М с т и с л а в с к и й, К н я з ь  Х в о р о с т и н и н -
    ближние воеводы  (сторонники Шуйских)
К н я з ь  Ш а х о в с к о й, М и х а й л о  Г о л о в и н - сторонники
    Шуйских.
А и д р е й  П е т р о в и ч  Л у п - К л е ш н и н (бывший дядька царя
    Федора), К н я з ь  Т у р е н и н -  сторонники Годунова
К н я ж н а  М с т и с л а в с к а я, племянница кн. Ивана Петровича
    и невеста Шаховского.
В а с и л и с а  В о л о х о в а, сваха.
Б о г д а н  К у р ю к о в, И в а н  К р а с и л ь н и к о в,
    Г о л у б ь - о т е ц, Г о л у б ь - с ы н - московские гости,
    сторонники Шуйских
Ф е д ю к  С т а р к о в, дворецкий кн. Ивана Петровича.
Г у с л я р.
Ц а р с к и й  с т р е м я н н ы й.
С л у г а  Б о р и с а  Г о д у н о в а.
Г о н е ц  и з  с е л а  Т е ш л о в а.
Г о н е ц  и з  У г л и ч а.
Р а т н и к.
Б о я р е, б о я р ы н и, с е н н ы е  д е в у ш к и, с т о л ь н и к и,
    д ь я к и, п о п ы, м о н а х и, т о р г о в ы е  л ю д и,
    п о с а д с к и е, с т р е л ь ц ы, с л у г и, н и щ и е  и  н а р о д.

        Действие - в Москве, в конце XVI столетия.

             ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

   ДОМ КНЯЗЯ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ШУЙСКОГО

На левом конце сцены - стол, за которым сидят все Шуйские,
кроме Ивана Петровича и Василия Ивановича. Рядом с Шуйскими
Чудовский архимандрит, Благовещенский протопоп и некоторые
другие духовные лица. Несколько бояр также сидят за столом;
другие расхаживают, разговаривая, в глубине сцены. По правую
руку стоят купцы и люди разных сословий. Там же виден другой
стол с кубками и сулеями. За ним стоит, в ожидании, Старков,
дворецкий князя Ивана Петровича.

      А н д р е й  Ш у й с к и й
             (к духовным)
Да, да, отцы! На это дело крепко
Надеюсь я. Своей сестрой, царицей,
Сидит правитель Годунов. Он ею
Одной сильней всего боярства вместе;
Как вотчиной своею, помыкает
И Думою, и церковью Христовой,
И всей землей. Но только лишь удастся
Нам от сестры избавиться его -
Мы сладим с ним.

Ч у д о в с к и й  а р х и м а н д р и т
                Так князь Иван Петрович
Свое согласье дал?

      А н д р е й  Ш у й с к и й
                  Насилу дал!
Вишь, больно жаль ему царицы было:
Я в доме-де своем справляю свадьбу,
Племянницу за князя Шаховского,
Вишь, выдаю,- царицу же с царем
Я разлучу; у нас веселье будет,
У них же плач!

Б л а г о в е щ е н с к и й  п р о т о п о п
              Зело он мягкосерд.

      Д м и т р и й  Ш у и с к и й
Такой уж норов: в поле лютый зверь,
А снял доспех - и не узнаешь вовсе,
Другой стал человек.

       Г о л о в и н
                    А как же он
Согласье дал?

      А н д р е й  Ш у й с к и й
             Спасибо князь Василыо,
Он уломал его.

       Г о л о в и н
              Не жду я проку
От этого. По мне: уж если делать -
Так все иль ничего.

      А н д р е й  Ш у й с к и й
                  А что б ты сделал?

       Г о л о в и н
Попроще б сделал, да теперь, вишь, нам
Не время толковать об этом. Шш!
Вот он идет!

Входят Иван Петрович Шуйский с Василием Шуйским,
      который держит бумагу.

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
            Отцы! Князья! Бояре!
Бью вам челом - и вам, торговым людям!
Решился я. Нам доле Годунова
Терпеть нельзя. Мы, Шуйские, стоим
Со всей землей за старину, за церковь,
За доброе строенье на Руси,
Как повелось от предков; он же ставит
Всю Русь вверх дном. Нет, не бывать тому!
Он - или мы! Читай, Василь Иваныч!

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
              (читает)
"Великому всея Русии князю,
Царю и самодержцу, государю
Феодору Иванычу - от всех
Святителей, князей, бояр, попов,
Всех воинских людей и всех торговых,
От всей земли: царь, смилуйся над нами!
Твоя царица, родом Годунова,
Неплодна есть, а братец твой, Димитрий
Иванович, недугом одержим
Падучиим. И если б, волей божьей,
Ты, государь, преставился, то мог бы
Твой род пресечься и земля в сиротство
Могла бы впасть. И ты, царь-государь,
Нас пожалей, не дай остаться пусту
Отцовскому престолу твоему:
Наследия и чадородья ради,
Ты новый брак прими, великий царь,
Возьми себе в царицы (имярек)..."

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
Мы имя впишем после; со владыкой
Решим, кого нам указать. Читай!

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
         (продолжает)
"Неплодную ж царицу отпусти,
Царь-государь, во иноческий чин,
Как то твой дед покойный учинил,
Великий князь Василий Иоанныч.
И в том тебе мы, целою землею,
От всей Руси, соборне бьем челом
И руки наши прилагаем".

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
          (к боярам.)
                       Все ли
Согласны подписаться?

      Б о я р е
                   Все согласны!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
         (к духовным)
А вы, отцы?

Б л а г о в е щ е н с к и й  п р о т о п о п
           Святой владыко нас
Благословил тебе дать руки.

Ч у д о в с к и й  а р х и м а н д р и т
                           Полно
Христову церковь Годунову доле
Насиловать!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
           (к купцам)
           А вы?
      К у п ц ы
                Князь-государь,
Уж нам ли за тобою не идти!
От Годунова нам накладной всех
С тех пор, как он дал льготы англичанам!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
          (берет перо)
Прости ж мне бог, что я для блага всех
Грех на душу беру!

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
                 И полно, дядя!
Какой тут грех? Не по вражде к Ирине
Ты на нее идешь, но чтоб упрочить
Престол Руси!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
             Я на нее иду,
Чтобы сломить Бориса Годунова,-
И сам себя морочить не хочу!
Мой путь не прям.

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
                Помилуй! Что Ирине
В мирском величье? Супротив блаженства
Небесного все прах и суета!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
Я говорю тебе, мой путь не прям -
Но пятиться не стану. Лучше пусть
Безвинная царица пропадает,
Чем вся земля!
        (Подписывается.)
             Прикладывайте руки!

Все начинают подписываться. Кн. Иван Петрович отходит в
    сторону. К нему подходит кн. Шаховской.

      Ш а х о в с к о й
Князь-государь, когда же мне позволишь
С невестою увидеться?

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                     Тебе
Одна забота только о невесте?
Не терпится? Пожди, она сойдет
Тебя с другими потчевать.

      Ш а х о в с к о й
                        Ты, князь,
Ведь при других мне только и даешь
С ней видеться.

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
              А ты б хотел один?
Ты молод, князь, а я держуся крепко
Обычая. Им цело государство,
Им - и семья.

      Ш а х о в с к о й
             Обычая ль тогда
Держался ты, когда сидел во Пскове,
Тебя ж хотел Замойский извести,
А ты его, в лукавстве уличив,
Как честного, на поле звал с собою?

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
Не красная был девица Замойский,
Я ж не жених. Глаз на глаз со врагом
Быть не зазор.

  Шаховской  отходит. Подходит Головин.

      Г о л о в и н
      (вполголоса)
              Когда б ты захотел,
Князь-государь, короче б можно дело
И лучше кончить. Углицкие люди
Ко Дмитрию Ивановичу мыслят.

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
Ну, что же в том?

      Г о л о в и н
                 А на Москве толкуют,
Что Федор-царь и плотью слаб и духом;
Так если б ты...

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                Михайло Головин,
Остерегись, чтоб я не догадался,
Куда ты гнешь.

      Г о л о в и н
              Князь-государь...

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                               Я мимо
Ушей теперь намек твой пропускаю,
Но если ты его мне повторишь,
Как свят господь, я выдам головою
Тебя царю!

Входит княжна Мстиславская в большом наряде; за ней
две девушки и Волохова с подносом, на котором чары.
        Все кланяются княжне в пояс.

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
             (тихо Головину)
         Нашел кого поднять
На прирожденного на государя!
Да он себя на мелкие куски
Даст искрошить скорей. Брось дурь!

      Г о л о в и н
                                  Кабы
Он только захотел...

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
                   Кабы! Кабы
У бабушки бородушка была,
Так был бы дедушка.

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                   Ну, гости дорогие,
Теперь из рук племянницы моей
Примайте чары!

Волохова передает поднос княжне, которая обносит
        гостей с поклонами.

      Ш а х о в с к о й
   (Ко Мстиславской шепотом,
     принимая от нее чару)
              Скоро ли поволишь
Мне свидеться с тобою?
     Княжна отворачивается.

      В о л о х о в а
    (шепотом Шаховскому)
                      Завтра ночью,
В садовую калитку!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
           (подымая кубок,
       который поднес ему Старков)
                   Наперед
Во здравье пьем царя и государя
Феодора Иваныча! Пусть много
Он лет царит над нами!

       В с е
                       Много лет
Царю и государю!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                А затем
Пью ваше здравье!

      Кн. Х в о р о с т и н и н
                 Князь Иван Петрович!
Ты нам щитом был долго от Литвы -
Будь нам теперь щитом от Годунова!

Б л а г о в е щ е н с к и й  п р о т о п о п
Благослови тебя всевышний царь
Святую церковь нашу отстоять!

Ч у д о в с к и й  а р х и м а н д р и т
И сокрушить Навуходоносора!

      К у п ц ы
Князь-государь! Ты нам - что твердый Кремль,
А мы с тобой в огонь и в воду!

      Кн. Х в о р о с т и н и н
                              Князь,
Теперь дозволь про молодых нам выпить,
Про жениха с невестой!

      В с е
                      Много лет!
      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
Благодарю вас, гости дорогие,
Благодарю! Она хотя мне только
Племянница, но та же дочь. Княжна!
И ты, Григорий! Кланяйтеся, дети!

      В с е
     (пьют)
Во здравье удалому жениху
И дорогой невесте!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                Всем спасибо!
        (Ко Мстиславской)
Теперь ступай, Наташа. Непривычна
Ты, дитятко, еще казаться в люди,
Вишь, раскраснелась, словно маков цвет.
   (Целует ее в голову.)
Ступай себе!
  Княжна, Волохова и девушки уходят.

      В о л о х о в а
   (уходя, к Шаховскому)
           Смотри же, не забудь:
В садовую калитку! Да гостинчик
Мне принеси, смотри же!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
                      Медлить нам
Теперь нельзя. Пусть тотчас ко владыке
Идет наш лист, а там по всей Москве!

      В а с и л и й  Ш у й с к и й
Не проболтаться, боже сохрани!

      В с е
Избави бог!

      Кн. И в а н  П е т р о в и ч
           Простите ж, государи,
Простите все! Владыко даст нам знать,
Когда к царю сбираться с челобитьем!
        Все расходятся.
Мой путь не прям. Сегодня понял я,
Что чистым тот не может оставаться,
Кто борется с лукавством. Правды с кривдой
Бой неравен; а с непривычки трудно
Кривить душой! Счастлив, кто в чистом поле
Перед врагом стоит лицом к лицу!
Вокруг него и гром, и дым, и сеча,
А на душе спокойно и легко!
Мне ж на душу легло тяжелым камнем,
Что ныне я не право совершил.
Но, видит бог, нам все пути иные
Заграждены. На Федора опоры
Нет никакой! Он - словно мягкий воск
В руках того, кто им владеть умеет.
Не он царит - под шурином его
Стеня, давно земля защиты просит,
От нас одних спасенья ждет она!
Да будет же - нет выбора иного -
Неправдою неправда сражена
И да падут на совесть Годунова
Мой вольный грех и вольная вина!
          (Уходит.)

      С т а р к о в
    (глядя ему вслед)
Неправда за неправду! Ну, добро!
Так и меня уж не вини, боярин,
Что пред тобой неправду учиню я
Да на тебя всю правду донесу!
ПАЛАТА В ЦАРСКОМ ТЕРЕМЕ

Годунов, в раздумье, сидит у стола. Близ него стоят Луп-
Клешнин и князь Typeнин. У двери дожидается Старков.

      К л е ш н и н
      (к Старкову)
И ты во всем свидетельствовать будешь?

      С т а р к о в
Во всем, во всем, боярин! Хоть сейчас
Поставь меня лицом к царю!

      К л е ш н и н
                          Добро!
Ступай себе, голубчик, с нас довольно!

       Старков уходит.
       (К  Годунову.)
Что? Каково? Сестру, мол, в монастырь,
А брата побоку! И со владыкой
Идут к царю!

      Г о д у н о в
       (в раздумье)
            Семь лет прошло с тех пор,
Как царь Иван преставился. И ныне,
Когда удара я не отведу,
Земли едва окрепшее строенье,
Все, что для царства сделать я успел,-
Все рушится - и снова станем мы,
Где были в ночь, когда Иван Васильич
Преставился.

      К л е ш н и н
            Подкопы с двух сторон
Они ведут. Там, в Угличе, с Нагими
Спознался их сторонник Головин,
А здесь царя с царицею разводят.
Не тут, так там; коль не мытьем удастся,
Так катаньем!

      Т у р е н и н
       (к Годунову)
            Боярин, не давай
Им с челобитием идти к царю!
Его ты знаешь; супротив попов,
Пожалуй, он не устоит.

      К л е ш н и н
                    Пожалуй!
Рассчитывать нельзя. Покойный царь
Пономарем его недаром звал.
Эх, батюшка ты наш, Иван Васильич!
Когда б ты здравствовал, уж как бы ты
И Шуйских и Нагих поуспокоил!

      Г о д у н о в
Из Углича к нам не было вестей?

      К л е ш н и н
Не получал. Пусть только Битяговский
Ту грамоту пришлет, что Головин
Писал к Нагим, уж мы скрутили б Шуйских!

      Т у р е н и н
А если он сам от себя ворует?

      К л е ш н и н
Нам нет нужды! С той грамотой они
У нас в руках.

      Т у р е н и н
             Твоими бы устами
Пришлося мед пить. У меня ж со князем
Иван Петровичем старинный счет:
Когда во Пскове с голоду мы мерли,
А день и ночь нас осыпали ядра
Каленые, я, в жалости души
И не хотя сидельцев погубленья,
Дал им совет зачать переговоры
С Батуром-королем. Но князь Иван
На шею мне велел накинуть петлю
И только по упросу богомольцев
Помиловал. Я не забыл того
И вотчины свои теперь бы отдал,
Чтобы на нем веревку увидать!

      К л е ш н и н
Ему б к лицу! С купцом, со смердом ласков,
А с нами горд. Эх, грамоту б добыть!

      Т у р е н и н
      (к Годунову)
Твоя судьба висит на волоске -
Тебе решиться надо!

      Г о д у н о в
        (вставая)
                  Я решился.

      Т у р е н и н
На что?

      Г о д у н о в
     На мир.

Т у р е н и н  и  К л е ш н и н
         (вместе)
              Как? С Шуйскими на мир?

      Г о д у н о в
Мы завтра же друзьями учинимся.

      Т у р е н и н
Врагам своим ты хочешь уступить?
Ты согласишься поделиться с ними
Своею властью?

      К л е ш н и н
              Батюшка, дозволь
Тебе сказать: ты не с ума ли спятил?
Ведь ты козла в свой пустишь огород!

      Г о д у н о в
Когда, шумя, в морскую бурю волны
Грозят корабль со грузом поглотить,
Безумен тот, кто из своих сокровищ
Не бросит часть, чтоб целое спасти.
Часть прав моих в пучину я бросаю,
Но мой корабль от гибели спасаю!

      К л е ш н и н
А как сойдешься с ними ты? С повинной
К ним, что ль, пойдешь? Аль их к себе
                                попросишь?
Кто мир устроит между вас?

      Г о д у н о в
                          Сам царь.
  Стольник отворяет дверь.

      Т у р е н и н
А вот и царь!

Входит царь Федор. За ним стремянный.

      Ф е д о р
            Стремянный! Отчего
Конь подо мной вздыбился?

      С т р е м я н н ы й
                         Государь,
Ты, вишь, в мошну за деньгами полез
Для нищего, конь подался вперед,
Ты ж дернул за поводья, конь с испугу
И стал дыбиться.

      Ф е д о р
               Самого меня
Он испугал. Стремянный, не давать
Ему овса! Пусть сено ест одно!

      К л е ш н и н
А я бы, царь, стремянного приструнил,
Чтоб милости твоей таких не смел
Он бешеных давать коней!

      С т р е м я н н ы й
                       Помилуй,
Какой же бешеный он конь? Ему
Лет двадцать пять. На нем покойный царь
Еще езжал.

      Ф е д о р
          Я, впрочем, может быть,
Сам виноват. Я слишком сильно стиснул
Ему бока. Ты говоришь, с испугу
Вздыбился он?

      С т р е м я н н ы й
              С испугу, государь!

      Ф е д о р
Ну, так и быть, уж я его прощу;
Но ездить я на нем не буду боле.
В табун его! И полный корм ему
Давать по смерть!

Из другой двери входит царица Ирина.
                 Аринушка, здорово!

       И р и н а
Здорово, свет! Никак, ты уморился?

      Ф е д о р
Да, да,устал. От самого Андронья
Все ехал рысью. Здесь же, у крыльца,
Конь захотел меня сшибить, да я
Дал знать себя! Бока ему как стиснул,
Так он и стих. Аринушка, я чаю,
Обед готов?

       И р и н а
           Готов, свет-государь,
Покушай на здоровье!

      Ф е д о р
                Как же, как же!
Сейчас пойдем обедать. Я от этой
Езды совсем проголодался. Славно
Трезвонят у Андронья. Я хочу
Послать за тем пономарем, чтоб он
Мне показал, как он трезвонит... Ну,
Аринушка, какую у Андронья
Красавицу я видел! Знаешь кто?
Мстиславская! Она пришлася Шуйским
Племянницей. Видал ее ты, шурин?

      Г о д у н о в
Нет, государь; мы с Шуйскими давно уж
Не видимся.

      Ф е д о р
           Жаль, шурин, очень жаль!..
Высокая, и стройная такая,
И белая!

      И р и н а
       Да  у тебя уж, Федор,
Зазнобы нет ли к ней?

      Ф е д о р
                    И брови, знаешь,
Какие у нее!

       И р и н а
           Да ты и впрямь
Уж много говоришь о ней!

      Ф е д о р
      (лукаво)
                       А что ж,
Аринушка? Ведь я еще не стар,
Ведь я еще понравиться могу!

       И р и н а
Стыдись, она невеста!

      Ф е д о р
                        Да, она
Посватана за Шаховского. Шурин,
Ты Шаховского знаешь, князь Григорья;

      Г о д у н о в
Знавал когда-то, царь, но он ведь ныне
Сторонник Шуйских.

      Ф е д о р
                     Шурин, даже грустно
Мне слышать это: тот сторонник Шуйских,
А этот твой! Когда ж я доживу,
Что вместе все одной Руси лишь будут
Сторонники?

      Г о д у н о в
          Я рад бы, государь,
За мной не стало б дело, если б знал я,
Как помириться?

      Ф е д о р
               Право, шурин? Право?
Зачем же ты мне прежде не сказал?
Я помирю вас! Завтра же тебя
Я с князь Иван Петровичем сведу!

      Г о д у н о в
Царь, я готов, но, кажется...

      Ф е д о р
                            Ни-ни!
Ты этого, Борис, не разумеешь!
Ты ведай там, как знаешь, государство,
Ты в том горазд, а здесь я больше смыслю,
Здесь надо ведать сердце человека!..
Я завтра ж помирю вас. А теперь
Пойдем к столу.
(Направляется к двери и останавливается.)
              Аринушка, послушай:
А ведь Мстиславская-то на меня
Смотрела в церкви!

       И р и н а
                  Что ж мне делать, Федор,
Такая, видно,горькая уж доля
Мне выпала!

      Ф е д о р
    (обнимая ее)
           Родимая моя!
Бесценная! Я пошутил с тобою!
Да есть ли в целом мире кто-нибудь,
Кого б ты краше не была? Пойдем же,
Пойдем к столу, а то обед простынет!
         (Уходит.)
Ирина следует за ним. Годунов, Клешнин и Туренин идут за обоими.

      К л е ш н и н
    (к Годунову, уходя)
Миришься ты? В товарищи возьмешь ты
Исконного, заклятого врага?

      Т у р е н и н
Того, кем ты всех боле ненавидим?
А после что ж?

      Г о д у н о в
              А после - мы увидим!
          Уходят.

                     ПРОЛОГ. АМАЛЬТЕЯ, "ДЖЕЙ-СТАНЦИЯ"

     Амальтея, пятый и ближайший спутник  Юпитера,  делает  полный  оборот
вокруг  своей  оси  примерно  за  тридцать  пять  часов.  Кроме  того,  за
двенадцать часов она делает полный оборот вокруг Юпитера.  Поэтому  Юпитер
выползает из-за близкого горизонта через  каждые  тринадцать  с  половиной
часов.
     Восход Юпитера - это очень красиво. Только нужно заранее подняться  в
лифте до самого верхнего этажа под прозрачный спектролитовый колпак.
     Когда глаза привыкнут к темноте, видна обледенелая равнина,  уходящая
горбом к скалистому хребту на горизонте. Небо черное, и на  нем  множество
ярких немигающих звезд. От  звездного  блеска  на  равнине  лежат  неясные
отсветы, а скалистый хребет кажется  глубокой  черной  тенью  на  звездном
небе.  Если  присмотреться,  можно  различить  даже  очертания   отдельных
зазубренных пиков.
     Бывает, что низко над хребтом  висит  пятнистый  серп  Ганимеда,  или
серебряный диск Каллисто, или они оба, хотя  это  бывает  довольно  редко.
Тогда от пиков по мерцающему льду через всю равнину тянутся  ровные  серые
тени. А когда над горизонтом Солнце - круглое пятнышко слепящего  пламени,
равнина голубеет, тени становятся черными и на льду видна каждая  трещина.
Угольные кляксы на поле ракетодрома похожи на  огромные,  затянутые  льдом
лужи. Это вызывает теплые полузабытые ассоциации,  и  хочется  сбегать  на
поле и пройтись по тонкой  ледяной  корочке,  чтобы  посмотреть,  как  она
хрустнет под магнитным башмаком и по  ней  побегут  морщинки,  похожие  на
пенки в горячем молоке, только темные.
     Но все это можно увидеть не только на Амальтее.
     По-настоящему красиво становится  тогда,  когда  восходит  Юпитер.  И
восход Юпитера по-настоящему красив только  на  Амальтее.  И  он  особенно
красив, когда Юпитер встает, догоняя  Солнце.  Сначала  за  пиками  хребта
разгорается зеленое зарево - экзосфера гигантской планеты. Оно разгорается
все ярче, медленно подбираясь к Солнцу, и одну за другой гасит  звезды  на
черном небе. И вдруг оно наползает на Солнце. Очень  важно  не  пропустить
этот момент. Зеленое зарево экзосферы  мгновенно,  словно  по  волшебству,
становится кроваво-красным.  Всегда  ждешь  этого  момента,  и  всегда  он
наступает  внезапно.  Солнце  становится  красным,   и   ледяная   равнина
становится красной, и на  круглой  башенке  пеленгатора  на  краю  равнины
вспыхивают кровавые блики. Даже  тени  пиков  становятся  розовыми.  Затем
красное постепенно темнеет, становится бурым, и наконец  из-за  скалистого
хребта на близком горизонте вылезает  огромный  коричневый  горб  Юпитера.
Солнце все еще видно, и оно все еще красное,  как  раскаленное  железо,  -
ровный вишневый диск на буром фоне.
     Почему-то считается, что бурый цвет - это некрасиво. Так считает тот,
кто никогда не видел бурого зарева на полнеба и четкого красного диска  на
нем.  Потом  диск  исчезает.  Остается  только  Юпитер,  огромный,  бурый,
косматый, он долго выбирается из-за горизонта, словно распухая, и занимает
четверть неба. Его пересекают наискось черные и зеленые  полосы  аммиачных
облаков, и иногда на нем появляются и сейчас же исчезают  крошечные  белые
точки - так выглядят с Амальтеи экзосферные протуберанцы.
     К сожалению, досмотреть восход до конца удается редко. Слишком  долго
выползает Юпитер, и надо идти  работать.  Во  время  наблюдений,  конечно,
можно проследить полный восход,  но  во  время  наблюдений  думаешь  не  о
красоте...
     Директор "Джей-станции" поглядел на часы. Сегодня красивый восход,  и
скоро он будет еще красивее, но пора спускаться вниз и думать, что  делать
дальше.
     В тени скал шевельнулся и начал медленно  разворачиваться  решетчатый
скелет Большой Антенны. Радиооптики  приступили  к  наблюдениям.  Голодные
радиооптики...
     Директор в последний раз взглянул на бурый размытый купол  Юпитера  и
подумал, что хорошо бы поймать момент,  когда  над  горизонтом  висят  все
четыре больших спутника - красноватая Ио, Европа, Ганимед  и  Каллисто,  а
сам Юпитер в первой четверти наполовину оранжевый, наполовину бурый. Потом
он подумал, что никогда не видел захода. Это  тоже  должно  быть  красиво:
медленно гаснет зарево экзосферы, и одна за  другой  вспыхивают  звезды  в
чернеющем небе, как алмазные иглы на бархате. Но обычно время захода - это
разгар рабочего дня.
     Директор  вошел  в  лифт   и   спустился   в   самый   нижний   этаж.
Планетологическая станция на Амальтее представляла собой научный городок в
несколько горизонтов, вырубленный в толще льда и  залитый  металлопластом.
Здесь жили, и работали, и учились, и строили  около  шестидесяти  человек.
Пятьдесят шесть молодых мужчин  и  женщин,  отличных  ребят  и  девушек  с
отличным аппетитом.
     Директор заглянул в спортивные залы,  но  там  уже  никого  не  было,
только кто-то плескался в шаровом бассейне и  звенело  эхо  под  потолком.
Директор пошел дальше, неторопливо переставляя ноги  в  тяжелых  магнитных
башмаках. На Амальтее почти не было тяжести, и это было крайне неудобно. В
конце концов, конечно, привыкаешь, но первое  время  кажется,  будто  тело
надуто водородом и так  и  норовит  выскочить  из  магнитных  башмаков.  И
особенно трудно привыкнуть спать.
     Прошли двое астрофизиков с мокрыми после душа волосами, поздоровались
и  торопливо  прошли  дальше,  к  лифтам.  У  одного   астрофизика   было,
по-видимому, что-то не в порядке  с  магнитными  подковами  -  он  неловко
подпрыгивал и раскачивался на ходу. Директор свернул в  столовую.  Человек
пятнадцать завтракали.
     Повар дядя Валнога, он  же  инженер-гастроном  станции,  развозил  на
тележке завтраки. Он был мрачен. Он вообще человек довольно сумрачный,  но
в последние дни он был мрачен. Он мрачен с того  самого  неприятного  дня,
когда  с  Каллисто,  четвертого  спутника,  радировали  о   катастрофе   с
продовольствием. Продовольственный склад на Каллисто погиб от грибка.  Это
случалось и раньше, но теперь продовольствие погибло целиком, до последней
галеты, и хлорелловые плантации погибли тоже.
     На Каллисто очень трудно работать. В отличие от Амальтеи, на Каллисто
существует биосфера, и там до сих пор не  найдены  средства  предотвратить
проникновение грибка в жилые  отсеки.  Это  очень  интересный  грибок.  Он
проникает через любые стены и пожирает все  съедобное  -  хлеб,  консервы,
сахар. Хлореллу  он  пожирает  с  особой  жадностью.  Иногда  он  поражает
человека, но это совсем не опасно. Сначала этого очень  боялись,  и  самые
смелые менялись в лице, обнаружив на коже  характерный  немного  скользкий
налет. Но грибки не причиняли живому организму ни боли, ни вреда. Говорили
даже,  что  они  действуют  как  тонизирующее.  Зато  продовольствие   они
уничтожают в два счета.
     - Дядя Валнога! - окликнул кто-то. - На обед тоже будут галеты?
     Директор не успел заметить, кто окликнул, потому что все завтракавшие
повернули лица к дяде Валноге и перестали жевать.  Славные  молодые  лица,
почти все загорелые до черноты. И уже немного  осунувшиеся.  Или  это  так
кажется?
     - В обед вы получите суп, - сказал дядя Валнога.
     - Здорово! - сказал кто-то, и опять директор не заметил кто.
     Он подошел к ближайшему  столику  и  сел.  Валнога  подкатил  к  нему
тележку, и  директор  взял  свой  завтрак  -  тарелку  с  двумя  галетами,
полплитки шоколада и стеклянную грушу с чаем. Он сделал это  очень  ловко,
но все-таки толстые белые галеты подпрыгнули и повисли в воздухе. Груша  с
чаем осталась стоять - она имела магнитный ободок вокруг донышка. Директор
поймал одну из галет, откусил и взялся за грушу. Чай остыл.
     - Суп, - сказал Валнога. Он  говорил  негромко,  обращаясь  только  к
директору. - Вы можете себе представить, что это  за  суп.  А  они  небось
думают, что я им подам куриный бульон. - Он оттолкнул  тележку  и  сел  за
столик. Он  смотрел,  как  тележка  катится  в  проходе  все  медленнее  и
медленнее. - А куриный суп, между прочим, кушают на Каллисто.
     - Вряд ли, - сказал директор рассеянно.
     - Ну как же вряд ли! - сказал Валнога. - Я  им  отдал  сто  семьдесят
банок. Больше половины нашего резерва.
     - Остаток резерва мы уже съели?
     - Конечно, съели, - сказал Валнога.
     - Значит, и они уже съели, - сказал директор, разгрызая галету.  -  У
них народу вдвое больше, чем у нас.
     "Врешь ты, дядя  Валнога,  -  подумал  он.  -  Я  тебя  хорошо  знаю,
инженер-гастроном. Банок двадцать ты еще припрятал для больных и прочего".
     Валнога вздохнул и спросил:
     - Чай у вас не остыл?
     - Нет, спасибо.
     - А хлорелла на Каллисто не прививается, -  сказал  Валнога  и  опять
вздохнул. - Опять они радировали, просили еще килограммов десять закваски.
Сообщили, что выслали планетолет.
     - Что ж, надо дать.
     - Дать! - сказал дядя Валнога. - Конечно, надо дать. Только  хлореллы
у меня не сто тонн, и ей тоже  надо  дать  подрасти...  Я  вам,  наверное,
аппетит порчу, а?
     - Ничего, - сказал директор. У него вообще не было аппетита.
     - Довольно! - сказал кто-то.
     Директор  поднял  голову  и  сразу  увидел  растерянное  лицо   Зойки
Ивановой. Рядом с ней сидел ядерник Козлов. Они всегда сидели рядом.
     - Довольно, слышишь? - сказал Козлов со злостью.
     Зойка покраснела и наклонила голову. Ей было  очень  неловко,  потому
что все смотрели на них.
     - Ты мне подсунула свою галету вчера, - сказал Козлов. -  Сегодня  ты
опять подсовываешь мне свою несчастную галету.
     Зойка молчала. Она чуть не плакала от смущения.
     -  Не  ори  на  нее,  Козел!  -  гаркнул  с  другого  конца  столовой
атмосферный физик Потапов. - Зоенька, ну что ты его подкармливаешь,  этого
зверя! Дай лучше галету мне, я съем. Я даже не буду на тебя орать.
     - Нет, правда, - сказал Козлов уже спокойнее. - Я и так  здоровый,  а
ей надо есть больше моего.
     - Неправда, Валя, - сказала Зойка, не поднимая головы.
     Кто-то сказал:
     - Чайку еще можно, дядя Валнога?
     Валнога поднялся. Потапов позвал через всю столовую:
     - Эй, Грегор, после работы сыграем?
     - Сыграем, - сказал Грегор.
     - Снова будешь бит, Вадимчик, - сказал кто-то.
     - На моей стороне закон вероятностей! - заявил Потапов.
     Все засмеялись.
     В столовую просунулась сердитая физиономия.
     - Потапов здесь? Вадька, буря на Джупе!
     - Ну! - сказал Потапов и  вскочил.  И  другие  атмосферники  поспешно
поднялись из-за стола.
     Физиономия исчезла и вдруг появилась снова:
     - Галеты мне захвати, слышишь?
     - Если Валнога даст,  -  сказал  Потапов  вдогонку.  Он  поглядел  на
Валногу.
     - Почему не дать? -  сказал  дядя  Валнога.  -  Стеценко  Константин,
двести граммов галет и пятьдесят граммов шоколада...
     Директор встал, вытирая рот бумажной салфеткой. Козлов сказал:
     - Товарищ директор, как там с "Тахмасибом"?
     Все замолчали и повернули лица к директору. Молодые  загорелые  лица,
уже немного осунувшиеся. Директор ответил:
     - Пока никак.
     Он медленно прошел по проходу между столиками и направился к  себе  в
кабинет. Вся беда в том, что на Каллисто не вовремя  началась  "консервная
эпидемия". Пока это еще не настоящий голод. Амальтея еще может делиться  с
Каллисто   хлореллой   и   галетами.   Но   если   Быков   не   придет   с
продовольствием... Быков уже где-то  близко.  Его  уже  запеленговали,  но
затем он замолчал и молчит вот уже шестьдесят  часов.  Нужно  будет  снова
сократить рационы, подумал директор. Здесь всякое может  случиться,  а  до
базы на Марсе не близко. Здесь всякое бывает. Бывает,  что  планетолеты  с
Земли и  с  Марса  пропадают.  Это  случается  редко,  не  чаще  грибковых
эпидемий.  Но  очень  плохо,  что  это  все-таки  случается.  За  миллиард
километров от Земли это хуже десяти эпидемий. Это голод. Может  быть,  это
гибель.

 

    

                           1. БОЙ ИСПОЛИНОВ

     Оно  остановилось  на   поверхности  мутного  стремительного  потока,
погрузившись туловищем в  воду и выставив уродливую морду с лопатообразным
носом,  широкими отверстиями вместо ушей и  огромными круглыми глазами,  в
которых мелькали искорки дикого страха.
     Этот страх был  вполне основателен:  над ним в  воздухе кружились два
других чудовища, еще надеявшихся схватить ускользавшую от них добычу.
     Но оно уже заметило густую заросль у  ближайшего берега,  по высоте и
густоте далеко превосходящую все те удобства,  которыми оно пользовалось в
своем прежнем убежище,  выше по  течению реки.  Ловко взмахнув плавниками,
оно юркнуло в темную чащу, спасаясь от преследования врагов.
     Время  от   времени  над  рекою  пролетал  гигантский  ящер.   Голова
скрывшегося  удивленно  поворачивалась  на   гибкой  колоннообразной  шее,
взвивалась на высоту трех-пяти метров, зорко следила за полетом незнакомца
и затем, плавно покачиваясь, погружалась в теплую воду.
     Вода  здесь  была  прозрачна,  так  как  быстрое  течение  потока  не
позволяло ей  застаиваться у  берегов.  Поток имел пятнадцать километров в
ширину.  Противоположная сторона была  так  далеко,  что  казалась ровной,
низкой зеленой полоской,  хотя  на  самом деле  была  покрыта мощным лесом
высочайших хвощей и папоротников.
     Ближайший  берег,  на  расстоянии  трех-четырех  километров от  реки,
внезапно  круто  подымался вверх  цепью  отвесных  гор,  увенчанных голыми
ярко-красными утесами.
     А   между   скалами   и   водой   приютилась  роща   саговых   пальм,
раскачивающихся и  грузно  склонявшихся при  каждом  сильном порыве ветра,
точно по ним проезжала исполинская колесница.
     Местами на  вершинах утесов  сидели странные птицеподобные существа с
длинными клювами, снабженными частыми, острыми зубами.
     Вот  одно  из  них  оторвалось от  скалы  и  полетело вдоль  реки  по
направлению к  морю.  Его крылья -  шести метров в  размахе -  казались не
птичьими,  а  скорее крыльями мифического дракона.  На концах их виднелись
сильные когти, а лапы напоминали конечности ящеров.
     Чудовище,  лежащее  в  заросли,  вновь  вытянуло  шею,  поглядывая на
странную птицу с некоторым любопытством,  но на это раз,  по-видимому, без
страха.
     Поднявшись  на  высоту  около  двадцати  метров,  птица  метнулась  в
сторону,  точно  собираясь  направиться  к  противоположному берегу  и  не
замечая  покоившейся  над  зарослью  головы.   Но  вдруг,   издав  резкий,
пронзительный крик,  она в одно мгновение сомкнула крылья и камнем упала в
заросли на беспечно выглядывавшую из них голову рептилии.
     Как ни стремительна была эта неожиданная атака, - в лапы хищной птицы
попали лишь грязь да тина, фонтаном поднявшиеся на том месте, куда исчезла
голова  и  тело  пресмыкающегося.  В  это  же  мгновенье  случилось  нечто
неожиданное.  По  меньшей  мере  на  тридцать  метров  кругом  вскипела  и
забурлила вода.
     Но  огромная птица-ящерица была слишком взбешена,  чтобы заметить это
явление,  или,  может быть, недостаточно прозорлива, чтобы его понять. Она
вновь  поднялась вверх.  Поскрипывая зубами  и  яростно сжимая когти,  она
стала  описывать над  зарослью широкие,  низкие  круги  в  ожидании нового
появления намеченной жертвы.
     Однако то,  что случилось,  превзошло все ее ожидания и оказалось для
нее роковым.
     Вода в  заросли заволновалась так  сильно,  точно в  глубине началось
вулканическое извержение.  Внезапно в  одном  месте  образовалась глубокая
воронка. Из середины ее быстро поднялась вверх зеленая гладкая колонна.
     Казалось, что на поверхности реки чудесным образом выросла пальма. На
самом же деле это была длинная шея все той же чудовищной рептилии.  Голова
ее на этот раз была запрокинута назад,  глаза злобно сверкали,  в  зиявшей
пасти обнажились ряды ровных, сточенных зубов.
     И  прежде,  чем ослепленная яростью птица успела метнуться в сторону,
рептилия ловко сомкнула челюсти на ее крыле и  так же быстро увлекла ее за
собой в пучину.
     Борьба продолжалась в  глубине еще  несколько мгновений.  Но  вот  от
места  сражения  во  все  стороны  побежали  мелкие,  частые  волны,  пена
окрасилась в лимонно-желтый цвет, и вслед за тем на поверхности показалось
тело хищной птицы с помятыми, поломанными крыльями, свернутой шеей и слабо
вздрагивающими лапами.
     Голова  рептилии  также  высунулась  вновь,  безучастно поглядывая на
побежденного противника.  Тело птицы не привлекало чудовища,  так как, при
всей своей величине и мощи,  оно питалось лишь сочными травами и мясистыми
водорослями.
     Между тем,  в ожидании исхода  сражения,  вокруг  заросли  столпились
сотни разных гадов - полурыб,  полукрокодилов. Хищно насторожившись, они с
нетерпением ждали конца.  Они знали,  что,  кто бы не победил,  на их долю
выпадет богатая добыча.
     Пораженная птица еще билась на воде в  предсмертных судорогах,  когда
они  набросились на  нее  и  в  одно мгновенье разорвали на  клочки.  Одни
удовольствовались кусочками крыла или хвоста,  другие полакомились лапами,
но  наиболее  ожесточенная борьба  разгорелась  из-за  туловища  птицы.  В
ожесточенной схватке несколько гадов  закусали друг  друга насмерть и  тем
доставили новую пищу остальным.
     Птицы,   сидевшие  на  вершинах  прибрежных  утесов,   не  оставались
безучастными зрителями сражения.  Они  кружились над  красными  скалами  и
издавали резкие, пронзительные звуки, выказывая большое волнение.
     Когда они заметили, что рептилия вышла победительницей из борьбы, они
вереницей направились к  заросли,  вновь и вновь возвращаясь к тому месту,
где над трупом птицы толпились хищные гады.  Время от времени некоторые из
них  стремительно падали  вниз,  поражая  длинным острым  клювом  в  глаза
наиболее неосторожных амфибий.
     Рептилии  стало,  наконец,  неприятно соседство беспокойных хищников.
Она вновь исчезла под водой, и на поверхности появилась пенящаяся борозда,
от которой расходились такие сильные волны,  точно здесь только что прошел
огромный  океанский  пароход.   Очаг   этого  страшного  волнения  заметно
продвигался по направлению к  берегу.  И чем мельче становилась вода,  тем
крупнее были волны и больше было брызг и пены.
     У самого берега волнение прекратилось, и из воды показалась лошадиная
морда, затем длинная шея и, наконец, все туловище колоссальной рептилии.
     Туловище этого удивительного существа превышало величину современного
слона в  три-четыре  раза.  Его  поддерживали,  наподобие  колонн,  четыре
толстых  коротких  лапы.  Тонкая  шея  имела  более  семи метров в длину и
кончалась удлиненной головой,  которая,  по сравнению с общей массой тела,
была совсем ничтожных размеров. Она казалась ненужным придатком или скорей
легким украшением тела и,  по-видимому,  играла  в  жизни  пресмыкающегося
самую  последнюю  роль.  Но  тем более позаботилась природа о совершенстве
хвоста,  имевшего около двадцати метров в длину. Он был толстый, как ствол
столетнего дуба у основания,  и постепенно утончался, кончаясь тонким, как
игла острием.
     Несколько минут колосс (это  был  один из  динозавров,  известный под
именем диплодока) стоял на берегу неподвижно.  Затем вопросительно вытянул
шею   вперед,   понюхал  воздух  и   отщипнул  несколько  листьев  сочного
папоротника.
     Место пришлось ему по вкусу. Тут было просторно и тепло на солнышке.
     Но долго оставаться на открытой площади было небезопасно. И потому он
медленно направился к пальмовой чаще, видневшейся неподалеку.
     Тащить огромный хвост было нелегким делом,  тем более, что кончик его
пришлось подобрать повыше, чтобы его не откусил случайно какой-либо мелкий
хищник.   Поэтому  диплодок  продвигался  чрезвычайно  тихо,   все   время
оглядываясь, принюхиваясь и прислушиваясь к шумам.
     В  тени  гигантских древовидных папоротников можно было  отдохнуть и,
наклонив  шею,  спрятаться от  врагов.  Досаждали  лишь  тучи  москитов  и
назойливых мух,  пытавшихся отложить яички в его мягкой коже.  Он старался
смахивать их с  задней половины тела хвостом,  с  передней же -  вращением
длинной шеи,  но  это  мало  помогало,  и  диплодока утешали лишь  вкусные
листья, которыми здесь можно было полакомиться.
     Вдруг в глубине рощи раздались неприятные воющие звуки.  На мгновение
они затихли. Затем опять послышались ближе и сильнее.
     Диплодок откинулся назад,  упираясь на хвост и задние лапы, приподнял
туловище вертикально вверх и вытянул шею, так что голова его очутилась над
вершинами высочайших пальм.
     Зрелище,  которое  он  увидел,  возбудило в  нем  сильную  тревогу  и
заставило помутиться взгляд его  круглых выпуклых глаз.  Пробираясь сквозь
чащу,  ломая на  пути крупные деревья,  как  тростинки,  к  берегу мчалось
чудовище,  напоминавшее по виду диплодока,  но меньшего размера и  с более
короткой шеей и хвостом.  В нем нетрудно было узнать игуанодона, одного из
самых   распространенных   представителей   семейства   динозавров.    Это
пресмыкающееся в паническом ужасе бежало от другого,  значительно меньшего
зверя,  который,  волоча за  собой  длинный хвост,  преследовал игуанодона
высокими  прыжками -  наподобие кенгуру.  Мощный  четырехугольный череп  и
сильные  челюсти  с  выступающими клыками изобличали в  нем  хищника.  Его
оскаленные зубы были остры как ножи,  и ужас,  который он внушал массивным
травоядным, был так же понятен, как страх коровы перед волком.
     Минутой  позже  оба  мчавшихся животных  выкатились на  побережье,  и
здесь,  в  каких-нибудь  десяти  метрах от  стоянки диплодока,  беглец был
настигнут.  С  победоносным ревом преследователь отчаянным прыжком вскочил
на спину игуанодона и вонзил клыки в его мягкую шею.
     Пораженное  пресмыкающееся,   дико  взвыв,   припало  к  земле.   Оно
попыталось сбросить хищника, но неудачно. Его шея была прокушена насквозь.
В следующий момент оно издохло.
     Диплодок  внимательно  следил  за  происходящим.   Хищник  -   такой,
сравнительно,  маленький -  был быстр в  движениях и представлял опасность
даже для него.
     Внезапно приступ сильного гнева обуял маленький мозг  диплодока.  Его
длинный хвост взвился дугой вверх,  туловище наклонилось вперед, и мускулы
напряглись,  как тетива лука.  Затем так же быстро они ослабли,  и хвост с
высоты  десяти  метров  всей  своей  массой  рухнул  на  возившегося внизу
хищника, размозжил ему череп и смел жертву на песок побережья.
     Но  гнев диплодока еще  не  вылился в  этом ударе.  Он  повернулся и,
приблизившись к  обессиленным  телам,  смял  их  вместе,  обратив  в  одну
кровавую бесформенную массу.  Затем он устало пополз к воде и погрузился в
прибрежную тину.  Отыскав местечко поудобнее,  он  зарылся в  ил  целиком,
высунув лишь маленькую,  незаметную голову, чтобы иметь понятие о явлениях
и событиях, происходящих вокруг.
     Тишина  опять   продержалась  недолго.   Испарения,   поднявшиеся  от
искромсанных тел,  дали знать о происшедшем всему окрестному населению.  В
разных местах леса послышался топот и треск ломающихся ветвей,  и вслед за
тем на отмель выбежало около дюжины скачущих кенгуруподобных существ.
     Они были разного роста -  от четырех до шести метров в высоту.  Около
трупов они остановились на мгновение,  враждебно и ревниво поглядывая друг
на  друга.  Затем,  решив,  что добычи хватит на  всех,  бросились вперед,
раздирая на части сочившееся кровью мясо.
     Вскоре на пир прибыло еще несколько непрошенных гостей. Не обошлось и
без участия свирепых ящероподобных птиц,  подхватывающих на лету отдельные
куски  мяса,  а  иногда  и  вырывавших добычу  из  пасти  наиболее  слабых
хищников.
     Не прошло и четверти часа, как от обоих динозавров остались одни лишь
кости.

    У шкинов древние города, гораздо древнее, чем у людей, а их громадная
ржаво-красная столица, стоящая на священных холмах, древнее всех.  Столица
не имеет названия. Она в нем не нуждается. Хотя шкины понастроили городов,
больших и малых,  без  числа,  у  города  на  холмах  нет  соперников.  Он
крупнейший по размерам и количеству жителей, он один  стоит  на  священных
холмах. Это их Рим, их Мекка, их Иерусалим, все  вместе.  Это  тот  город,
куда в последние дни перед Единением приходят все шкины.
     Этот город был стар еще до падения Рима, он был огромен и разрастался
во все стороны, когда Вавилон существовал лишь в мечтах. Но старины в  нем
не ощущается. Везде, куда хватает глаз, видны низкие  купола  из  красного
кирпича - небольшие холмики,  которые,  словно  сыпью,  покрывают  отлогие
холмы. Внутри домов темно и душно. Маленькие комнаты, грубая мебель.
     Однако город не мрачный. День за днем он расползался по этим поросшим
кустарником холмам и обжигался жарким солнцем, висящим в небе, как  унылая
оранжевая дыня, но в нем кипит жизнь, он  полон  запахов  пищи  и  звуков:
смеются, болтают и бегают  дети,  суетятся  потные  каменщики,  звенят  на
улицах колокольчики Посвященных.
     Шкины - здоровый и жизнерадостный  народ,  они  непосредственны,  как
дети. И ничто в них не говорит о почтенном возрасте и древней мудрости. По
всем признакам это молодая нация, культура в пору младенчества.
     Но такое младенчество длится уже более четырнадцати тысяч лет.
     Город людей - вот настоящий младенец,  менее  десяти  земных  лет  от
роду. Его построили у подножия холмов, между  столицей  шкинов  и  пыльной
бурой равниной, на которой вырос космопорт. По человеческим  понятиям  это
прекрасный  город:  открытый  и  полный  воздуха,   с   изящными   арками,
искрящимися фонтанами и широкими тенистыми бульварами. Здания  сделаны  из
металла, цветных пластмасс  и  местных  пород  дерева,  большинство  домов
низкие  -  в  знак  уважения  к  архитектуре  шкинов.  Большинство...   за
единственным исключением: это Башня Управления, которая сверкающей голубой
иглой рассекает прозрачное небо.
     Ее видно отовсюду на много миль вокруг. Лианна заметила Башню еще  до
того, как корабль  пошел  на  посадку,  и  мы  любовались  ею  с  воздуха.
Небоскребы  Старой  Земли  и  Бальдура  выше,  а  фантастические,   словно
отделанные тонким кружевом, города Арахны гораздо  красивее,  но  стройная
голубая Башня, одиноко царящая над священными холмами, все  же  производит
сильное впечатление.
     Космопорт находится в тени Башни, до нее легко дойти пешком.  Но  нас
все-таки встретили. Как только пассажиры стали  выходить  из  корабля,  мы
заметили у трапа урчащий  ярко-красный  аэромобиль,  на  переднем  сиденье
которого развалившись сидел водитель. Дино Валкаренья прислонился к дверце
и беседовал с помощником.
     Валкаренья, администратор планеты, считался вундеркиндом. Молод,  как
я и думал. Небольшого роста красивый малый, смуглый, южного типа, с  буйно
вьющейся черной шевелюрой и добродушной улыбкой.
     Когда мы сошли с трапа, он одарил нас этой  ослепительной  улыбкой  и
пожал нам руки.
     - Привет, - сказал он. - Рад вас видеть.
     Такой ерундой, как официальное представление, он пренебрег. Он  знал,
кто мы, мы знали, кто он, а Валкаренья не  тот  человек,  который  придает
значение формальностям.
     Лианна легко взяла его за руку и впилась  в  него  взглядом  вампира,
широко раскрыв свои огромные темные глаза, при этом уголки ее  тонких  губ
всегда приподнимались в едва уловимой, смутной улыбке.
     Она  была  маленького  роста,  с  короткими  каштановыми  волосами  и
мальчишеской фигурой - ребенок да  и  только.  Она  могла  казаться  очень
хрупкой, очень беззащитной. Когда хотела.  Но  этот  ее  взгляд  будоражил
людей. Если бы они  знали,  что  Лия  телепат,  они  бы  решили,  что  она
выуживает их сокровенные тайны. На самом деле она просто играла. Когда Лия
и впрямь читала мысли, все тело ее напрягалось как струна и  едва  заметно
дрожало.  А  громадные,  высасывающие  душу  глаза   становились   узкими,
холодными и непроницаемыми.
     Однако об этом знали не многие, и потому людям просто делалось не  по
себе от этого взгляда, и они отводили глаза и спешили выпустить  ее  руку.
Но не Валкаренья. Он  только  улыбнулся  и  ответил  ей  таким  же  долгим
взглядом, а потом повернулся ко мне.
     Я сжал его руку и действительно стал читать:  для  меня  это  обычный
метод работы. А также дурная  привычка,  погубившая  в  зародыше  не  одну
многообещающую дружбу. По степени одаренности мне  до  Лии  далеко.  Но  и
запросы у меня скромнее. Я читаю эмоции. Добродушие  Валкареньи  оказалось
искренним и непритворным. За ним ничто  не  стояло,  по  крайней  мере  на
поверхности, и больше ничего я уловить не мог.
     Мы обменялись рукопожатиями и с помощником Валкареньи,  светловолосым
длинноногим мужчиной средних лет по имени Нельсон Гурли. Потом  Валкаренья
посадил всех в аэромобиль, и мы поехали.
     - Вы, наверное, устали, - сказал Валкаренья, как только мы оторвались
от земли, - поэтому экскурсию по городу мы  отменили  и  полетим  прямо  в
Башню. Нельс покажет вам ваш номер, а потом вы можете с нами выпить, и  мы
обсудим проблему. Вы читали материалы, которые я вам послал?
     - Да, - ответил я. Лия кивнула. - Интересные данные, но я  так  и  не
понял, зачем мы понадобились.
     - Скоро мы об этом побеседуем, - пообещал Валкаренья. -  А  сейчас  -
любуйтесь пейзажем.  -  Он  махнул  рукой  в  сторону  окна,  улыбнулся  и
замолчал.
     Итак, мы с Лией любовались пейзажем (насколько это возможно  за  пять
минут полета от космопорта до Башни). Над главной улицей аэромобиль нырнул
вниз и полетел вровень с верхушками деревьев, поднимая ветер, который гнул
тонкие ветки. В машине было темно и прохладно, а  снаружи  высоко  в  небе
плыло солнце шкинов. Приближался полдень, и было видно,  как  от  мостовой
поднимаются волны тепла. Население, вероятно, попряталось по домам и сидит
вокруг кондиционеров: на улице почти не было транспорта.
     Мы вышли перед главным входом в Башню и пересекли огромный сверкающий
чистотой вестибюль. Валкаренья покинул нас, чтобы поговорить с  кем-то  из
подчиненных. Гурли провел нас в скоростной лифт, и мы пролетели  пятьдесят
этажей. Потом протащились мимо секретарши  в  другой,  служебный,  лифт  и
поднялись еще выше.
     Комнаты нам выделили прекрасные  -  стены  обшиты  деревом,  на  полу
приятные для  глаз  зеленые  ковры.  Большая  библиотека,  составленная  в
основном из классики Земли в переплетах из синтекожи и нескольких  романов
с Бальдура, нашей родной планеты. Кто-то изучил наши вкусы. В спальне одна
стена была  сделана  из  цветного  стекла,  за  ней  открывалась  панорама
лежащего далеко внизу города. Нажав на кнопку, можно было затемнить стекло
перед сном.

   Трехпалые руки дракошки согнулись в локтях. Желтые глаза твари горели
неукротимым желанием стиснуть пальцы либо на моем оружии, либо у меня на
глотке. Я в свою очередь расставил руки, понимая, что в моих глазах враг
читает аналогичное желание.
   - Иркмаан! - процедила, словно выплюнула, тварь.
   - Ах ты, мразь драконья! - Я принял боксерскую стойку, вызывая  тварь
на  рукопашный  бой.  -  Давай  же,  дракошка,  приди   и   возьми   сам
.
   - Иркмаан ва, коруум су!
   - Ты болтать намерен или все же драться? Ну давай!
   В спину мне летели брызги: позади  ярилось  море,  громадные  валы  с
белыми гребнями пены грозили  поглотить  меня,  как  уже  поглотили  мой
истребитель. Я-то хоть успел ввести корабль в плотные слои атмосферы.  А
дракошкин истребитель я подбил еще в верхних, и враг  катапультировался,
но предварительно искалечил мне силовой узел.  Я  совершенно  изнемог  к
тому  времени,  как  доплыл  до  серого,  унылого  скалистого  берега  и
выкарабкался на сушу. За спиной у дракошки, среди скал  на  пригорке  (в
остальном достаточно  пустынном),  виднелась  катапультируемая  капсула.
Где-то высоко над нами, в космосе,  дракошкины  соплеменники  еще  вовсю
сражались  с  моими,  убивая  друг  друга  ради  того,  чтобы  завладеть
необитаемым  захолустьем  в  мало  кому  ведомом  секторе  пространства.
Дракошка по-прежнему топтался на месте, вот я  и  пустил  в  ход  фразу,
которой нас обучили на боевой подготовке, - от этой фразы любой дракошка
впадает в бешенство: "Кизз да йюомеен Шизумаат!" Она означает: "Шизумаат
(наиболее почитаемый у дракошек философ) питается экскрементами киззов".
А это все равно что выступить с утверждением, будто мусульманин питается
свининой.
   От  подобного  кощунства  дракошка  в  ужасе  разинул  пасть,   потом
захлопнул ее, буквально побурев от злости: только что был  желтокожий  и
вдруг стал буровато-коричневый.
   - Иркмаан, глупый твой Микки-Маус есть!
   Вообще-то я в свое время давал присягу не  щадя  жизни  сражаться  за
множество предметов и отвлеченных  понятий,  однако  сей  достопочтенный
грызун в их числе не фигурировал. На меня  напал  безудержный  хохот,  я
буквально всхлипывал от смеха до тех пор, пока, совершенно обессиленный,
не повалился на колени. А  тогда  заставил  себя  раскрыть  глаза,  чтоб
следить за врагом. Дракошка взбегал на пригорок, подальше от меня  и  от
моря. Я полуобернулся к морю и краешком глаза  успел  заметить  примерно
миллион тонн воды, после чего вся эта водная лавина обрушилась на меня и
я потерял сознание.

                        НЕТ РАЗБОЙНИКОВ В ЛЕСУ

  - Нет разбойников в лесу! - крикнул Петер, размахивая своим деревянным
мечом, и взбежал на крыльцо. - Нет разбойников в лесу!
  Давно смеркалось, и бабушка полчаса тому назад выглядывала из окна и звала
Петера домой. Но он заигрался на улице с мальчишками. До чего ж нравилось
ему гостить у бабушки, и играть с мальчишками Янсонов было куда веселее,
чем с ребятами у себя дома. Сегодня они даже стреляли из пугача.
  - Нет разбойников в лесу! - Бабушки на кухне не было.
  - Нет разбойников в лесу! - В гостиной ее тоже не было.
  В камине пылал огонь. Свет не зажигали. В углах сгустился мрак. Бабушкина
качалка стояла у швейного столика. На диване лежали раскрытые сказки
"Тысяча и одна ночь", точь-в-точь в том виде, как Петер их оставил, когда
мальчишки Янсонов зашли за ним.
  - Нет разбойников в лесу! - Петер так сильно ударил деревянным мечом по
дивану, что из него вылезло маленькое белое перо.
  - Нет разбойников в лесу! - в дальнем углу стоял кукольный домик, который
подарили его маме, когда она была маленькая. Прекрасный кукольный домик, с
кухней и столовой внизу и спальней и гостиной наверху. В гостиной сидела
маленькая кукла в голубом платье. Звали ее Мимми. Петер навел на Мимми
пугач и опять крикнул:
  - Нет разбойников в ле-е-е-су!
  Тут Мимми поднялась со стула и подошла к Петеру.
  - Нечего выдумывать, - сказала она. - Разбойники в лесу, конечно, есть!
  Лицо у нее было такое сердитое, что Петер и не подумал удивиться. Хотя...
немножко удивительно, что кукла умела говорить. Такое случалось только в
сказках. Петер решил получше поразмыслить об этом на досуге. А сейчас у
него времени не было, потому что Мимми нахмурила брови и сказала:
  - Вот ты прибегаешь и горланишь, что в лесу нет разбойников, а их там
полным-полно! Пойди, выгляни в окошко моей спальни, тогда увидишь!
  Она взяла Петера за руку и провела его через гостиную кукольного домика в
спальню. Петер решил, что на досуге серьезно подумает о том, как это он
смог поместиться в кукольном домике. Теперь же у него времени не было,
потому что Мимми тащила его прямо к окошку.
  - Выгляни осторожно из-за занавески, чтобы Фиолито тебя не увидел, -
сказала она.
  Петер выглянул очень осторожно из окна спальни в кукольном домике. Хотя
ничего другого, кроме бабушкиной качалки и швейного столика, он не должен
был увидеть - их-то он как раз и не увидел. А увидел он темный лес. И
совсем близко, за деревом, стоял мужчина с черными усами, в широкополой
шляпе и плаще.
  - Ну, что скажешь теперь? - торжествующе произнесла Мимми. - Может,
по-твоему, это - не разбойник? В следующий раз думай о том, что болтаешь!
  - Никак это... Фиолито? - спросил Петер.
  - Могу в этом поклясться, - сказала Мимми. - Фиолито, предводитель шайки
разбойников. У него сорок разбойников, которые повинуются ему по первому
знаку.
  И тут Петер увидел, что почти за каждым деревом стоят разбойники.
  - Ты заперла дверь? - забеспокоился он.
  - Да, я пока еще в своем уме, - сказала Мимми. - Ясное дело, заперла
дверь. Ведь я одна-одинешенька, сирота, а в доме полным-полно самых
настоящих жемчужин! Как же тут не запереть дверь!
  - У тебя так много настоящих жемчужин! - изумился Петер.
  - Полным-полно, - повторила Мимми. - Глянь-ка сюда!
  Она указала на ожерелье из красных, зеленых, голубых и белых жемчужин,
которое дважды обвивало ее шею.
  Когда маме Петера было семь лет, а она была младшей дочкой бабушки, она
как-то раз забежала в лавку и купила мешочек стеклянных жемчужин за десять
эре и сама нанизала вот это самое ожерелье для Мимми. Петер не раз слышал
об этом. "В общем-то, - подумал он, - нельзя сказать, что это настоящие
жемчужины".
  - Этим жемчужинам цены нет, вот так-то, - сказала Мимми. - И это за ними
охотится Фиолито, понимаешь?
  Петер не на шутку забеспокоился. Но Мимми ничуть не казалась встревоженной.
  - Да ну их, этих разбойников, пойдем лучше в кухню и сварим какао, -
предложила она.
  С верхнего этажа в нижний вела лестница. Мимми перебросила ногу через
перила, съехала вниз и неловко приземлилась на полу в столовой. Петер
спустился следом за ней. Вскоре они уже сидели за кухонным столом и пили
какао, обмакивая в него булочки.
  - Хочешь еще одну? - спросила Мимми. И вот тут-то они услыхали, как кто-то
крадется за кухонной дверью!
  - Фиолито! - прошептала Мимми и испуганно опрокинула свою чашку с какао.
  - Ты уверена, что дверь заперта? - прошептал Петер.
  Они увидели, как дверная ручка опустилась, и услышали, как кто-то
навалился на дверь. Но дверь не поддалась.
  - Ха, ха, ничего не вышло! - произнесла довольная Мимми.
  Они услышали, как кто-то медленно, крадучись, удалялся. Они поспешили
выглянуть из кухонного окошка. В лесу было совсем темно. Но разбойники
развели костер, который отбрасывал вокруг зловещие тени.
  - Они наверняка собираются остаться здесь на всю ночь, - сказала Мимми. -
Выстрели-ка из своего пугача, и мы увидим, испугаются они или нет.
  Петер открыл кухонное окошко и выстрелил прямо в черную ночь. Раздался
глухой и жуткий выстрел. Паф! Разбойники испуганно вскочили на ноги. Мимми
свесилась с подоконника.
  - Так вам и надо! - закричала она. - Теперь ты знаешь, что тебя ждет,
Фиолито! Вот этот человек, - она указала рукой на Петера, - этот человек
будет меня защищать до последней капли крови! - И, взяв Петера за руку,
живо сказала: - Ведь ты сделаешь это?
  Петер кивнул. Да, он будет защищать ее до последней капли крови, другого
выхода нет!
  Мимми с грохотом захлопнула кухонное окошко. И зевнула.
  - Как бы то ни было, попробуем заснуть. Только сначала я должна спрятать
ожерелье. Но что, если...
  - Если... что? - спросил Петер.
  - Если Фиолито придет, пока мы спим, - ответила Мимми. Видно было, что
она колеблется.
  - Я знаю, куда мне его спрятать, - наконец сказала она. - Пойдем, увидишь
сам!
  Наверху в гостиной стоял на столе цветочный горшок. В нем росла азалия.
Мимми вытянула цветок вместе с землей, которая крепко охватила корни
азалии, положила ожерелье на дно горшка и посадила азалию на прежнее место.
  - Ну, а теперь попробуй-ка поищи, Господин Дурацкая Башка Фиолито, -
сказала она. - Я клянусь - он не настолько умен, чтобы отыскать такой
чудесный тайник.
  Она зевнула еще разок, побежала в спальню и бросилась на кровать. Петер
улегся на другую. Свои меч и пугач он взял с собой. Кто знает, когда они
могут понадобиться!
  - В спальне слишком жарко, нужно открыть окно, - сказала Мимми.
  - А как же Фиолито? - предостерег ее Петер.
  - А ну его, он не сможет подняться на второй этаж, - заверила его Мимми и
настежь распахнула окно.
  Как приятно было вдыхать свежий, прохладный ночной воздух. Петер стал было
засыпать, но тут Мимми внезапно села в кровати.
  - Слышишь? - прошептала она.
  Тут Петер услыхал, что кто-то лезет по стене дома.
  Мимми и Петер бросились к окну. В лесу, вскарабкавшись друг другу на
спину, стояли все сорок разбойников. А над всеми возвышался Фиолито. Его
длинные усы нависали над подоконником. Тогда Петер поднял свой деревянный
меч и ударил Фиолито прямо по голове, так что широкополая шляпа слетела.
Раздался страшный грохот. Все сорок разбойников ухнули вниз.
  Все, кроме Фиолито. Он не отнял рук от оконной рамы. Более того, он
поднимался все выше и выше. И вот он уже забросил свою длинную ногу в
спальню Все, кроме Фиолито. Он не отнял рук от оконной рамы. Более того,
он поднимался все выше и выше. И вот он уже забросил свою длинную ногу в
спальню. И как ужасно он засмеялся:
  - Ха-ха-ха!
  - Скорей в гостиную! - закричала Петеру Мимми.
  И в тот самый миг, когда Фиолито перебросил вторую ногу через подоконник,
Мимми и Петер закрыли дверь в гостиную. Мимми повернула ключ.
  - Нужно подвинуть мебель к двери, - распорядилась она. Они уже слышали,
как Фиолито изо всех сил дергает ручку двери. И поспешили подтащить к
двери комод и взгромоздить на него все стулья, какие только были в комнате.
  Они слышали, как Фиолито все время ворчал, пока колотил в дверь. Но, увы,
дверь оказалась не очень крепкой и не очень прочной. Она поддалась. Комод
съехал в сторону, и Фиолито просунул в щелку свои мерзкие усы. Тогда все
стулья обрушились ему на голову.
  - Не будь мне так страшно, я посмеялась бы до упаду, - сказала Мимми.
  Петер храбро заслонил ее своим телом; меч он держал наготове. Долго ждать
ему не пришлось; Фиолито тут же двинулся к нему. У Фиолито тоже был в
руках меч.
  - Горе тебе, несчастный, - крикнул он Петеру хриплым разбойничьим голосом
и поднял меч.
  - Это тебе горе, ваша милость Дурацкая Башка! - сказала Мимми и показала
Фиолито длинный нос.
  Начался бой. Четырнадцать раз прогнал Фиолито Петера вокруг гостиной, не
переставая размахивать мечом. Наконец случилось самое ужасное! Фиолито
выбил меч из рук Петера, и меч упал на пол. Фиолито вмиг наступил на него
ногой.
  - Иди домой и ложись спать, Фиолито, - сердито сказала Мимми. - Зря ты
буянишь, все равно жемчужного ожерелья тебе не видать.
  - Ха-ха-ха! - захохотал Фиолито. - Это мы еще посмотрим! Это мы еще
посмотрим! - и принялся искать ожерелье.
  Мимми с Петром подпрыгнули и уселись на подоконник, чтобы лучше видеть.
  - Он никогда его не найдет, - прошептала Петеру Мимми.
  Фиолито искал в комоде, искал под ковром, искал за подушками в диване,
искал в абажуре и искал в камине. Но в цветочном горшке не искал; разве
могло ему прийти в голову, что там лежит жемчужное ожерелье? Потом он
принялся искать по всему дому, а Мимми и Петер бегали рядом, глазели и
хихикали, когда видели, какие глупости выкидывает Фиолито.
  - Будь я такой глупой, как ты, Фиолито, - сказала Мимми, - я бы взяла и
удавилась на собственных усах.
  Тут Фиолито так разозлился, да, так разозлился, что стал искать по
сторонам, чем бы запустить в Мимми. Они уже вернулись назад в гостиную -
Фиолито решил проверить, не висит ли ожерелье на гвозде в камине. И вот
тогда-то он так ужасно разозлился на Мимми. Единственное, что подвернулось
ему под руку, был цветочный горшок. Разбойник поднял его над головой.
Петер и Мимми закричали от ужаса - ясное дело, только потому, что подумали
про ожерелье. Фиолито швырнул цветочный горшок прямо в Мимми, но та
отскочила в сторону.
  Горшок с грохотом упал на пол и разбился. А в нем... в нем лежало
жемчужное ожерелье Мимми.
  - Ха-ха-ха! - захохотал Фиолито, когда увидел ожерелье. - Я завладел им!
Наконец-то! - И своими мерзкими разбойничьими пальцами взял прекрасное
ожерелье. - Ха-ха-ха! - продолжал смеяться Фиолито, вылезая из окна
спальни.
  Сорок разбойников снова забрались друг другу на плечи, чтобы Фиолито мог
спуститься вниз.. Мимми поспешила к окну. Она высунула руку и стала
дергать Фиолито за ус. Тому ничего не оставалось делать, как только
лягаться ногами, ведь ему наверняка было больно. И тогда все разбойники
посыпались вниз и разлеглись под окном.
  Но ожерелье, увы, ожерелье... досталось Фиолито!
  И он исчез с ним и со всеми своими сорока разбойниками в темной лесной
чаще.
  - Ты очень жалеешь о своем ожерелье? - спросил Петер.
  Тогда Мимми хлопнула себя по животику и захохотала, да так, что сама
подскочила.
  - Ожерелье, что унес Фиолито, стоит не больше десяти эре в любой лавке, -
сказала она. - Это всего лишь подделка. Настоящее-то ожерелье у меня вот
где!
  Она подошла к цветочному горшку, который стоял на окне гостиной. В нем
росла герань. Мимми подняла цветок и вытащила из горшка ожерелье из
красных, зеленых, голубых и белых жемчужин, ну точь-в-точь такое же, какое
забрал Фиолито.
  Тут-то Петер и вспомнил, как его мама говорила, что она нанизала два
жемчужных ожерелья для Мимми. В те времена, когда маме было семь лет и она
была бабушкиной маленькой дочкой.
  - Драгоценные жемчужины! - произнесла Мимми и дважды обвила нитку жемчуга
вокруг шеи. Потом поглядела на Петера: - Ну вот, глупыш. Ясное дело,
разбойники в лесу есть, так что запомни это раз и навсегда!
  Кто-то вошел в дом. Это бабушка появилась в прихожей. Она зажгла свет. У
кукольного домика сидел Петер и смотрел на Мимми, маленькую куклу в
голубом платьице, с которой его мама так часто играла в детстве.

 

ВСТРЕЧА С ТРЕБОВАТЕЛЬНЫМ ГОСТЕМ
     Пер  Лагерквист  -- крупнейший  писатель  нынешней  Швеции.  Его лучшие
произведения, переведенные  на  многие европейские языки,  можно  отнести  к
классике   современной   мировой  литературы.   Творчество  этого   большого
художника,   являющееся    неотъемлемой   частью   мировой    культуры   (и,
следовательно,  "культурного багажа" всякого образованного человека), до сих
пор  было практически  неизвестно советскому  читателю  --  на  русский язык
переведено всего несколько  коротких рассказов  Лагерквиста, вошедших в наши
весьма немногочисленные антологии скандинавской  и  шведской новелл. Впервые
на русском языке выходит книга, которая даст нашему читателю представление о
творчестве  Лагерквиста.  Книга  "В  мире  гость"  --  своего  рода  сборник
избранной прозы писателя, куда вошло лучшее, значительнейшее, что создано им
в этом жанре.
     За  свою  долгую  жизнь (писатель родился  в  1891 г.)  Пер  Лагерквист
написал очень много. Произведения его  разнообразны по жанрам: он и поэт, он
и  драматург,  он и  прозаик -- автор изящных миниатюр  и  больших эпических
циклов. Его вещи  отличаются мастерством, простотой  и отточенностью  формы,
отмечены особым насыщенно-лаконическим и наивно-мудрым стилем. Лагерквист не
только  признанный   мастер,  оказавший   большое  литературное  влияние   в
особенности на поэзию своей страны, но и учитель, воспитатель умов, который,
сам находясь в непрестанных поисках истины, заставляет и читателя напряженно
думать о  самых  важных  -- вечных  и  актуальнейших  --  проблемах. Нелегко
назвать  другого  современного западного писателя,  в творчестве  которого с
такою же силой, как у Пера Лагерквиста, проявилось бы мучительное стремление
познать  смысл  жизни,  разрешить  средствами  искусства и философской мысли
серьезнейшие,  кардинальнейшие  проблемы человеческого бытия и  человеческой
души  -- с силой,  приводящей на память русскую классическую литературу.  Не
случайно он  смолоду знал и высоко ценил эту литературу: еще в  1913 году он
напечатал в журнале "Вперед", органе Социал-демократического союза молодежи,
статью о Достоевском, в котором видел величайшего мастера-психолога.
     Стремление поэтически и философски осмыслить те самые "вечные" вопросы,
на   решение    которых   претендует   религия,    определило   своеобразное
богоборчество, являющееся отличительной  чертой  творчества Лагерквиста. Это
также  сближает  его с  такими великими русскими писателями,  как  Толстой и
Достоевский,  хотя в  отличие от  них Лагерквист  еще в  юности  порывает  с
традиционной  верой.  Несмотря  на  это  он  сводит  счеты  с   религией  (и
одновременно пользуется ее символами) на протяжении всей своей жизни. В 1950
году он выразил свое отношение к религии такими словами:
     "Бог -- ничто для  меня. Более того, он мне ненавистен... он отнимает у
нас то, чего мы ищем, думая, что ищем мы его".
     Несмотря  на чрезвычайно  ответственное,  "требовательное"  отношение к
жизни  (ср.  рассказ "Требовательный гость", посвященный  попыткам  человека
найти в ней  свое место), на  непримиримость к разного  рода темным сторонам
жизни, на ужас перед тем, как "неполно и  неподлинно" живут подчас люди, еще
одна  отличительная   черта   творчества  Лагерквиста  --  любовь  к  жизни.
Способность любить  жизнь  --  постоянный  спутник, а  может быть, и  основа
доброго, светлого начала  в  человеке. Положительные герои Лагерквиста любят
жизнь вопреки всему -- будничности, страданиям. Они радуются тому, что  есть
в  ней  прекрасного,  замечают  и  ценят неброскую  красоту  родной природы,
скрытую  красоту  души  в окружающих  людях. Так  любит жизнь Андерс,  герой
автобиографической повести "В мире  гость", в душе которого постоянно словно
бы  "пелся  гимн жизни".  Так относится к  жизни калека  Линдгрен  --  герой
рассказа "В  подвале". Отрицательные же  персонажи  Лагерквиста,  такие, как
Карлик, не любят жизнь -- писатель отчетливо подчеркивает это.
     В 30-е годы, активно выступая против фашизма, Лагерквист определил свою
позицию  как  "воинствующий гуманизм" --  с ударением на  обоих  словах. Его
любимые  герои -- те,  кто  не остается пассивным, но пытается как-то помочь
окружающим, не щадя при этом себя (пусть даже делают они это "невпопад", как
Юхан-Спаситель,  герой  одноименного   рассказа).  Симпатии  Лагерквиста  на
протяжении  всего  его  творчества были отданы  простым, "маленьким"  людям,
бедным и обездоленным -- в этом легко убедится читатель сборника.
     Все эти особенности творчества  Лагерквиста нашли свое выражение  уже в
первой  вещи,  в  которой  в  полную  силу  сказался  и  его  талант,  --  в
автобиографической  повести "В мире  гость"  (1925  г.). Некоторые  шведские
исследователи  творчества  Лагерквиста называют эту повесть  ключом ко всему
его творчеству, содержащим в зародыше все основные темы и образы писателя. С
ними, впрочем,  нельзя согласиться безоговорочно: наряду с "вечными"  темами
Лагерквиста волновало все  то новое, что несла с собой его бурная эпоха, и в
связи с этим в его творчестве появлялись новые мотивы.
     Герой повести Андерс  растет в семье начальника железнодорожной станции
в шведской провинции. Через восприятие подростка очень ярко и точно показана
атмосфера мелкобуржуазной  семьи,  честной, набожной и ограниченной, Андерсу
тесно  в  этих  рамках.  Традиционная религиозность родителей гнетет его. Он
мечтает вырваться из своего окружения, и действительно вырывается, не только
физически,   но   и   духовно,  отвергая   религию   и   становясь   адептом
материалистического "нового учения, отметающего бога и все упованья на него,
принимающего жизнь во всей ее неприкрашенной обнаженности,  с ее планомерной
бессмыслицей"  (как  объяснял  впоследствии  сам  писатель,  он  имел в виду
дарвинизм).
     С тонким психологизмом проникает Лагерквист в постоянно взбудораженную,
растревоженную душу  Андерса  --  ребенка,  подростка,  потом  юноши,  тонко
чувствующего,  наделенного   поэтическим   воображением,  ранимого.   Андерс
переживает первые столкновения с горькой правдой жизни -- болезнью и смертью
близкого  человека,  собственной болезнью  и  страхом  смерти,  сомнениями и
разочарованиями. Повесть построена на противопоставлении косного, застойного
быта  и  взволнованности формирующейся души. Лагерквист выступает  здесь  не
только как  тонкий  психолог, но и как зрелый  реалист-бытописатель,  дающий
живые зарисовки провинциального городка и деревни.
     Композиционно несколько особняком стоит в повести заключительный эпизод
--  молитвенное  собрание,  организованное   Армией   спасения,  на  котором
присутствует  Андерс.  Но  логически  этот эпизод  -- необходимое завершение
повести: это последнее разочарование, знаменующее окончательное освобождение
Андерса от  посягательств  религии  на его  душу. Девушка  --  офицер Армии,
предмет восторга и первой юношеской любви Андерса, так вдохновенно и лирично
говорившая на собрании о своем "спасении", в сущности,  оказывается, имела в
виду  лишь спасение  от  материальных  трудностей:  дома она  не  могла себя
прокормить, а в Армии ей гарантировано обеспеченное существование.
     Через  несколько лет в творчество  Лагерквиста  вторглась тема борьбы с
фашизмом. Лагерквист  посвятил ей  десять  лет  жизни и  ряд произведений, в
частности повесть "Палач",  и,  по  признанию шведских  исследователей, внес
самый большой вклад в  антифашистскую  борьбу средствами искусства в Швеции.
Эта тема оставила заметный  след  и в его позднем  творчестве, введя  в круг
занимающих его проблем новые  -- поиски истоков мракобесия и кровожадности в
мире  и  в человеке  (ср. повесть  "Карлик"), поиски  сил, им противостоящих
("Мариамна").
     В 1933 году в Германии фашизм официально пришел к власти. В том же году
выходит  повесть  Лагерквиста  "Палач"  --  отклик   на  "коричневую  чуму".
Лагерквист, как многие честные  и прогрессивные художники европейских стран,
с горестным недоумением констатировал, что буржуазное общество не  только не
ужасается и не возмущается фашизмом, но  спокойно и даже  радостно  приемлет
его, что культ силы импонирует и льстит обывателю.  Этим чувством и  рождена
повесть.  Она  построена в виде двух остро  драматизованных  эпизодов. Место
действия  первого  --  средневековый кабачок.  Среди  выпивох  сидит  Палач,
которого все тотчас узнают по одежде. Палач на всех  наводит ужас. Во втором
эпизоде действие переносится  в современный  ресторан. Палач сидит на том же
месте, но веселящаяся  публика нисколько  не  боится его,  напротив,  он  --
предмет  ее  восхищения и  подобострастия.  Повесть  прозвучала  как  острый
памфлет.
     Показательно, что  она была переделана в драму и шла в театрах. Яркость
персонажей-масок, смесь быта и фантасмагории, сочный диалог -- все это так и
просится на сцену.
     Можно  удивляться  политической  дальновидности  писателя,  написавшего
такую  остроразоблачительную  вещь о  фашизме в 1933  году, ведь  в основном
передовая  скандинавская интеллигенция разобралась в  сущности фашизма много
позже,  когда  разразилась вторая  мировая война  и сама  Скандинавия  стала
жертвой агрессии; мы знаем по  этому поводу много свидетельств, исходящих от
самих  скандинавских  писателей, горько  упрекавших себя за близорукость, за
то, что они своевременно не поняли всей опасности фашизма и не включились  в
активную  борьбу   с  ним.   И  так  же   достойна   удивления  политическая
дальновидность,   проявившаяся   в    сцене    избиения   негров,   --   это
памфлетно-резкое   выступление  против  расизма   уже   направлено   как  бы
непосредственно в наши дни.
     Описывая отношение к Палачу в две  разные эпохи, Лагерквист показывает,
как  в средние века,  несмотря на темноту и суеверие (с  этой  точки зрения,
кстати сказать,  повесть  тоже представляет большой  интерес -- вряд  ли еще
где-нибудь  в  шведской   литературе   можно  найти   такую   "энциклопедию"
средневековых  народных  преданий  и поверий),  реакции  людей  естественны,
человечны.  Палач   как   олицетворение   своего  ремесла  внушает  страх  и
отвращение. Палач как человек внушает  еще и жалость. По  общему мнению, это
ужасное ремесло  не  может не быть в тягость ему  самому. "Он, поди-ка,  сам
муку  принимает  от  того,  что  творит. Известно же, палач всегда  прощения
просит у  осужденного, прежде чем его жизни лишить". У людей же, веселящихся
в  современном  ресторане, все  представления сместились,  черное  считается
белым, белое -- черным, они говорят вещи абсолютно дикие, не  укладывающиеся
в сознание  нормального человека: "Всякий сильный народ  радуется занесенной
над  ним  плетке  и  чувствует себя  при  этом превосходно!", "Окопы  -- вот
единственное место, где порядочный мужчина чувствует себя хорошо. Надо  бы и
в мирное время жить в окопах, а  не  в  домах, они только изнеживают людей",
"Война равнозначна здоровью", "Слава убийцам! Слава убийцам!"
     В  вопросе  о  том,  какие  свойства  человеческой  психологии  помогли
идеологам фашизма  заставить такое большое количество людей принимать черное
за белое, а белое за черное, Лагерквист попытался разобраться в написанной в
1944 году повести "Карлик".
     Действие  повести отнесено к  периоду Ренессанса и происходит при дворе
итальянского  князя.  Фон  повести  условен.   Это  некие  страшные  времена
беззакония и злодеяний. Произведения Лагерквиста нередко сюжетно прикреплены
к  прошедшим  эпохам,  но   это  почти  всегда  только  условность:  история
интересует  его  как  подсобный материал, помогающий  разобраться в  острых,
больных  вопросах  сегодняшнего  дня.  Несмотря  на ренессансные  декорации,
повесть "Карлик" не менее актуальна, чем "Палач".
     Многие  прогрессивные  писатели  --  буржуазные  гуманисты   --  видели
психологические истоки фашизма  в  том или ином  комплексе  неполноценности.
Неполноценность, ущербность являет собой и Карлик. Это не значит, что сам он
чувствует себя в чем-то обделенным, "богом обиженным", наоборот, он говорит:
"Так  я создан, и мне нет  дела, если другие созданы  иначе".  Скорее  можно
предположить, что  автор для  того и сделал его безобразным карликом,  чтобы
подчеркнуть, образно выразить его объективную неполноценность. А заключается
она  в том, что  Карлик олицетворяет  ют  ограниченный,  заземленный, чуждый
всему  высокому  и  отвлеченному  обывательский  "здравый  смысл"  (или  его
оборотную  сторону  -- снобистский  интеллектуальный  скептицизм),  которому
непонятно  все, что  не  измеряется,  говоря  словами  пушкинского  Моцарта,
"презренной пользой". Все вокруг  он пытается объяснить исходя из низменных,
эгоистических побуждений, лишить ореола. Ему непонятно, зачем люди наблюдают
звезды,  спорят  о   высоких  материях,   ему  непонятны  ни  художественный
энтузиазм, ни  жажда познания,  ни  нравственные  ценности, ни  человеческие
чувства,  а  более  всего  непонятна  и  ненавистна  любовь. Люди  сложны  и
противоречивы.  Карлик же прост, однолинеен, всегда одинаков. Сам он считает
это мудростью своего карличьего племени -- тех, кто рождается стариками, кто
ничему  не радуется, кого ничем не удивишь, в чьих глазах никто не велик. Он
гордится этим. Таким, как Карлик, в обыкновенной жизни скучно. Они не знают,
чем себя занять. Для развлечения им  необходимы  катаклизмы. "Страшен тот, у
кого нет музыки в душе", -- писал в свое время В. Г. Белинский.
     Позднее, в повести  "Мариамна",  создавая  образ Ирода,  воплощающий  в
обобщенном  виде черты единовластного диктатора  --  главы фашистского  (или
близкого к  фашистскому) режима,  Лагерквист подчеркнет  в  нем  все  ту  же
сосущую  пустоту души,  которая гонит  его  в  военные  походы  и толкает на
злодеяния.
     В повести "Карлик" прозвучала с особенной силой и  еще одна тема, очень
важная для всего творчества Лагерквиста, намеченная уже  и  в "Палаче",  а в
позднем творчестве писателя приобретающая  особое  значение  --  тема любви.
Страницы,  посвященные любви  княгини  к  дону  Рикардо,  или  трогательному
чувству княжеской  дочери Анжелики и Джованни, хотя чувства эти и даны через
восприятие   Карлика,  перерастают  в  гимн   любви.  Любовь   делает  жизнь
драгоценной,  а человека -- счастливым. "Я и не знала, что существует  такое
чувство, как любовь,  -- пишет Анжелика в своей  предсмертной записке. -- Но
когда я увидела Джованни, я поняла, что любовь -- это единственное, что есть
на свете, все остальное ничто".
     И  в  рассказе   "Свадьба",  где   любовь   выступает  не  в  роскошных
ренессансных  одеждах,  с   такими  романтическими  атрибутами,  как  ночные
прокрадывания в  замок, кинжал  и яд, а  в самом что ни на есть обыденнейшем
обличье  (в  рассказе описывается  замужество  старой  девы,  провинциальной
лавочницы), она остается  великим чувством,  "великой, божественной любовью,
не подвластным разуму дивом, которое все собою освящает".
     Простая человеческая любовь  (не  религиозная  любовь к ближнему) -- та
альтернатива реакции, мракобесию, насилию, злу, которую находит Лагерквист в
своем позднем творчестве, и в этом -- смысл его повести "Мариамна".
     В 1950  году Лагерквист стал лауреатом Нобелевской премии и  с тех  пор
написал  еще  ряд  прозаических  вещей.  Стиль его окончательно оформился, и
творчество  отмечено  все  тем  же  благородством  и  богатством содержания.
Проникнутая  редкой поэтичностью повесть "Мариамна" представляет  в сборнике
этот период его творчества. Сюжет ее заимствован из древней истории  --  это
рассказ  о любви царя  Ирода к  простой девушке  Мариамне. Этот  сюжет, как,
скажем, история Саломеи, соблазнял уже  не одного писателя и до Лагерквиста,
но  Лагерквист  интерпретирует  его по-своему.  Он  сталкивает  две  силы --
господствующие  силы  реакции,  мракобесия,  антигуманизма  в лице  Ирода  и
воплощенную  человечность  в  лице   Мариамны.  Сначала  посещая  страшного,
нелюбимого  тирана, затем согласившись  стать его  женой, Мариамна  приносит
себя  в жертву, чтобы  защищать от него осужденных, гонимых, весь страдающий
от беззаконий режима народ. Жертва  ее оказывается в конце концов напрасной,
ибо   ее  влияния   хватило   ненадолго.   Более   того,  одержимый   манией
преследования, Ирод  начинает подозревать Мариамну в связях с заговорщиками,
покушающимися на его жизнь. Он подсылает  к Мариамне наемного  убийцу, и она
гибнет от его руки. Но любовь гонит злодея к умирающей, и он горько кается в
своем  поступке. Любовь в  конечном итоге  побеждает.  Повесть, несмотря  на
грустный  фон  и  несчастливый  конец,  исполнена  веры в  будущее торжество
светлых идеалов.
     Разумеется,  наивно  было бы видеть  в концепции  Лагерквиста  о любви,
побеждающей  все,  о  любви  --  альтернативе  мировой  несправедливости  --
действительное  решение  проблемы. Однако же его гимн  любви звучит отрадным
диссонансом  в современной западной литературе,  на страницах которой, пусть
даже  и у  самых  прогрессивных авторов, столь  широко  и  полно  отражается
девальвация и деформация  этого  чувства, характерная  для  западной  жизни.
Серьезное отношение к чувству, непримиримость  к  предательству в любви (ср.
рассказ  "А лифт спускался  в преисподнюю"),  придают творчеству Лагерквиста
особую привлекательность.
     Заключая свою автобиографическую повесть, Лагерквист  говорит о юности,
как о  самой сложной и ответственной поре в жизни человека. Думается,  что и
наша молодежь  в эту ответственную пору найдет в предлагаемом сборнике повод
для  раздумий  и  по  достоинству  оценит  большого,  интересного  писателя,
художника высокой нравственной чистоты и непримиримости.
С. БЕЛОКРИНИЦКАЯ

1.

 

     Смерть смотрела на него неподвижными, похожими на лужицы
     гнилой воды, глазами валявшегося на краю тротуара птичьего трупика.
     Флинн покачал головой и неторопливо, по привычке слегка
     сутулясь, двинулся к статуе внутренней свободы, туда, где слышались
     голоса детей, и озабоченные окрики их мамаш.
     Статуя представляла из себя здоровенную деваху из белого,
     вроде бы биометаллического сплава, покрытую словно лишаями,
     зелеными пятнами оставшихся после сезона дождей окислов. Голова у
     нее была наклонена на бок, словно у курицы, с удивлением
     рассматривающей впервые снесенное кубическое яйцо. В правой руке
     она сжимала некий предмет, более всего напоминающий бутылку, в
     левой - здоровенную книгу с пустыми страницами.
     Почему именно эта статуя была установлена посреди детского
     городка, являлось загадкой. Возможно, в ее присутствии даже имелся
     какой-то тайный , но так и оставшийся совершенно для Флинна
     непостижимым смысл. Вот только, обнаружить его не представлялось
     возможным, а стало быть, не стоило на это и тратить время.
     Он уселся на одну из пустых скамеек и закурил сигарету.
     Мамаши, уже привыкшие к его ежедневным появлениям, не
     обратили на него ни малейшего внимания. У них был свой мир,
     наполненный достаточно простыми заботами, тревогами, и радостями,
     в котором ему не было места. Соответственно, Флинну тоже до них не
     было ровно никакого дела.
     Он курил и думал о том, что у него осталось не более получаса.
     Потом ему придется отсюда уйти, оставив на скамейке, словно
     прочитанную газету, это приятное послеобеденное одиночество, и
     вновь вернуться к нему только через сутки, не раньше.
     Приятное одиночество: Хм... забавная мысль. И не только
     забавная, но и верная.
     Флинн подумал, что у себя дома он тоже одинок, но там
     одиночество было другим. Не таким полным, не таким законченным.
     Хотя бы потому, что существовал сам дом, пусть неживой, однако с
     помощью компа создающий иллюзию существа, внимательно за ним
     наблюдающего, готового услужить по первому приказу. Здесь же, на
     этой скамейке, он был действительно, по-настоящему одинок, словно
     отделившись от всех других людей невидимым, сверхпрочным
     защитным экраном, словно превратившись в человека-невидимку.
     Гм...
     Сравнение ему понравилось и он рассеяно улыбнулся.
     Человек-невидимка. Он был им не только здесь, сидя на этой
     скамейке, покуривая и время от времени выныривая из своего
     одиночества, будто рак отшельник из раковины, для того чтобы
     бросить взгляд на детей, игравших возле памятника в старые, добрые,
     ничуть не изменившиеся со времен детства их родителей игры, вроде
     "пожирателя ненужной зелени" или "хитрых счетов города туманов".
     Существовала еще работа, которой он обеспечивал свою жизнь,
     дарующая ему право вот сейчас, не отвлекаясь на посторонние мысли,
     сидеть и наслаждаться полным, действительно настоящим
     одиночеством.
     Работа... Нет, только не сейчас...
     Он  кинул  окурок сигареты  в  урну и откинувшись на  спинку  скамейки,
чувствуя как она слегка спружинила, попытался, как
     обычно, ускользнуть в упоительное ощущение покоя,
     расслабленности, отрешенности от окружающего мира, ради которого
     он каждый день сюда и приходил. Уйти, растворится, исчезнуть для
     того чтобы вернувшись обратно, почувствовать себя слегка
     изменившимся, совсем чуть-чуть помолодевшим, вдоволь насладится
     иллюзией будто неизбежная старость, а вслед за ней и позорный уход
     на покой, снова отдалились. И конечно, после того как он встанет со
     скамейки, после того как он сделает первые же несколько шагов, эта
     иллюзия обязательно исчезнет, растворится. Он поймет что чуда в
     который раз не произошло, но между этими двумя событиями все-таки
     будет краткий момент ощущения, ради которого стоит сюда
     приходить.
     Однако, сегодня...
     Что-то случилось, была некая причина по которой он не мог
     уйти в благословенную страну отрешенности от окружающего мира.
     Может быть, какое-нибудь услышанное им вчера слово, засевшее
     словно заноза в памяти и теперь не дающее забыть об окружающем
     мире, просто обрывок увиденного этой ночью сна, возможно, глаза
     увиденной им на бульваре мертвой птицы. Что именно - неважно.
     Главное, такая причина была. Стоило ли пытаться ее определить?
     Зачем? Все равно, делу это уже не поможет. Разозлится? Ну нет, такое
     с ним случалось и ранее. А злиться понапрасну... что может быть
     глупее?
     Все-таки он разозлился, на какую-то секунду почувствовал себя
     ребенком, у которого отняли любимую игрушку. И сразу же вслед за
     этим, сидение на скамейке посреди этого так и брызжущего энергией
     детского мира потеряло для него всякий смысл, стало попросту
     глупым.
     Раздраженно отшвырнув незаженную сигарету, которую достал
     было из пачки, Флинн встал и пошел прочь. Он знал, что допускает
     еще одну ошибку, поскольку должен был отсидеть на скамейке
     положенные полчаса. Покинув ее раньше времени, он дал повод
     приглядывавшим за своими чадами мамашам обратить на себя
     внимание, превратился из человека - невидимки в некую загадку. И
     значит, уже завтра они встретят его с любопытством, чисто
     машинально прикидывая сколько он просидит на скамейке в этот раз.
     Но - ничего. Буквально через несколько дней к его присутствию
     привыкнут вновь. И можно будет опять ощутить себя на
     благословенном островке полного одиночества, вновь превратиться в
     человека-невидимку. А пока...
     А пока об этом следует забыть. Его смену по причине того, что
     он не смог сегодня утром, как обычно посидеть на скамейке, никто не
     отменит.
     Ах да, работа...
     Он уходил прочь от памятника, прочь от счастливого детского
     крика и веселой возни, туда, где его ждала неумолимая и
     непоколебимая, благодаря постаменту на котором написано "долг",
     работа. Увильнуть от нее не было возможности. Да и не хотел он от
     нее увиливать, поскольку работу эту любил, понимал в ней толк, и
     неизбежный, с течением времени выход в отставку воспринимал как
     катастрофу.
     В отставку... Ну уж дудки! Так легко он не дастся. И те, кто
     возможно мечтает сплавить его на пенсию, достигнут желаемого еще
     очень не скоро. По крайней мере, такого опытного и умелого копа как
     он, найти непросто. А значит, не стоит пока бояться призрака
     отставки. Да и боится ли он его на самом деле? В его ли привычках
     чего-то бояться?
     Мертвой птицы уже не было. Видимо, за тот короткий период
     времени, что он провел возле памятника, ее убрали мусорщики.
     Почему-то от этого Флинну стало значительно легче. Словно бы
     взгляд мертвой птицы, был чем-то материальным, прицепившимся к
     нему, превратившимся в невидимую, оттиснутую у него в памяти
     печать, в некий знак. Птицу убрали и этого оказалось достаточно,
     чтобы он поблек, почти исчез. Немного погодя он растворится и
     вовсе.
     А так ли?
     Флинн усмехнулся.
     Какой смысл гадать? Главное - все возвращается в норму. Через
     несколько дней все окончательно станет как всегда. А пока, сегодня,
     ему необходимо отработать смену.
     Прежде всего он коп - контролер памяти.

 

 

                    Посвящается Нгa Чике

     "Мактуб" означает "Это написано". Арабы переживают, что "Это  написано"
не  совсем  правильный  перевод,  потому  что  хотя  действительно  все  уже
написано, Бог сострадает, и пишет это просто для того, чтобы помочь нам.

     Путешественник в Нью-Йорке2. Он проспал встречу, и когда покидал отель,
то увидел, что его  машина отбуксирована полицией.  В результате  он слишком
поздно пришел  на  встречу, обед длился  дольше,  чем было  необходимо, и он
думал о штрафе, который должен заплатить. Это была плата за удачу. Вдруг, он
вспомнил о  долларовой купюре,  которую он вчера  нашел на улице.  Он увидел
странную  связь между  долларом и  событиями, происшедшими с ним этим утром.
"Кто знает, может быть, я нашел эти деньги до человека, который  предполагал
их  найти?  Может  быть,  я  убрал  этот  доллар  с  пути  кого-нибудь,  кто
действительно  в нем нуждался.  Кто знает, может быть,  я  помешал тому, что
было написано?" Он почувствовал, что должен избавиться от доллара  и в  этом
момент увидел нищего,  сидящего  на тротуаре.  Он быстро вложил доллар ему в
руки и  почувствовал, что он  восстановил  равновесие  вещей. "Одну минуту",
сказал  нищий.  "Я  не  прошу  милостыню.  Я  поэт  и  хочу  прочитать   вам
стихотворение  при возвращении". "Хорошо,  прочитайте  что-нибудь  покороче,
потому что я спешу", сказал странник. Нищий сказал: "Если ты еще живешь, это
потому что ты еще не пришел в место, в которое должен прийти".

     Подумай над ящерицей. Она проводит большую часть своей жизни  на земле,
завидуя птицам и негодуя на свою судьбу и форму. "Я самое несчастное из всех
созданий", думает она. "Безобразное, отталкивающее, и  осужденное ползать по
земле".  Однажды, все  же,  Мать  Природа попросила  ящерицу сделать  кокон.
Ящерица  изумилась, ( она никогда не делала до этого  коконов. Она подумала,
что построит себе могилу и подготовится  умереть. Хотя и несчастная в жизни,
которую  она  провела  до  сих  пор,  она пожаловалась Богу:  "Как  только я
привыкла к этому  положению вещей, Господин, ты забираешь то немногое, что у
меня  есть". В  отчаяние,  она  завернулась  в  кокон  и стала ждать  конца.
Несколько  дней  спустя,  ящерица  увидела, что  превратилась  в  прекрасную
бабочку. Она стала  способна летать в  небе и необычайно восхитилась  этому.
Она пришла в удивление от жизни и от замыслов Бога.

     Путешественник  обратился к отцу-настоятелю монастыря в Сцете.  "Я хочу
сделать мою жизнь лучше", сказал он. "Но я не  могу уберечь себя от  грешных
мыслей". Настоятель  монастыря обратил  внимание на  сильный  ветер,  дующий
снаружи, и  сказал страннику:  "Здесь немного  жарко.  Я поражусь,  если  ты
захватишь  кусочек этого ветра  снаружи и принесешь его сюда чтобы  остудить
комнату".  "Это невозможно", сказал странник. "Также невозможно уберечь себя
от мыслей, которые противны Богу",  ответил монах. "Но  если ты знаешь,  как
сказать нет искушению, они не причинят тебе никакого вреда".

     Учитель сказал: "Если решение должно быть принято,  лучше сделать это и
иметь дело с последствиями. Ты  не можешь знать заблаговременно, какие будут
последствия. Искусство гадания было разработано, чтобы  советовать людям, но
не для того, чтобы предсказывать будущее. Оно дает хорошие советы, но плохие
пророчества. В  одной  из молитв Иисус учил  нас, говоря: 'Господь сделает'.
Когда Он  ставит проблему, Он также дает и решение. Если бы  гадание было бы
способно предсказывать будущее, каждый предсказатель  был бы  богат, женат и
доволен".

     Ученик пришел к своему учителю: "Довольно  долго я искал свет",  сказал
ученик.  "Я чувствую, что я близок к его достижению. Мне  нужно знать, каким
будет следующий этап". "Как ты поддерживал себя?" спросил учитель. "Я еще не
узнал, как поддерживать  себя; мои  родители  помогали мне.  Но это мелочь".
"Твой следующий  шаг - смотреть прямо на солнце в течение полминуты", сказал
учитель. И  ученик подчинился. Когда полминуты истекли,  наставник  попросил
его описать пространство, которое его  окружает. "Я  ничего не  вижу. Солнце
поразило мое зрение",  ответил  ученик. "Человек,  который ищет только свет,
уклоняясь от обязательств, никогда не  найдет  сияния.  И  тот, кто  смотрит
прямо на Солнце, в конце концов ослепнет", пояснил учитель.

     Человек шел  по долине в Пиренеях3, когда встретил старого пастуха.  Он
поделился с ним своей  едой, и  долгое время  они сидели и говорили о жизни.
Человек сказал, что если кто-нибудь верит в  Бога, он должен также понимать,
что он не свободен, поскольку Бог управляет каждым его шагом. В ответ на это
пастух провел его в овраг, где он мог услышать - с абсолютной чистотой - эхо
каждого звука. "Жизнь  является  этими  стенами, а  судьба  -  это тот крик,
который делает каждый из нас", сказал пастух. "Все что мы делаем, отражается
в Его сердце, и возвращается к нам в том же самом виде. "Бог - это эхо наших
собственных дел".

     Учитель  сказал:  "Когда  мы чувствуем,  что  пришло время  перемен, мы
начинаем -  бессознательно  - проматывать пленку сначала, чтобы  рассмотреть
каждое поражение, которое  мы  испытали  до этого.  "И  конечно с возрастом,
увеличивается число наших трудностей. Но в то же самое  время, опыт дает нам
возможность наилучшим  способом  преодолеть  этих  поражений, и найти  пути,
который позволит нам идти вперед. И также мы должны просматривать эту вторую
пленку на нашем  умственном  видеомагнитофоне. "Если мы просматриваем только
запись  наших  поражений, мы становимся  парализованными. Если мы  наблюдаем
только запись наших успехов, мы  начинаем думать, что мы мудрее, чем есть на
самом деле. "Нам нужны обе этих ленты".

     Ученик  сказал учителю: "Я истратил большую часть дня, думая о вещах, о
которых я не должен думать, желая вещи, которые  я  не должен желать и строя
планы, которые я  не должен строить".  Учитель пригласил ученика на прогулку
через лес за  его домом. По дороге он указал  на растение и спросил ученика,
знает  ли он его  название. "Белладонна4", ответил ученик.  "Она может убить
каждого,  кто съест  ее  листы".  "Но она не может  убить  того, кто  просто
наблюдает за ней",  сказал учитель. "Подобно этому, отрицательные желания не
могут вызвать никакого зла, если ты не позволишь им соблазнить тебя".

     Между Францией  и Испанией находится  горная цепь. На одной из этих гор
есть  деревня,  называющаяся Аргелес, а  в деревне  - холм на пути в долину.
Каждый полдень старый человек поднимается на холм и спускается с него. Когда
путешественник впервые пришел  в  Аргелес, он не был об этом осведомлен.  Во
второе  посещение он обратил внимание, что он пересекся в  дороге  с  тем же
человеком. И каждый раз, когда  он шел в деревню, то воспринимал  человека в
большей степени - его  одежду, его берет, его трость, его  очки. В настоящее
время,  всякий раз,  когда  он думает  об этой деревне, он думает  о  старом
человеке,  хотя даже и не знает, что он существует. Только однажды  странник
говорил с этим  человеком. В шутливой форме он спросил старика: "Вы думаете,
что  Бог живет  на этих красивых горах, окружающих нас?" "Бог живет", сказал
старый человек, "в тех местах, которые позволяют Ему там находиться".

     Учитель провел  одну  ночь  со своими учениками, и  сказал  им развести
костер,  чтобы  они могли посидеть  и поговорить. "Путь  духовного  развития
похож на огонь, который  горит  перед нами", сказал он.  " Человек,  который
хочет его разжечь, должен  иметь дело с неприятным дымом, который затрудняет
его дыхание и вызывает слезы на его глазах. Так просыпается его вера. Тем не
менее, как только огонь разожжен, дым исчезает, и пламя освещает все  вокруг
него - обеспечивая тепло и  уют". "Но что если  кто-нибудь еще разожжет  для
него огонь?"  спросил  один  из учеников.  "И  если  кто-нибудь поможет  нам
избежать дыма?" "Если кто-нибудь сделает  так, то он ложный учитель. Учитель
способен получить огонь, где бы он ни захотел, или потушить  его всякий раз,
когда он захочет  так сделать. И поскольку он никого  не учил, как разжигать
огонь, вероятно, он оставит все в темноте".

     "Когда ты  пройдешь  свой путь, ты найдешь  дверь  с написанной на  ней
фразой", заявил учитель. "Возвращайся ко мне и сообщи, что говорит эта фраза
". Ученик отдался поиску телом и  душой,  и однажды  пришел к двери, а затем
вернулся  к  мастеру. "Там было написано 'ЭТО НЕВОЗМОЖНО', сообщил он.  "Это
было  написано на стене или на двери?" спросил учитель. "На  двери", ответил
ученик.  "Хорошо,  тогда положи  свою  руку на дверную  ручку и  открой ее".
Ученик подчинился.  Поскольку фраза была написана  дверью,  она  давала путь
подобно тому, как делала это сама дверь. Когда дверь была полностью открыта,
он не смог больше видеть фразу - и он вошел.

                    ДЖАТАКА О ДЕРЕВЯHHОМ БОДХИСАТТВЕ

   Однажды  сидит  Джа-будда  под  своим  деревом  и  проводит очередной
инструктаж по технике преодоления желаний.  Тут прибегает к нему любимый
ученик Ананда, отводит его за дерево и что-то долго и взолнованно ему на
ухо шепчет.  Джа-будда слушает и головой кивает,  а после возвращается к
ученикам и  говорит:  Братки!  Вот  Ананда только что  мне  сказал,  что
появился  тут  неподалеку  один  учитель  из  северных  земель,  который
говорит: Делай, что ты желаешь - таков да будет весь Закон.
   Ученики отвечают:  правда!  И  многие этого учителя уже слышали.  Тут
Джа-будда их и  спрашивает:  ну,  и  какого же вы о нем мнения?  Ученики
говорят:  похоже,  что неглупый человек, но чушь такую порет, что стыдно
слушать.  А  Джа-будда только головой кивает:  верно,  братки.  Чушь  он
порет, хотя и очень образованный. И мало того: он и в прежней жизни тоже
неглупым мужиком был и тоже чушь порол, пока не повстречался на его пути
деревянный бодхисаттва.
   А дело было так. Давным-давно, еще до царя Гороха, жил в одном городе
один  царь  с  очень длинной бородой -  он  ее  три  раза  вокруг пояса
обматывал, чтобы ходить не мешала. И был это царь настоящий максималист:
если  чего захочет,  так сразу ему вынь да положь.  А мясо он любил есть
каждый день по три раза,  на завтрак, обед и ужин, причем даже в постные
дни, когда во всем городе мяса было не достать. Его повар бедный прямо с
ног сбился;  говорит:  прости,  царь, сегодня постный день, где ж я тебе
мяса достану.  А царь говорит:  твои проблемы.  А не достанешь - я тебя
уволю.
   И вот  бедный повор метется по городу и видит:  местная братва мужика
какого-то порезала, лежит под забором еще теплый, но уже не дышит.
   Повар быстренько к нему подкрался и,  пока менты не приехали, отрезал
у него ляжку.  Принес домой, сготовил и царю подает. А царь попробовал и
спрашивает:  что это за мясо ты мне сегодня принес? Повар весь побледнел
и отвечает:  свинину,  батюшка.  А царь ему:  нет, родной ты мой, это не
свинина.  Я этот вкус хорошо помню,  потому что в прошлой жизни людоедом
был.  И  теперь ты  меня все время таким мясом будешь кормить,  а  не то
самого тебя забью и съем. Короче, вот это мужик попал так попал.
   И стал повар для царя человечину добывать.  Раз добыл,  два добыл, на
третий раз попался.  Везут его в  ментовку,  а  он кричит:  я,  мол,  не
виноват,   я  правительственный  заказ  выполнял.   Тут,  как  на  грех,
журналисты подвернулись,  раздули эту сенсацию до неимоверной степени во
всех газетах аршинными заголовками с фотографиями на целую полосу. Hарод
весь на дыбы поднялся,  окружил дворец, глупости всякие кричит, граблями
в  воздухе махает.  А  царь выходит на балкон с важным видом и вдруг как
рявкнет: ЧТО ЗА БАРДАК!
   Hарод-то сразу весь и притих.  А тут какой-то дисидент из толпы башку
высовывает и кричит:  а правду,  царь-батюшка,  в газетах пишут,  что ты
вроде как людей ешь?
   Царь отвечает: а твое какое дело, дурак неумытый? Конечно, ем. И буду
есть. Потому что я так хочу. Царь я, в конце концов, или не царь?
   Тут народ весь как зашумел:  нет,  ты нам больше не царь,  и убирайся
отсюда  к  чертям собачьим,  маньяк конченый!  Мы  себе  и  получше царя
найдем!  Царь уже  хотел своих верных омоновцев,  нажал на  кнопку -  а
реакции никакой.  Смотрит -  а  омоновцы уже  все  с  народом вместе на
площади  митингуют,  вот-вот  по  балкону  стрелять  начнут.  Такая  вот
революция намечается.
   Тогда царь, не меняя надменного выражения лица, говорит: ну, ежели вы
все такие дураки и  смутьяны,  тогда какой же  понт мне вами править?  Я
немедленно отрекаюсь от престола и  улетаю в нормальную страну,  а потом
вас  всех  завоюю и  съем.  И  с  этими  словами поднимается в  воздух и
действительно   улетает   прочь   из   города,    наслаждаясь   всеобщим
замешательством.
   Hу,  первую часть своего обещания он выполнил.  А вот со второй вышел
прокол.  Потусовался он,  короче, туда-сюда, смотрит - а ни одна страна
его к себе не впускает.  Потому что всем уже известно за его извращенные
наклонности. Hу, он тогда улетел туда, где не было вобще никакой страны,
поселился в джунглях,  наделал себе деревянных людей и стал ими править.
А  за  человечиной по  окрестностям летал.  И  никто его не мог поймать,
потому что был он не только людоед, но и очень сильный колдун.
   В конце концов он,  конечно всех достал своей непосредственностью.  И
даже сам великий бог Джа посмотрел на него и  задумался:  а как бы этого
маньяка примерно наказать,  чтобы другим неповадно было? Думал, думал, и
наконец придумал одну исключительно красивую комбинацию.
   Жил тогда в  каком-то среднем индийском городе один брахман,  который
очень хотел иметь сына.  И вот Джа сказал ему:  иди, брахман за околицу,
там в  лесу растет дерево о  семи стволах.  Сруби один ствол и сделай из
него фигуру человека:  это будет твой сын,  он совершит великий подвиг и
прославит  твое   имя.   Брахман  послушался,   пошел   в   лес,   нашел
соответствующее дерево,  срубил  ствол  и  сделал  из  него  деревянного
мальчишку.
   А мальчишка оказался очень смышленым -  прямо как бодхисаттва какой-
нибудь,  хотя он,  конечно,  бодхисаттвой-то и был, только это потом уже
выяснилось значительно позже.  А  пока что жил он у брахмана,  а брахман
тот, надо сказать,  был бедным,  как церковная крыса.  Как-то раз у него
даже  на  завтрак  ничего  не было,  так он дал сынку своему деревянному
лепешку и луковицу.  Сынок  луковицу  откусил  и  говорит:  тьфу,  папа,
горькая какая.  А брахман говорит: терпи, сынок, жизнь наша еще горше. А
сынок ему на это:  так зачем же она нужна,  если она горькая такая?  Тут
брахман задумался,  как  бы  получше сынку объяснить о смысле страдания,
потом прокашлялся и говорит:  ну,  понимаешь,  сынок,  жизнь - это... А
сынок и говорит:  я же, папаня, не за жизнь спрашивал, я же за луковицу.
Для чего ее есть,  если она  горькая  такая?  Да  и  лепешка  невкусная,
черствая,  не  угрызешь.  Я  лучше  вобще  ничего есть не буду,  чем так
мучиться.  Тут брахман и говорит: не будешь есть - ослабнешь и помрешь.
А сынок:  авось и не помру.  И с тех пор действительно есть перестал, но
от этого стал только здоровее и крепче.  Брахман за него порадовался, но
примеру его не последовал.
   Вот подрос он немного, и стал его брахман к ученой жизни приучать.
   Купил ему  одежку,  купил азбуку и  отправил в  школу.  Через три дня
приходит деревянный человечек домой совсем голый и без азбуки.
   Брахман всполошился:  в чем дело, сынок, кто тебя обидел? А тот ему и
отвечает: никто меня, папаня, не обидел, я просто понял, что в одежде не
нуждаюсь,  и весь этот хлам бродячим комедиантам подарил.  Брахман тогда
спрашивает:  а азбуку куда дел? А сынок говорит: и азбука туда же пошла.
Потому что  если тело не  нуждается в  одежде из  тряпок,  то  и  ум  не
нуждается в одежде из знаний. Брахман и спрашивает: ну, ладно, допустим,
что это так.  Hо зачем же было тогда на все это последние гроши тратить?
А сынок говорит: был тут, папаня, вполне определенный смысл. Если бы я в
одежке не походил и книжку бы не полистал, я бы всю жизнь думал, что все
это нужные вещи,  и страдал бы жутко,  что у других они есть,  а у  меня
нет.  А теперь вот я понял,  что мне они не нужны, и никогда уже не буду
страдать,  что у меня их нет.  Так что спасибо тебе, папаня, не напрасно
ты деньги потратил. Больше тебе их тратить не придется.
   Тут-то брахман и  понял,  что сын его конкретным бодхисаттвой растет.
Hо вслух ничего не сказал: подумал - авось, перерастет еще.
   А  бодхисаттва растет себе как  трава,  поет как  птичка,  всем людям
помогает и ни на минуту не напрягается. Впрочем, один напряг в его жизни
все-таки был:  нос у  него был шибко длинный,  и каждый день отрастал на
сантиметр,  так что все время подрезать приходилось, а по живому резать,
конечно,  больно.  А еще была у брахмана в храме картинка,  изображавшая
адский  огонь  и  как  в  нем  грешники парятся.  И  вот  однажды  сидел
деревянный бодхисаттва  и  медитировал  на  эту  картинку.  И  до   того
домедитировался,  что подумал:  а суну-ка я свой нос в это адское пламя.
Авось,  обгорит, и расти уже не будет. Hу и, конечно, сразу же сунул. Да
так  резко,  что  все  пламя насквозь проткнул и уперся носом в железную
дверь.  И тут с ним случилось такое просветление,  что он в один миг все
понял. Встал и говорит отцу: пойду я, папаня, свой подвиг совершать. Жди
меня,  вернусь  с  победой.  Потому  что  намерения  бодхисаттвы  всегда
исполняются.
   И  пошел  прямиком в  страну деревянных людей,  где  правил бородатый
людоед.  Они его тут же на границе повязали и  доставили своему царю.  А
царь говорит:  о! Деревянный человек! Будешь мне теперь служить, мне все
деревянные люди служат.  А бодхисаттва говорит:  извини, царь, не все. Я
вот тебе не служу и служить не буду.  А царь ему:  тогда я тебя в костер
брошу. А бодхисаттва отвечает: как хочешь, только я тебя предупреждаю: я
самый крутой бодхисаттва,  и как бы у тебя  напрягов  не  вышло.  Я  вот
давеча адский огонь носом проткнул, и за ним железная дверь оказалась.
   Тут  бородатый людоед весь  аж  затрясся,  с  трона  своего соскочил,
бодхисаттву развязал,  рядом усадил и говорит:  извини меня,  деревянный
мальчик,  я и не знал,  что ты такой крутой. А скажи мне, мальчик, где ж
это  ты  такой адский огонь надыбал?  Тут  бодхисаттва ему  честно все и
рассказал. Людоед просиял,  повесел, говорит: ах, мальчик, мальчик! Если
бы  ты  знал,  что  ты мне сейчас рассказал!  Hа вот тебе пять золотых и
убирайся поживее с моего царства,  чтобы и духу твоего здесь не было,  а
то   не  посмотрю  что  ты  бодхисаттва  -  спалю  к  чертовой  матери!
Бодхисаттва деньги взял, поблагодарил и удалился.
   Шел он через лес,  а в лесу том жили два оборотня.  Услышали они, что
деньги   звенят,   обернулись   скромными   крестьянами  и   повстречали
бодхисаттву на дороге.  И говорят: а что ты, мальчик, в узелочке несешь?
А бодхисаттва говорит:  пять золотых монет. Мне их бородатый людоед дал.
А  несу  я  их  своему отцу,  потому что он совсем бедный и на меня кучу
денег потратил.  А оборотни говорят:  ну, что такое пять золотых? Что на
них  сейчас  купишь?  Пойдем-ка  с нами в страну глупого царя,  там есть
чудесное поле,  на котором золотые деревья  растут.  Посадишь  там  свои
деньги - а наутро вырастет дерево, и будет на нем целая тысяча золотых!
Hу,  ты,  конечно,  половину нам отдашь за то,  что мы тебе такое  место
покажем, но и тебе же не меньше пятисот останется!
   Тут  бодхисаттва подумал:  бедные крестьяне тоже  золото очень любят,
нужно им  помочь.  И  пошел с ними в страну глупого царя.  Пришли они на
чудесное поле, закопали деньги, водой полили, а бодхисаттва сел над ними
и  начал  медитировать.  Оборотни вокруг него крутятся,  пытаются как-то
отвлечь,  чтобы он отошел,  и тогда деньги выкопать - а  он  сидит  как
камень,  весь сосредоточенный,  и ни на что не реагирует. Тогда оборотни
позвонили в милицию:  тут,  мол,  наркоман какой-то  третий  день  сидит
совсем голый, какой пример для детей. Менты сразу же подъехали, смотрят:
а на пустыре золотое дерево выросло,  и на нем тысяча золотых  монет,  а
рядом бодхисаттва сидит в трансе и ни на что не реагирует.  Hу,  они его
аккуратненько погрузили в машину,  потом на вертолет -  и  выбросили  в
море.  А  сами  пустырь  так  крепко  почистили,  что наутро оборотням и
стружечки золотой не осталось.  Менты - они тоже золото очень любят,  а
не только водку пить и дубинками махать.
   А бодхисаттва вышел из медитации, смотрит - а вокруг морские волны.
   Тут подплывает к нему Великая Черепаха и говорит:  привет, деревянный
бодхисаттва. И давно ты тут плаваешь?
   Бодхисаттва говорит: не знаю, я же вроде только что на пустыре сидел,
золотое дерево растил.  А Черепаха ему: а ты разве не знаешь, что в мире
порядок  такой:  кто  на  пустыре золотые деревья растит,  тот  потом  в
морских волнах оказывается. А бодхисаттва говорит: так ты, выходит, тоже
золотые деревья растила?  А Черепаха:  нет, я не растила. А бодхисаттва:
тогда почему же ты тут оказалась? Великая Черепаха задумалась и говорит:
ну,  живу  я  здесь.  А  бодхисаттва:  а  я что,  по-твоему здесь делаю?
Черепаха снова задумалась и говорит: да. И как это ты ловко, однако. Все
мы,  блин,  живем и живем, а что толку? Кто из нас знает, чего он хочет?
Вот бородатый людоед,  наверное, знает. Прилетает сюда каждые выходные и
требует: отдай ключ! отдай ключ! Да только я ключа ему не отдам.
   Бодхисаттва и  спрашивает:  а  почему ты  ему  ключа  не  отдашь?  Из
жадности или из вредности?  А Великая Черепаха говорит:  да потому что я
Великая Черепаха,  а  он козел и  гнус позорный,  конченый в  натуре.  А
бодхисаттва говорит:  так  он,  наверное,  про себя тоже думает,  что он
правильный, а ты конченая.  Подумай сама:  лежишь ты на дне  моря,  ключ
зажала,  хотя  он  тебе  ни на хер не нужен - ну,  что он за тебя может
подумать?  Черепаха отвечает: а какая мне хрен разница, что этот гной за
меня подумает? А боддхисаттва спрашивает: а насчет меня тебе не по фигу,
что я за тебя подумаю?  Черепаха подумала и говорит:  нет,  не по  фигу,
потому что  ты пацан правильный и я тебя уважаю.  Тогда бодхисаттва ей и
говорит:  ты меня извини,  но я тоже за тебя хорошо  не  могу  подумать.
Hеправильно это:  зажимать у себя вещь, которая кому-то нужна, а тебе не
нужна.  Пока мы живые,  мы должны помогать друг другу - а  иначе  зачем
тогда жить?  Он, может, и людей есть перестанет, если этот ключ добудет,
- да, я вдруг сейчас точно понял, что перестанет.
   Тогда Черепаха достает из панциря ключ и говорит:  Hа! отдай ему сам,
а то мне как-то неудобно - я же сказала, что не отдам. Тем более что он
уже  мне  весь живот натер.  Вручила бодхисаттве ключ и  вывезла его  на
берег.
   Выходит бодхисаттва на берег -  а  там уже бородатый людоед стоит со
своим  деревянным  войском.  И  говорит:  отдавай  ключ.  А  бодхисаттва
отвечает:  отдам,  только скажи,  для чего он тебе нужен. Тут людоед как
рассвирепел:  ты мне будешь еще условия ставить!  Да я же тебя в порошок
сотру! А ну, ребята, схватить его! А деревянные люди ему отвечают: делай
что хочешь,  хозяин, а только со своим мы драться не будем. Ты же видишь
- он бодхисаттва.  Скажи ему лучше, зачем тебе этот ключ, да и нам тоже
интересно. Или дерись с ним сам, один на один, по-честному.
   Тогда людоед как заорет:  да я его сейчас и сам пополам переломаю,  а
потом и вас на щепки разнесу! И сразу кинулся на бодхисаттву - а тот на
дерево влез.  Людоед полез за ним - а тут Дух Дерева как схватит его за
горло!  А  потом  за  бороду!  И  говорит бодхисаттве:  ну,  что,  сразу
прикончить гада или пусть помучается?
   Бодхисаттва говорит:  пусть лучше скажет,  зачем ему ключ -  тогда я
ему ключ отдам,  и пусть убирается,  куда захочет. Дух Дерева говорит: а
ты  что,  разве не  знаешь?  Ключом тем открывается дверка,  за  которой
исполняются все желания,  а  дверка та в храме твоего отца,  за картиной
адского пламени.
   Бодхисаттва только удивился:  и  ради  такой  ерунды человек мучится,
чтобы какие-то там желания исполнить?  Воистину, не стоят те желания тех
мучений!  Отпусти его,  Дух Дерева, пусть берет этот сраный ключ и бежит
желания свои исполнять!  Дух  Дерева отвечает:  ладно,  только я  прежде
бороденку-то  ему  по  волосику  повыщиплю,   чтобы  знал,   сука,   как
беспредельничать. Бодхисаттва говорит:  и не жалко тебе человека?  А Дух
Дерева говорит: жалко у пчелки, а пчелка на елке. Тут бодхисаттва понял,
что разговаривать с Духом Дерева будет очень  сложно,  повесил  ключ  на
веточку и пошел домой.
   Только пришел -  а  тут прибегает людоед,  весь ощипанный и  с  лица
помолодевший,  ключом размахивая,  а  за  ним  все  его  войско гонится,
кричит: не трожь, не трожь деревянного бодхисаттву! А людоед подбегает к
картине адского пламени,  отпихивает ее  ногой,  сует ключ в  скважину и
кричит: ну, козлы, держитесь - сейчас все мои желания исполнятся!
   Только он дверь открыл -  а оттуда вылетело натуральное адское пламя
и вмиг его слизнуло!  Как не было человека! Бодхисаттва только вслед ему
посмотрел и сказал грустно:  вот они,  человек, все твои желания. И куда
было так торопиться?
   В  тот же  миг стал он  настоящим живым человеком,  и  все деревянные
воины стали живыми людьми и  избрали его своим царем.  И  правил он  ими
долго и праведно, и семь поколений его потомков были праведными царями в
том краю.
   Закончив эту  историю,  Будда  сказал:  в  то  время бодхисаттвой был
Ананда,  бородатым людоедом - глупый северный учитель, добрым брахманом
- свами  Пилорама,  который угостил нас  сегодня такой  хорошей травой,
оборотнями -  аскеты  Йонимурти  и  Джопалинга,  которые  вызвали  сюда
опергруппу кшатрия Харикеши, Великой Черепахой - сам оперуполномоченный
кшатрий Харикеша,  который приехал на вызов и  остался сидеть среди нас,
Духом Дерева был  дух дерева,  деревянными воинами -  все мои братишки,
железной дверью было мое учение, а ключом был я сам.

                                 * * *

                                                        

 

 

 

  Султан  Яшуркаев  вел  свой  дневник во время боев в Грозном зимой 1995
года.
     Султан  Яшуркаев  (1942)   чеченский   писатель.  Окончил   юридический
факультет Московского государственного университета (1974), работал в Чечне:
учителем,  следователем,  некоторое время  в республиканском  управленческом
аппарате. Выпустил  две  книги  прозы и  поэзии на чеченском языке.  "Ях" --
первая книга (рукопись), написанная по-русски. Живет в Грозном.

        Передача первая

     Сегодня,  4  января  1995  года,  под рев самолетов, которые непрерывно
бомбят город,  вдруг сел  и  начал делать  эти  записи.  Когда  мирные  дома
взлетают в небо, как  серая  пыль  и  больше на землю не возвращаются,  это,
может быть даже интересно. Самолет сбросил бомбу или ракету где-то уж совсем
рядом и всадил в дом 15 осколков. Выбило все  четыре окна со  стороны улицы.
Один  осколок  пробил стену ближе к  потолку и  вышиб  книжную полку. На ней
стояли книги из серии: "Жизнь в искусстве".
     Мы с матерью в это время возились  в коровнике. У нас 5 голов  крупного
рогатого скота, 2 барана,  11  кур, одна  кошка  и собачка по кличке Барсик.
Мать говорит, что у скотины нет человеческой речи, поэтому ее нельзя бросать
на произвол судьбы. Покидать родной дом  тоже не следует -- лучше  встретить
судьбу  на  месте,  чем  бегать  от нее по  чужим  углам. Жена  с  детьми  в
Урус-Мартане, откуда она родом. Сам я из горного, известного в истории Чечни
района -- Ведено. Там у  нас большой,  хороший сад -- яблони,  орехи. Там бы
сейчас  и  быть!  Чеченец,  где бы  ни  умер, похоронен  должен быть на  том
кладбище, где его предки, так  стоит ли создавать хлопоты родне по перевозке
вашего праха?
     Стрельба пошла гуще. Это около нас,  чуть ниже, в районе металлосклада.
Известно, что там,  на  поляне,  вдоль шоссе, "армия"  Гелаева. Экскаватором
вырыты  окопы, врыты орудия, и  во дворе склада сидят ополченцы. Там длинный
бетонный  забор   и  много  помещений   из   железобетона,  рядом   проходит
железнодорожное полотно. Стреляют там с первого дня.  И шум самолета  слышен
сквозь стрельбу. Вертолеты, кажется, бьют... Нет, не кажется, а бьют и бьют,
снаряды ревут голосом какого-то давно вымершего животного.  Самолет пролетел
над нами  -- будто  цепь  через уши протащил. Еще один... С айвы  под окном,
листья  слетают птичьей  стаей, но  в этом  ничего красивого. Айвовые листья
особые, они держатся всю зиму, если, конечно, над ними, вот  так,  не летают
самолеты...
     Вечером, при свете свечи, разглядывал книги, вспоминал, как их собирал,
читал,   как  хвастал  ими  перед  друзьями,  считая  настоящим  богатством.
Оказывается,  самым надежным, нужным богатством в этой стране,  от  которой,
очевидно,  отвернулся Всевышний, может  быть  только  глубокий толстостенный
подвал,  которого, увы,  у нас нет. Роскошью могут  явиться: железная  печь,
дрова,  спички, свечи, керосин, лампа.  Какими мудрыми людьми оказались  те,
кто строил дома  с  бетонными подвалами! А те,  кто смеялся  над ними: "Что,
бомбоубежище строишь? ", сегодня разводят руками: "Кто мог подумать? " И я в
их числе, черт  бы  меня  побрал!  Как зайцы,  дрожим в  своих мазанках и  в
хрущевках, с трещинами в стенах, через которые видны идущие с ревом танки, а
потом -- с ревом сдающиеся в плен танкисты.
     Русскую женщину  убило  в одном из  таких домов  российским снарядом из
российского танка.  Она наклонилась посмотреть в кастрюлю  у себя на  кухне.
Полголовы ей и снесло в эту посуду. Вдовец ходил с кастрюлей и ее содержимым
по двору  и спрашивал всех, что ему делать.  Этих "ВСЕХ" там было  несколько
старух, пьяный мужик  и я, шедший от  магазина "Заря", куда ходил  в поисках
сигарет.  Грозный -- самый интернациональный город Кавказа,  то  есть, самый
нечеченский  город  Чечни,  во  многом  --   русский  город.  Рабочий  класс
республики, в основном, состоял из русских, накачиваемых сюда со стороны, и,
в соответствии  с  законом  Архимеда, столько  же  туземцев откачивалось  из
родных мест.  Основная  масса  народа проживала в селах, переселение в город
было крайне затруднено. Особенно оберегалась от чеченцев  промышленность и в
первую очередь -- нефтяная. В этой отрасли (не только  в ней) было множество
предприятий и организаций, куда не допускался на работу ни один них.
     Не особенно слежу  за связью вещей, главное писать под ритм, что задает
пальба, громыхание, уханье разрывов...
     В Чечне всегда ходило слово. У него был хозяин,  и  оно стоило столько,
сколько стоил он или  он стоил столько, сколько стоило его слово. Люди брали
слово в залог, отдавали за  него отару овец,  стадо быков, табун лошадей. За
словом  стоял ЧЕЛОВЕК, его род, совесть и... кинжал. Поймали кровники своего
врага, и взметнулись кинжалы мести. Тот попросил  перед смертью  воды, и ему
дали.  Он держал чашу и не пил.  --  Почему не пьешь?  -- спросил старший из
кровников. --  Боюсь, что не дадите допить  -- ответил, стоявший  на  пороге
смерти. -- Тебя  не убьют,  пока ты не выпьешь эту  воду, -- дал тот  слово.
Стоявший у ворот смерти  выплеснул  содержимое  чаши  на землю, и  давший не
нарушил своего слова.  А где  слово  Ельцина, обещавшего  не  бомбить Чечню?
Сколько  оно  стоит? Благородный человек, тем паче царь, знает, что достойно
его имени,  его страны, народа. Говорили  древние:  благородный  знает долг,
низкий -- выгоду. Да и выгода-то, где она?!
     Чеченцы  --  самый большой  народ  на  Северном  Кавказе -- никогда  не
воевали ни с одним соседним  народом, никого  не поглотили, не присоединили,
культуру свою не навязывали. И  вот  будет,  говорят, третий штурм Грозного.
Уложат  еще тысячу -- другую деревенских  парней. Что, и все?! Глупости! Еще
не раз придется каждый камешек здесь брать штурмом,  и после этого он  будет
взрываться  под  ногами и  стрелять...  и  в  генералов  тоже  попадать.  До
нашествия  автомат здесь стоил 1  миллион рублей.  Когда  генералы прибыли в
Моздок,  цена  подскочила до 1,  5  миллиона,  когда перешли Терек  --  до 2
миллионов. Прежде чем штурмовать Грозный, надо было  иметь данные  о местных
ценах.
     Чудом прорвавшись через фронт, приехал зять. Сразу  же  отправил  с ним
мать, наказав увезти ее в Урус-Мартан. Она здесь очень боялась. Теперь один.
Все делаю сам. Самое нудное занятие -- варить скотине, в большой алюминиевой
кастрюле, пшеницу. Комбикорм  давно кончился.  Сена очень мало, даю его, как
деликатес. Вся надежда на пшеницу. Но  варить ее! Дров надо  уйму, постоянно
следить за  кастрюлей,  доливать  воду,  перемешивать  --  целая  система  и
технология.  Воды нет, со всего двора собрал снег, растопил  его, хватит, от
силы, раза два  напоить живность.  Из  парового  отопления ржавую  воду  уже
выпустил и споил.
     Сегодня  сильные бои  начались аккурат к  8  часам утра. Всю  ночь тоже
стреляли из орудий,  но  как-то вяло. А  с утра  начали, будто  доброе дело.
Стреляют везде  и со всех сторон и изо всех видов оружия.  Здесь,  в поселке
Катаяма,  тоже идет сатанинская  работа,  но  в центре  -- основное и  самое
жаркое.  Такое  ощущение, что там на  огромном огне кипит, бултыхает, ревет,
клокочет, переливается через край гигантский котел.
     Не запер курятник, и  куры прямо на землю  снесли  три яйца. Одно украл
Барсик  -- поймал  его с  поличным.  Он посмотрел  на  меня  с  удивлением и
укоризной, будто говоря: тут, дяденька, целая война идет, а ты -- о каком-то
яйце. Войны Барсик боится страшно, все  требует, чтобы пустил  его к  себе в
комнату, вдвоем, дескать, спокойней. Но у нас  не принято держать  собаку  в
доме. А  кот,  наоборот,  категорически не  хочет  заходить в помещение.  Не
обладает  ли он  неким предчувствием? Или точно  знает, что  в это помещение
скоро что-нибудь шлепнется?
     Все женщины  с  нашей улицы  давно в бегах,  осталась одна моя  соседка
слева,   Дугурхан.  Если   сказать  о  ней  телеграфным  текстом:   ингушка,
учительница,  живет одна, ничего не боится, замужем не  была, не  думаю, что
собирается, лет  ей, не знаю  сколько.  Щупленькая,  но  это  не  делает  ее
хрупкой, слабой. Страдает, что  блюстители  конституционного порядка  снесли
крышу  образцово-показательной школы, где  она преподавала  русский  язык  и
литературу. Школа недалеко  от нас, внизу,  в городке Иваново. Под мощнейшим
артобстрелом Дугурухан сходила и посмотрела, что с нею стало.  "Заслуженная
учительница РСФСР".
     Город будто прыгает  на  одной ноге или сидит  на  кляче, которая бежит
трясучей рысью. Пол,  топчан, весь дом и даже  тетрадь  и  рука, прижатая  к
бумаге, и бумага, и буквы,  что вывожу  -- ходит ходуном, дрожит, но  как ни
странно,  когда пишешь,  забываешься, не  слушаешь, не глядишь  этой дряни в
глаза,  не  имеешь   других   забот.  А  когда   война  остановится,   чтобы
подзарядиться,  необходимо будет сделать кучу дел: накормить живность, найти
дрова, воду, позаботиться о еде себе, Барсику... Самая большая забота- вода.
Выпустить скотину, чтобы она сама искала воду? А где она ее найдет?!
     Между пушечными выстрелами все ближе слышны  автоматные очереди и свист
пуль, будто пчелы в саду жужжат, или что-то на горячей сковородке шипит. Под
загнутым краем ковра, на котором сплю, когда в комнате жарко от  раскаленной
печи,  нашел пулю калибра  пять  сорок пять. Сделал вывод, что  единственное
безопасное место у меня тут  -- угол между входной дверью и  окном. Это -- в
рассуждении пуль. А от снаряда может спасти только пятый угол, а его вряд ли
найдешь сегодня во всей Чечне.
     Нет, это полнейшее невежество -- предложить человеку сдать автомат,  за
который он заплатил первый, а может  быть и последний в своей жизни миллион. Началось еще в 18 веке. Пришел тогда некий полковник русской службы Пьерри с
солдатами и говорит:  "Чеченцы, сдайте оружие, оно вам не положено, разве вы
не знаете,  что  вы  холопы  самодержца всея Руси?  " А  чеченцы и слыхом не
слыхавшие, что они в таком  статусе у белого царя, отвечают:  "Не знаем,  но
раз пришел взять, возьми, если сможешь" Долго потом плавали  военные фуражки
по горной реке. Если  бы тогда вместо Пьерри прислали какого-нибудь Порфирия
с обозом ситца и гвоздей, вся история русско-чеченских отношений могла пойти
по-другому. В  тридцатые годы  на  каждый район  спускался план не только по
шерсти, но и по изъятию оружия. Забирали человека в  НКВД, ставили перед ним
таз и, наклонив, начинали бить  его по лицу. Кровь стекала в  эту посуду,  и
пол  оставался  чистым.  После  такого вступления  предлагали сдать  оружие.
Чеченец отвечал,  что у него  нету.  Тогда ему предлагали  хоть  купить,  но
сдать, иначе  расстрел. Он спрашивал, где купить. Тут по секрету говорилось,
что у одного работника НКВД есть на продажу винтовка. Так одна винтовка была
сдавалась раз двадцать. А потом из Москвы приезжали комиссары и спрашивали с
удивлением, откуда берутся абреки -- разбойники.
     Голуби  всегда  летали стаей, выглядывая себе корм. Я кормил  кур,  они
налетели сизой  тучкой и мигом склевали  все зерно. Я насчитал девятнадцать.
Кричал на них,  махал  руками, но они, чувствуя, что не  швырну в них палку,
чуть  взлетев, садились снова.  Куры  их или боялись,  или жалели, но всегда
уступали им. Сегодня, выйдя  во двор  к курам,  я не услышал привычного шума
сверху. Возле  навозной кучи валялись  какие-то  тряпки.  Это  были  мертвые
голуби. Стал  машинально собирать их. Не сразу  дошло, что их  накрыл снаряд
или дождь осколков. Смотрю, сосед напротив,  Салавди,  тоже что-то собирает.
Да, чеченские голуби, как  видно, войну проиграли,  так и не став вестниками
мира. А вороны убитой не видел  пока ни одной! Наверное, они  умнее голубей.
Салавди сказал: что --  голуби,  за  "черметом"  люди хоронят  трупы солдат,
которые валяются по всему Старопромысловскому шоссе, до самого центра.  А во
дворе "Дома печати? их несчетно...
     Писали,  пишут  о  чеченцах: фанатики.  Путают Божий  дар  с  яичницей.
Фанатизм  -- больное состояние духа, в нем мало осознанного. У чеченцев есть
слово  из двух  букв:  "ях".  Оно означает и героизм, и гордость, и честь, и
благородство,  и  силу,  и  дерзость,  и  еще  что-то,  что  легко  понимает
семилетней ребенок в самом глухом чеченском  ауле, но трудно понять тем, кто
сбрасывает  сейчас бомбы на этого ребенка. Особое состояние не  только души,
но и тела:  глубоко  сознательная,  радостная готовность претерпеть все,  но
совершить  то, что должно быть  совершено.  Все высшие человеческие качества
уложены в этом слове. Каждый  день вижу парней с оружием -- одни идут в бой,
другие выходят из боя.  На их лицах улыбки,  и эти  улыбки не  показные и не
вымученные. Они в состоянии ях. Ях -- путь человека от рождения до подвига и
достойной смерти,  до высшей  точки духовного  и физического подъема. Триста
спартанцев у Фермопил, безусловно, были в состоянии "ях". В числе защитников
Брестской  крепости был  учебный  батальон, он оказался там случайно, в ходе
учений, большинство в нем были чеченцы. Курсанты Эльмурзаев, Закриев, Садаев
по  очереди танцевали  лезгинку  на крепостной  стене, когда  немцы  шли  на
очередной штурм крепости, находившейся в глубоком тылу их армии.
     Радио  "Свобода"  передает,  что в  этот  момент  в  Грозном за  минуту
разрывается 15 снарядов. Я  насчитал 47  и минута  даже  не прошла, далее не
стал считать.  Если  бы мир  слышал  только радио  "Россия",  вообще, то  не
услышал бы ни одного разрыва.
     Писали,  пишут о  дудаевском режиме: бандитский. Не  могу  назвать этот
режим своим,  но знал ли  кто-нибудь революцию,  в которой не участвовали бы
уголовники, люмпены и прочие "элементы" общества?  Были ли такие? Кто, какой
вождь  мог  удержать  "босяцкий  пролетариат",  как  называл  его  известный
"ренегат"  Каутский?  И,  вообще, не  маргиналов  ли право и  привилегия  --
совершать революции? Не их  ли, уже беременное революцией, общество выделяет
из себя, чтобы они совершили этот исторический эксцесс?
     Если меня  накроет,  не знаю,  что  будут делать коровы, бараны,  куры,
собачка. За Барсика особо  боюсь, вдруг пойдет  по  миру  и,  наткнувшись на
трупы, станет от голода их поедать. Скотина, конечно, передохнет. Может  она
с отчаяния разнесет все, вырвется и доберется до корма где-нибудь? Нет, ведь
кругом крепкие стены.
     В  Москве всегда  уверены, что к ним  из  Анголы,  Никарагуа,  Эфиопии,
Афганистана, Чечни бегут лучшие, так называемые  "здоровые силы", а того  не
допускают,  что "здоровья" кому-то как раз и не  хватает. Дудаев  знал это и
думал, что и в  Москве  знают это. Ему казалось,  что  российские политики в
собственных интересах должны будут признать его и вести с  ним разговор. Это
был главный  его просчет. Генерал просчитался тут на все сто,  а  вернее, на
целую войну.
     Но свою трагедию чеченцы видят  не в том, что огромная машина двинулась
на  них всей своей  гусеничной  мощью. Трагедия в  том,  что  они сегодня  в
расколе.  Одни  считают:  Россия  -- огромное  государство, с ним  никому не
справиться, а  теперь в  ней много свободы,  хватит  и нам, свое государство
построить мы не способны,  мы уже давно в России и должны оставаться  в ней.
Другие считают, что  любой ценой надо получить свободу и строить  свою жизнь
на основе своих  традиций и культуры.  Эти два мнения в народе -- два рукава
одной реки, которые расходятся на определенном участке ее течения.
     Армия  вступила  в  микрорайон.  Хватают мужчин,  одних  расстреливают,
других  увозят  в  бэтээрах.  В  первую  очередь расправляются  с  молодыми,
крепкими.  Когда  кто-то  говорит,  что  не   воевал,  отвечают:  надо  было
воевать...  Русская  женщина,  лет  сорока  пяти,  кружась  на  месте, будто
шаманка,  кричала: "Не хочу быть  русской! Не хочу быть русской!" Последний
слог  долго раскатывался  эхом. В руках  у  нее был  кирпич от ее  разбитого
снарядом дома. Она грозилась этим кирпичом в ту сторону,  откуда  был слышен
гул танков. Ее 17-летний парнишка задавал  корм  корове, когда в сарай попал
снаряд. Убило  и  парнишку, и корову.  Корова была чужая: ее хозяин-чеченец,
уезжая куда-то, попросил  русских  соседей присмотреть за нею. Чеченки  тоже
кричат, тоже шаманят. "Чтобы Бог забрал вас!" -- бросают они в ревущее небо.
Постепенно ум начинает осваивать буддийский  постулат: сей есть мир, который
не  должен  был  бы  быть,  человек  есть существо,  которому  не  место  во
вселенной.

1

   За воротами, поближе к ограде, в плетеных  креслах  расположились  трое
военных. И, конечно, перед ними на столике рядом  с  переносным  армейским
телевизором красовалась неуклюжая самоохлаждающаяся  посудина  "Гранадос".
Разомлевшие от жары, они даже  не  оглянулись  на  сенаторскую  каравеллу.
Понятное дело. У них было вполне достаточно времени, чтобы рассмотреть  ее
издали, а все,  что  им  нужно  было  знать,  доложил  по  радио  патруль,
встретивший сенатора километрах в  трех  отсюда,  за  холмом,  где  дорога
ответвилась от шоссе.
   Если бы сенатор обращал внимание на такие вещи, он  непременно  отметил
бы, что открывшийся его взгляду дом перекочевал  сюда  из-за  океана,  где
простоял до этого лет этак двести -  двести  пятьдесят.  Но  сенатор  лишь
машинально пересчитал выстроившиеся перед домом на лужайке полтора десятка
каравелл, три вертолета и два грузовых фургона  -  один  побольше,  другой
поменьше.  Убедившись  в  том,  что,  как  ни  считай,  он   не   окажется
тринадцатым,  сенатор  облегченно  вздохнул,  отключил   предохранительную
сбрую, но перед тем как повернуть сиденье на выход, запер двигатели личным
шифром.
   У большого  фургона,  занятая  разгрузкой  каких-то  ящиков,  хлопотала
солдатская  команда  с  нарукавными   знаками   дивизии   "Витязи   мира".
Распоряжался ею не какой-нибудь второй лейтенант, а могучий рослый майор с
голосом, подобным трубе  архангела.  Что  свидетельствовало  о  высочайшем
ранге охраняемой военной тайны. Больше никого перед домом не было.
   Огромные   дубовые   двери   с   цветными   стеклами   предупредительно
распахнулись перед сенатором, и он  оказался  в  небольшом  зале,  посреди
которого начиналась  широкая  мраморная  лестница.  Она  выглядела  вполне
по-королевски, хотя в действительности эти ступени некогда попирали  всего
лишь преуспевавшие дельцы второй половины девятнадцатого века.
   У подножия лестницы за столиком сидели двое штатских,  оба  в  огромных
затемненных  очках.  Один  из  них  как  бы  нехотя  принял   у   сенатора
пригласительный жетон и заложил его в опознаватель, а другой, не дожидаясь
одобрительного звоночка, протянул плоскую  пластиковую  коробку  и  жестом
указал на лестницу. Поднимаясь навстречу отзвукам голосов, сенатор  открыл
коробку. В ней оказалось несколько листов  плотной  голубоватой  бумаги  и
маленькое черное веретенце.
   Официальное приглашение на секретное  совещание,  полученное  сенатской
комиссией по внутренним делам, как обычно,  было  безымянным.  Само  собой
разумелось, что по нему поедет Альбано. Но тот как раз накануне отправился
в госпиталь - небольшое обследование, - и сенатор сам вызвался отправиться
в эти отдаленные места. Прекрасная возможность дня на три-четыре исчезнуть
из тупеющей от майского зноя столицы и даже - даже попытаться  встретиться
с Ширли. Ни о цели, ни о составе совещания в приглашении не было ни слова,
но так как оно исходило от Бюро  научных  исследований,  сенатор  надеялся
встретить здесь многих своих знакомых.  И  действительно,  еще  издали  он
узнал по голосу генерала Фобса.
   В небольшом полутемном  зале  по  голубому  потолку  плыла  изумительно
розовая Венус-Афродита  со  свитой  пухлых  купидонов  при  полном  боевом
снаряжении. Венус улыбалась и указывала перстом на  правую  сторону  зала,
где у стены, украшенной старинными  гравюрами,  стоял  длинный  раскладной
армейский стол. На столе были расставлены приборы и разложены пачки  такой
же голубоватой бумаги. Посреди  зала  стояло  полукругом  десятка  полтора
кресел. Всю противоположную стену занимал неумеренно большой  аквариум,  и
перед ним, несколько в стороне  от  кучки  людей,  тоскливо  взирающих  на
причудливое рыбье разнообразие, чуть ли  не  держа  за  пуговицу  статного
моложавого человека на голову выше  его,  седовласый  краснолицый  генерал
Фобс громогласно разглагольствовал о секретах размножения  какой-то  особо
редкостной рыбешки. Генерал был в штатском - своеобразная скромность среди
всего этого военного лагеря.
   Из незнакомых людей сенатор отметил сухонького старичка со  скрюченными
пальцами, имеющего очень ученый вид, и нескольких молодых людей, чей облик
соответствовал стандартным представлениям о  динамичности,  деловитости  и
преуспеянии. Тем не менее они стеснительно  переминались  в  стороне,  где
было расставлено еще кресел десять, но попроще. Кое у кого в руках сенатор
увидел такие же коробки, как и у него самого.
   Весь вид генеральского собеседника говорил о  том,  что  откровения  по
поводу - провались она! - рыбьей мелюзги  его  нимало  не  интересуют.  Но
генерала это ничуть не смущало, он был в прекрасном настроении.
   Раздался  жуткий  грохот  и  лязг.  Сенатор  вздрогнул   и   обернулся.
Оказалось, что это просто-напросто  майорские  "витязи"  занялись  сборкой
второго складного стола.
   Отвернувшись от солдат, сенатор увидел, что генерал Фобс, на  полуслове
прервав свой монолог о рыбках, направляется к  нему,  широко,  словно  для
объятий, раскинув руки и сияя лучезарной улыбкой.
   - Сенатор! Давненько с вами не виделись! Давненько! Как дела?
   - Благодарю, прекрасно, - механически  ответил  сенатор,  хотя  тут  же
вспомнил, что дела и в самом  деле  хороши.  Законопроект  об  упразднении
железнодорожных линий на территории его штата и сам по себе был  удачен  и
неожиданно легко проскочил через все  рогатки.  Так  что  переизбрание  на
следующий срок - а выборы не за горами - можно было считать обеспеченным.
   - А как вы, генерал?
   - Служим отечеству. Служим, служим.
   С генералом они виделись всего неделю назад на  заседании  комиссии  по
внутренним делам, где тот уже два  года  представлял  комитет  начальников
штабов.
   Подхватив сенатора под руку и наморщив лоб, что должно было  изображать
крайнюю степень доверительности, генерал проворчал:
   - Пойдемте,  я  вам  покажу  по  секрету  одну  сногсшибательную  вещь.
Сногсшибательную.
   Выведя  сенатора  из  зала  и   бросив   на   ходу   возникшему   рядом
трубноголосому майору: "Майор! Энергичней, энергичней", - генерал протащил
своего пленника по лабиринту коридорчиков и остановился у странной  двери,
вделанной в стену так, словно потолок коридора был для нее  полом,  а  пол
потолком.
   - Глядите! Шикарная штука! Шикарная! - захихикал он, с видимым  усилием
дотягиваясь до дверной ручки.
   Пол в открывшейся комнате действительно являл  собою  потолок.  Посреди
его ровной белой пустыни, подобно цветку на тонком  прямом  стебле,  вверх
ногами торчала люстра. В свою очередь потолок комнаты  изображал  наборный
паркетный пол, к которому наглухо  была  прикреплена  опрокинутая  мебель:
диван со смятой постелью, горка с посудой, торшер и большая китайская ваза
с букетом нарциссов. Окно и штора на нем тоже были вверх ногами.
   Сенатор видел уже с десяток подобных комнат. Судя по набору  мебели  на
потолке, все они были сделаны по одному проекту, и, стало быть, этим делом
занималась одна фирма, вернее, какой-то  предприимчивый  малый,  сбивающий
деньгу на скуке богатых людей.
   -  Когда  есть  деньги,  все  можно  перевернуть  вверх  ногами,  -   с
завистливым вздохом произнес  генерал  заранее  заготовленный  афоризм.  -
Представляете! Переберешь лишку, уснешь, милые хозяева препровождают  тебя
сюда, часика через два продираешь очи - на потолке! Каково!
   В домах, где сенатор видел подобные комнаты, все удовольствие от  этого
трюка, по-видимому, исчерпывалось тщательной подготовкой к нему, и ни один
не в меру подгулявший гость не  был  напуган  до  заикания,  очнувшись  на
потолке в обнимку с люстрой. Их хозяева были слишком хорошо воспитаны  для
подобных  шуток.  Весь  этот  дорогой   аттракцион   был   лишь   символом
принадлежности к кругу избранных. Достаточно было втихомолку  хвастать  им
перед избранными же посетителями, к числу  которых  сенатор  давно  привык
относиться.
   Это модное поветрие распространилось довольно широко, и вряд ли генерал
впервые сталкивался с ним. Фобс ох как неглуп и прикидывается восторженным
простачком именно поэтому. ("Интересно, кто у  него  психолог-репетитор?")
Стоило подумать, зачем ему понадобилось вести сюда уважаемого гостя. Решив
на всякий случай подыграть генералу, сенатор  выразил  свое  восхищение  в
столь неумеренных выражениях, что Фобс укоризненно покачал головой, прижал
палец к носу, хохотнул и подтолкнул сенатора в бок.
   - Ради бога, это теина. Чужой секрет. Но мы, уж понятное дело, обшарили
весь дом. Мало ли что.  И  это  зрелище,  надо  вам  сказать,  меня  лично
насторожило. Где комнаты не те, там и люди могут быть не те, а?
   Все выяснилось, когда они вернулись в зал.  Вид  у  всех  был  какой-то
встрепанный, и сенатор отдал должное сугубой деликатности генерала, вдвоем
с  которым  они,  в  силу  своего  положения,  были  избавлены  от  некоей
процедуры,  тем  временем  без  особых  церемоний  проделанной  со   всеми
остальными. Трубноголосый майор никого не обыскивал, нет. Он просто  обдал
каждого ультразвуковым душем из дезоляторной головки. И если у кого-нибудь
где-нибудь и была утаена звукозаписывающая аппаратура,  ее  чувствительные
датчики были теперь сокрушены безжалостным армейским кулачищем.
   Против главной двери, у стены был поставлен еще один длинный  стол.  На
нем майор расположил свои приборы, а перед ним усадил спиной к собравшимся
пятерых  операторов  в  шарообразных  белых  касках.   Операторы   каменно
созерцали застывшие зеленые линии на экранах  приборов.  Это  должно  было
исключить всякую возможность скрытой радиопередачи из зала заседания.
   Вытянувшийся  майор  пятью  краткими  фразами  доложил   о   готовности
помещения. Господи, ну и голос! Не доклад, а массированная ядерная  атака!
Но вот и она миновала, и сенатор с облегчением опустился в кресло  и  стал
думать о Ширли. Он почти видел, как она проходит по  залу,  плавно  огибая
кресла, как она трогает пальцем стекло аквариума,  как  она  рассматривает
разноцветных рыбешек, чуть склонив голову  вперед  и  к  левому  плечу.  И
невозможность появления Ширли здесь заставила сенатора видеть эту  картину
как можно отчетливей, как  можно  явственней,  причиняя  ему  неизъяснимую
ноющую боль.
   "Ширли! Боже мой, Ширли! Девочка моя!"
   Собственно, у него не было  никакого  права  и  никаких  оснований  так
обращаться к ней. Даже мысленно. Но...
   Всю жизнь сенатору не везло с женщинами. Ни  в  школе,  ни  в  колледже
красивые девушки, которые ему нравились,  не  обращали  на  него  никакого
внимания. А между тем нельзя было сказать,  чтобы  они  чурались  общества
молодых людей. Парни, в общем-то ничем не лучше его, легко  знакомились  с
ними, а сенатору так и остался неизвестен секрет знакомства  с  нравящейся
девушкой. Несколько раз  полувшутку-полувсерьез  он  пытался  дознаться  у
однокашников, как это делается, но полученных рецептов не в состоянии  был
применить в силу каких-то особенностей характера,  которые  теперь,  может
быть, и смог бы назвать, если бы не позабыл подробностей за давностью лет.
Но в душе  у  него  так  и  остался  горький  след,  ощущение  ущербности,
ограбленности,  из-за  которых  он,  пожалуй,  и   стал   профессиональным
политиком.
   Уже  чуть  ли  не  в  тридцатилетнем  возрасте  он  убедил  себя,   что
по-настоящему любит, и отчаянным усилием заставил себя сражаться  за  свою
избранницу. Преграды пали  неожиданно  легко,  и  сенатор  скоропалительно
женился. Но жена оказалась женщиной болезненной, рассеянной и нервной и не
смогла стать для него соратником, опорой или хотя бы прибежищем покоя. Она
любила его, но как-то замкнуто и  отдаленно.  Еще  бы!  Целые  сезоны  она
проводила на курортах, куда он не мог за ней последовать, потом  увлеклась
строительством городского гуманитарного центра по  индийскому  образцу.  У
нее был свой круг друзей. Их заботы и хлопоты представлялись  сенатору,  к
тому времени уже занимавшему солидный  пост,  странной  смесью  выспренней
философии и провинциального меркантилизма. Всех их дел ему, как он считал,
хватило бы дня на два, на три, а они посвящали им  всю  жизнь.  Он  быстро
оставил попытки вмешаться. Пусть все течет, как течет. А два сына  и  дочь
росли, и воспитанием их он тоже не мог заниматься, увлекаемый  каждый  раз
то   перспективами,   то   борьбой,   в   которой   неожиданно   обнаружил
проницательность, хватку, умение ладить с сильным и побеждать  равного.  А
любовь - видимо, ее и  вправду  выдумали  стихотворцы  и  беллетристы,  от
прекраснодушия  или  корыстолюбия   рекламирующие   канонические   идеалы,
благоприобретенные в юности. Как вдруг появилась Ширли!
   Она вошла в междугородный автобус, которым сенатору пришлось по  случаю
воспользоваться в прошлом году. У нее был тот ликующий вид, который делает
молодых женщин прекрасными.  Рядом  с  ним  было  свободное  место,  но  в
автобусе было еще несколько свободных мест. Она должна была  пройти  мимо.
Девушки почему-то никогда не садились рядом с ним, он уже к этому  привык.
А Ширли  села  рядом,  улыбнулась  и  заговорила.  Он  ощутил  слабость  и
головокружение. Он узнал ее адрес и телефон и вот уже  год  жил  тем,  что
когда-нибудь, может быть, завтра,  позвонит  и  приедет.  Вот  позвонит  и
приедет, хотя она на тридцать лет моложе его...
   Между тем в зале неизъяснимым  образом  произошла  кристаллизация,  все
оказались рассаженными по рангам и должностям, а на председательском месте
у столика воздвигся  сухощавый  безукоризненный  джентльмен  в  квадратных
очках с утолщенными дужками, в которых прячут слуховые аппараты.  Конечно,
после вступительных слов он передаст председательство ему,  сенатору,  как
наивысшему по должности, но перед этим да позволено ему  будет  произвести
церемонию общего представления.
   - Господа! - ("Оказывается,  он  директор  Национального  бюро  научных
исследований! Вот как! Видимо, он там недавно. Там же был  этот,  ну,  как
его! Такой вкрадчивый сангвиник".) - Господа!  Еще  раз  напоминаю  вам  о
весьма секретном характере нашего совещания и о запрете записи и  передачи
кому бы то ни было всего, что здесь будет сказано или показано. Я  позволю
себе не перечислять законоположений, которые будут применены к  любому  из
нас, если по его  вине  произойдет  утечка  информации  ("Говорит,  словно
диктует  официальное  письмо!").  Многие  из  присутствующих,  безусловно,
знакомы Друг с другом, но позвольте мне все же  взаимно  представить  вас.
Тем более что с некоторыми я встречаюсь  впервые  и  буду  счастлив  таким
образом  познакомиться.  ("Джентльмен  всегда   стремится   внести   живое
содержание в мертвые формы. Ты, по крайней мере,  пытаешься  это  сделать.
Для начала неплохо!") Итак. Сенатор Тинноузер, член сенатской комиссии  по
внутренним делам.
   Сенатор неторопливо поднял руку.
   - Благодарю вас. Мистер Черриз, член палаты представителей, от комиссии
по внутренним делам палаты представителей.
   Этого сенатор знал, хотя и отдаленно.
   - Мистер Ноу, член палаты представителей.
   Сенатор искоса оглядел присутствующих. Откликнулся тот  самый  человек,
которому генерал Фобс открывал таинства игрушечной ихтиологии.  ("Так  вот
кого они прислали!") Будучи человеком, искушенным в  этих  делах,  сенатор
знал,  что  никакого  мистера  Ноу,  члена   палаты   представителей,   не
существует. Под этим призрачным именем на закрытых совещаниях присутствует
тот или иной представитель  тайного  ведомства.  Настолько  тайного,  что,
отсидев в сенате уже три срока, сенатор не  знал  точного  наименования  и
порядка подчинения этой конторы.
   - Генерал Фобс от комитета  начальников  штабов.  ("Но  этот  Ноу,  он,
похоже, крупный ананас! Фобс разбирается в нашем маскараде получше меня, а
уж он не снизошел бы до дружеских бесед с бесчиновным осведомителем!")
   - Генерал Деймз от министерства обороны.
   - Профессор Мак-Лорис от университета Грэнд-Рэпидс.
   Интуиция  обманула  сенатора.  Профессором  Мак-Лорисом   оказался   не
сухонький старичок со  скрюченными  пальцами,  а  один  из  державшихся  в
стороне молодых людей.
   - Мистер Говард Левицки,  генеральный  директор  фирмы  "Скотт  пэйперс
мэнюфэкчурин".
   Им и оказался тот самый старичок. ("Ну что  ж,  посмотрим,  что  вы  за
птица, мистер Левицки, тем более что в вашем лице мы приветствуем  хозяина
дома!")
   - Мистер Фамиредоу, магистр, старший научный консультант фирмы  "Фьючер
Вейк". ("Боже! Что за фамилия!")
   Затянувшаяся процедура отвлекла сенатора от печальных  размышлений,  и,
когда  мистер  Хьюсон,  доктор,  директор   Национального   бюро   научных
исследований, предложил ему занять  председательское  место,  сенатор  был
полностью готов к этому.
   Обменявшись  местами  с  мистером  Хьюсоном,   сенатор   прежде   всего
поблагодарил хозяина дома за исключительно любезный прием и предоставление
всем присутствующим замечательной возможности посетить эти места в  разгар
здешнего весеннего сезона.
   Мистер Левицки в ответ совершил несколько движений, свидетельствовавших
о благосклонном приеме сенаторских слов. И о том, что  застарелый  паралич
он преодолевает с помощью патентованной электронной системы "Эскулавт".
   Затем  сенатор  предоставил  слово  мистеру  Хьюсону  как  руководителю
ведомства, созывающего настоящее совещание.
   Мистер Хьюсон выпрямился во весь свой  великолепный  рост  под  розовой
Венерой ("О, если джентльменам угодно, вставать совершенно не обязательно,
не правда ли!") и в тех же отполированных выражениях посвятил  собравшихся
в суть дела.
   Десять лет тому назад  Бюро  научных  исследований  включило  в  список
конкурсных работ, на которые  оно  готово  заключить  контракты,  проблему
замены  писчей  бумаги  новым  продуктом,  сохраняющим  ее   положительные
качества,  но  избавленным  от  недостатков,  в  первую   очередь   -   от
ограниченности   сырьевых   ресурсов.    Конкурс    выиграл    университет
Грэнд-Рэпидс. Тогда же работой  заинтересовалась  известная  фирма  "Скотт
пэйперс  мэнюфэкчурин".  Она  предоставила  гарантии  и   согласилась   на
сорокапроцентную  оплату  расходов  по  основному  контракту  в  обмен  на
преимущественное право выкупа патентов и лицензий, буде таковые окажутся.
   За прошедшие годы в университете  сложилась  сильная  исследовательская
группа, руководимая  присутствующим  здесь  профессором  Мак-Лорисом.  Она
добилась весьма серьезных результатов. Подготовленный ею к  выпуску  новый
материал П-120 - предполагаемое торговое название  "пэйперол"  -  обладает
рядом свойств, которые окажутся весьма неожиданными для присутствующих  и,
более того, имеют общегосударственное значение.  О  чем  будет  сказано  в
докладе, подготовленном бюро деловых прогнозов "Фьючер Вейк".
   Настоящее совещание  призвано  положить  начало  ознакомлению  наиболее
заинтересованных  организаций  со  свойствами   и   возможностями   нового
материала.  И  начнет  обсуждение  ряда   технических,   административных,
социальных,  правовых  и,  если  так  можно  выразиться,  конфиденциальных
аспектов проблемы.
   - Есть ли вопросы к мистеру Хьюсону?
   Мистер Черриз,  член  палаты  представителей,  припоминает,  что  когда
заключался контракт на эту работу, исследовательскую  группу  университета
возглавлял профессор Мэйсмэчер, с которым он  не  имел  чести  встречаться
лично, но докладная записка которого произвела тогда на него  неизгладимое
впечатление. Мистер Черриз интересуется, в какой  мере  результаты  работы
соответствуют первоначальным предначертаниям профессора Мэйсмэчера.
   Мистер  Хьюсон  адресует  вопрос   профессору   Мак-Лорису.   Профессор
Мак-Лорис  пользуется  случаем   высказать   свое   глубочайшее   уважение
профессору Мэйсмэчеру, автору основополагающих идей, касающихся П-120.  Но
профессор Мэйсмэчер, ввиду  преклонных  лет,  сложил  с  себя  обязанности
руководителя работ. ("Съели, значит, старика молодчики вроде тебя!")
   Генерал Деймз угрюмо интересуется,  прошел  ли  после  этого  Мэйсмэчер
санирование памяти. ("Ого! Мертвая хватка!")
   Нет, профессор Мэйсмэчер продолжает работу над  пэйперолом  в  качестве
ведущего научного консультанта фирмы "Скотт пэйперс", и, следовательно, не
имеется юридических оснований предлагать ему санирование.
   Мистер Левицки в  подтверждение  слов  Мак-Лориса  совершает  несколько
составных эскулавтических кивков:
   - Да, да. Мистер Мэйсмэчер - о! - это  великий  ученый!  Да.  ("Неужели
старик умудрился к чему-то не подпустить эту банду? Иначе они бы с ним  не
поцеремонились. Ширли! О господи, Ширли!  Как  всегда  и  везде  -  осиное
гнездо!")
   - Господа, не будем уклоняться от  сути  дела,  хотя,  судя  по  всему,
профессор Мэйсмэчер встретил бы здесь достойный  прием  и  меня  несколько
огорчает его отсутствие. ("Проглоти это, клейменый горлохват!  Сожрать  ты
его сожрал, но да воздается тебе за твою инфантильную жадность. Ловко тебя
поддел Черриз!")
   Мак-Лорис  говорит,  что  лично  приглашал  профессора  Мэйсмэчера   на
совещание, но профессор не смог прибыть из-за плохого состояния  здоровья.
("Что-то тут не то. А впрочем, какое это имеет значение?")
   - Но в первую очередь нас интересует пэйперол. Что вы намерены сообщить
нам о нем, профессор? ("Пропади ж они пропадом все те формулы, которыми ты
нас будешь пичкать уж не меньше часа!")
   Профессор Мак-Лорис предпочитает  название  П-120.  Это  не  порядковый
номер разработки, а число модификаций, в которых может  выпускаться  новый
материал.  Он  позволит  себе  опустить  ряд  биохимических  подробностей,
которые ничего не скажут большинству слушателей. ("Однако! Видно,  у  тебя
полна рука козырей!") Он даст лишь общие представления  о  природе  П-120,
которые непосредственно связаны с возможностями его  применения.  П-120  -
биокристаллическое соединение с так называемой  активной  структурой.  Оно
кристаллизуется в решетку плоского типа бесконечными параллельными  цепями
из шести сложных, но подобных радикалов в  строгом  порядке,  что  и  дает
возможность получить 120 видов структур, отличающихся порядком следования.
Постоянство структуры в одном последовательно получаемом  куске  материала
гарантируется  самим  методом  получения,  так   называемой   эргодической
редупликацией. Самое сложное - это  получить  120  зародышевых  цепей.  Но
поскольку эта трудность  уже  преодолена,  дальнейшее  строгое  разделение
материала по типам структур обеспечивается автоматически. Внешне  материал
напоминает плотную бумагу голубоватого цвета, в чем  могут  убедиться  все
присутствующие,  которым  розданы  кассеты  с  П-120.  С  целью   удобства
демонстрации  свойств  П-120  каждый  из   присутствующих   получил   свою
модификацию, выбранную из возможных случайным образом.
   Под воздействием  электростатического  раздражения  отдельные  радикалы
П-120 несколько изменяют свою структуру. Это приводит  к  изменению  цвета
раздраженного  участка.  Достаточное  раздражение  вызывается  при  письме
общепринятым  способом  с   помощью   ударных   и   трущих   инструментов,
изготовленных  из  вещества,   трение   которого   о   поверхность   листа
обеспечивает появление наибольших зарядов,  позволяя  четко  воспроизвести
нужный текст.
   Происходящая реакция обратима. В частности, как  заметили  собравшиеся,
розданные им инструменты для письма имеют тонкий и толстый  концы.  Тонким
концом на листе воспроизводится текст, а если провести  по  листу  толстым
концом, написанный текст навсегда исчезнет.
   Кое-кто из участников совещания, давно уже  забавлявшихся  писанием  на
розданных листах, немедленно принялся стирать написанное.  В  тот  же  миг
бравая майорская команда, до  сих  пор  неподвижная,  как  античный  фриз,
всколыхнулась, над ее столом  вспыхнул  оранжевым  светом  фонарь,  и  зал
огласился резким гудком.  Во  всех  трех  дверях  зала  выросли  плечистые
"витязи мира" в касках с наушниками и выжидательно  уставились  на  своего
майора. Генерал Фобс приподнялся в кресле.
   - Прошу прервать заседание. Зарегистрирована радиопередача из  зала,  -
неожиданно придушенным голосом отчеканил майор и замер в ожидании приказа.
   Профессор Мак-Лорис поднял руку.
   - Господин генерал, прикажите вашим людям  соблюдать  спокойствие.  Эта
радиопередача не является злостным нарушением закона со стороны  кого-либо
из присутствующих. Это скорее всего досадное недоразумение. Мистер  Джилл,
я попрошу вас помочь майору разобраться с этим делом. Постарайтесь  впредь
исключить подобные инциденты. К общему сведению, операция  гашения  текста
на листе  П-120  связана  с  высокочастотным  электромагнитным  процессом,
который легко улавливается чувствительным радиоприемным  оборудованием.  Я
как раз собирался говорить об этом и хотел показать ряд опытов.  Разрешите
продолжать?
   - Продолжайте, пожалуйста.  ("Эффектный  ход,  ничего  не  скажешь.  Ты
далеко пойдешь, если сам придумал это вместо того, чтобы  злиться,  глядя,
как мы засыпаем".)
   - Одну минуту.
   Генерал Деймз совместно с генералом Фобсом просят  разрешения  покинуть
зал на самое краткое время.
   - Как вам будет угодно, господа, но, право, жаль.  Профессор  Мак-Лорис
говорит об ошеломляющих вещах.
   Генерал Деймз подошел к одному из операторов-белокасочников  и  хлопнул
его по плечу. Оператор обернулся, и генерал жестом указал  ему  на  дверь.
Оператор послушно встал и вслед за генералами, мистером Джиллом и  майором
удалился из зала.
   Проводив из взглядом, Мак-Лорис продолжал:
   -  Электромагнитная  активность  П-120  явилась   для   нас   некоторой
неожиданностью,  но  за  последние  два  года  мы  полностью  выяснили  ее
закономерности. Если лист П-120  подвергнуть  электромагнитному  облучению
определенного типа, сообщив ему тем самым избыточную  энергию,  он  быстро
начинает  излучать  избыток,  действуя  наподобие  оптического  квантового
генератора. Но излучение происходит не сразу от всей массы, а  по  цепочке
от  группы  к  группе,  причем  излучаемая  частота   определяется   типом
структуры, а величина излучаемого  сигнала  изменяется  в  зависимости  от
того, в каком состоянии ранее находилась излучающая  группа:  в  спокойном
или электростатически раздраженном в период написания  текста.  При  малой
величине  возбуждающего  сигнала  текст  в  процессе  излучения   остается
неповрежденным. Увеличение возбуждающего  сигнала  до  пороговой  величины
приводит к гашению текста, то есть  мы  снова  получаем  чистый  лист,  на
котором  можно  писать.  При  дальнейшем  увеличении  сигнала   начинается
самопроизвольное разрушение П-120, и материал вырождается  в  пластик,  не
пригодный для дальнейшего использования в качестве писчего.
   Интенсивность  излучения  П-120  может  быть,  однако,   ослаблена   на
несколько порядков путем легирования  материала  в  процессе  изготовления
некоторыми металлами в весьма малых количествах. При этом  практически  не
изменяется его внешний вид,  неизменными  остаются  и  полезные  свойства.
Именно такой, если так можно выразиться, "омертвленный" П-120 в отличие от
"живого", способного к излучению, мы и предполагаем назвать  пэйперолом  и
выпустить в массовую продажу.
   На этом профессор Мак-Лорис просит разрешения прервать свое выступление
с  тем,  чтобы  ответить  на  вопросы   и   показать   несколько   опытов,
демонстрирующих свойства П-120 и пэйперола.
   - Может быть, мы пока отложим опыты? ("Черт возьми, куда это подевались
наши доблестные вооруженные  силы?")  Тем  более  что  отлучившиеся  будут
крайне огорчены, пропустив, как я  смело  могу  сказать,  увлекательнейшую
часть нашего совещания. ("Что-то случилось, но что? Мак-Лорис  явно  выбит
из колеи".) Давайте пока перейдем к вопросам. Вы не возражаете, профессор?
Прекрасно. Мистер Фамиредоу? Пожалуйста, мистер Фамиредоу.
   Мистер Фамиредоу сиял. Сияла его  огромная  лысина,  сияли  стекла  его
очков над сияющим курносым носиком, мягкий  аспидный  отблеск  лучился  от
буйной растительности, под которой исчезала вся нижняя часть  его  лица  и
шея. И его неожиданно звонкий и чистый голос  восторженно  известил  всех,
что  его  владелец  был  счастлив   детально   проанализировать   проблему
эксплуатации материала "пи" в версиях "примо" и "секундо". Естественно, до
сего момента представления  мистера  Фамиредоу  о  материале  "пи"  носили
формальный и гипотетический характер, и в связи с этим...
   И по неисповедимому закону  мышления  слово  "формальный"  заклубилось,
зажужжало в голове сенатора, внезапно  щелкнуло,  рассыпалось  искрами  по
уголкам его мозга, и он понял, что произошло.
   Обмирая от ужаса, глядел он на лежащий перед ним  голубоватый  лист,  в
верхнем углу которого, аккуратно выписанное, красовалось слово "ШИРЛИ". Он
тоскливо оглядел сидящих перед ним людей, так, словно очнулся от  тяжелого
сна на потолке и теперь, судорожно обнимая стебель люстры, смотрит вниз, в
бездну, где  уютно,  как  ни  в  чем  не  бывало,  стоят  милые  привычные
недосягаемые отныне вещи.
   Мистер Ноу внимательно слушал затянувшийся  вопрос  мистера  Фамиредоу,
поставив локти на колени и положив подбородок на сомкнутые смуглые кулаки.
Кассета с чистыми листами демонстративно лежала на полу  у  его  ног.  Чем
были заняты остальные, сенатор не видел, он заставил себя  отвести  взгляд
от мистера Ноу и снова увидел на листе слово "ШИРЛИ", которое нельзя  было
стереть. Ибо тут же придет в  действие  несложная  ловушка  трубноголосого
майора.
   Сенатор  уже  видел   этот   лист,   разукрашенный   штампами   военной
прокуратуры, сенатского трибунала и еще бог весть  каких  инстанций.  Лист
лежал в папке вместе с его, сенатора, объяснениями по поводу того,  почему
он написал это имя, и заключением экспертизы, в  котором  говорилось,  что
ничего предосудительного в его действиях  не  обнаружено.  Но  сотни  глаз
увидят имя Ширли, написанное им, и уж найдется кто-нибудь  дотошный!  Мала
зацепочка, но и не от таких рушились куда более блестящие карьеры!
   Выход открылся внезапно, как поворот коридора,  и  был  так  же  прост.
Потея от усилия скрыть  поспешность,  не  слыша  звонкого  голоса  мистера
Фамиредоу, моля судьбу, чтобы генералы еще  чуточку  задержались,  сенатор
торопливо  превращал  имя  Ширли  в  затейливую  арабеску  из   кружочков,
фестончиков, палочек и корявых завитушек. Вот так, вот так! Но взгляд  его
по-прежнему безошибочно выделял это  имя  из  путаницы  линий,  и  сенатор
написал поверх  него  имя  жены  и  тоже  разукрасил  его  завитушками  до
нечитаемости, потом ниже крупно написал имена сыновей...
   Двери  распахнулись.  В  зал  вошли  генералы,  сопровождаемые  тем  же
оператором и мистером  Джиллом,  видимо,  сотрудником  Мак-Лориса.  Вид  у
Джилла был ошарашенный, и сенатор понял, что был прав. С каким облегчением
смотрел он на лист, на котором царило убогое кружевце заседаночки, -  так,
кажется, именуются  художества  важных  лиц,  скучающих  во  время  долгих
словопрений.  Внутренне   ликуя,   сенатор   положил   кассету   на   свой
председательский столик и, страдая от неунимающегося сердцебиения,  поднял
нарочито спокойный взгляд на вошедших.
   Генерал Фобс как-то осел, съежился, уши у него были  багровые.  Генерал
Деймз шествовал, как вестник судьбы. Его глаза и ноздри источали  пламень,
нижняя челюсть выпятилась. Обычно сутуловатый, он теперь выпрямился, и его
четкий шаг отдавался под расписным потолком, как мерный ход мировых часов.
И, зачарованный этой монументальной поступью, мистер  Фамиредоу  умолк  на
полуслове.
   - Ваше превосходительство, - бряцающим голосом произнес генерал  Деймз.
- Произошел  в  высшей  степени  прискорбный  инцидент.  Нарушены  правила
соблюдения секретности. Допущена передача из зала, где происходит закрытое
совещание. Командование поставлено в  известность.  Запрошены  инструкции.
Дальнейшее  военное  обеспечение  нашей  работы  возложено  на  меня.  Как
участник  совещания  и  лояльный  гражданин,   я   испытал   бы   глубокое
удовлетворение,  если  бы  обстоятельства  инцидента  были  немедленно   и
надлежащим образом зафиксированы и расследованы. ("Ах, генерал Фобс! Ну  и
дал ты маху! От Деймза теперь не отбиться. Мертвая хватка!  И  как  это  я
сообразил отложить  опыты!  Чертов  П-120!  Ширли,  как  мне  повезло!  Я,
кажется, выпутался из скверной истории".)
   - Благодарю вас, генерал, и рассчитываю на вашу помощь. Мистер  Хьюсон!
Совещание созвано вами, поэтому позвольте мне обратиться к вам за советом.
По-моему, нам следует временно прекратить  работу  и  разобраться  с  этим
делом. Как ваше мнение?
   Сухопарый джентльмен выпрямился и тихо сказал:
   - Да. По-видимому, вы правы. А вам, профессор Мак-Лорис,  следовало  бы
предупредить присутствующих. Вы поставили многих из нас, в том числе  меня
самого, я не скрываю этого, в нелепое положение. ("Поклюй его, поклюй! Это
все еще цветочки!")
   - Господин председатель, господа! Я сожалею о  происшедшем  недосмотре,
но повторяю, не преувеличивайте значения происходящего.
   Генерал Деймз уподобил свою челюсть корабельному тарану и отчеканил:
   - Оценивать события и определять меру ответственности  будут  те,  кому
положено это делать. ("Внушительно! Пора кончать".)
   - Генерал! Мы все вам признательны за быстрые и  эффективные  действия.
Совещание временно  прекращается.  Сейчас  четырнадцать  часов  двенадцать
минут. А по вашим часам, генерал?
   Генерал Деймз долго и сосредоточенно глядел на часы, словно  высчитывал
что-то. Потом молча кивнул.
   - Мистер Фамиредоу, к сожалению, вы не получите сейчас  ответа  на  ваш
вопрос. Но я надеюсь, что как только мы...
   - Что вы, что вы! - счастливо запротестовал  мистер  Фамиредоу.  -  Это
блестящая  акцентировка  одного  из  тезисов  моего  экспозе.   Достаточно
экспонировать  данный  инцидент  на  стан   гипотетического   антагониста.
("Антагонист! Стан! А докладик твой надо бы срочно прочесть!")
   - Господа! Прошу простить, но объясните же, что произошло!
   -  Мистер  Гаттенберг,  представитель  "Юнайтед  Полиграфик",  если  не
ошибаюсь? Да? Мистер  Гаттенберг,  позвольте  мне  адресовать  ваш  вопрос
генералу Деймзу. Конечно, в неофициальном порядке, генерал. Вы  можете  не
отвечать, если сочтете необходимым.
   Генерал Деймз решил ответить.
   В тот момент, когда профессор Мак-Лорис  объяснял  присутствующим,  как
пользоваться инструментом для письма по листу П-120, кое-кто из них -  кто
именно, это установит следствие по модификации материала, - руководствуясь
теми или иными побуждениями, которыми тоже займется  следствие,  уничтожил
записи, сделанные на листах. Должны были быть розданы листы пэйперола,  то
есть омертвленного П-120. Но на руках у слушателей оказался  живой  П-120.
Если  и  по  небрежению,  то  по  преступному.  Живой  П-120   воспроизвел
уничтожаемые тексты в виде серий радиосигналов, обнаруженных  аппаратурой,
установленной в зале. Как значится в  записке  профессора  Мак-Лориса,  по
этим  сигналам  можно  воспроизвести  уничтоженные  тексты,  не  так   ли,
профессор?
   - Так.
   Таким образом, имеет место нарушение правил секретности и...
   - Так что же,  генерал,  вы  предполагаете,  что  среди  нас  находится
кто-то, кто воспользовался этим моментом в предосудительных целях?
   Предполагать - это не его дело. Его дело  принять  немедленные  меры  и
доложить  о  случившемся.  Собравшимся  предлагается,  не  мешкая,   сдать
полученные ими кассеты с листами лицу, "а это уполномоченному, в том  виде
и со всеми теми записями, которые на листах наличествуют.  Каждый  получил
десять листов и сдаст десять. Это не приказ. Упаси боже, он далек от мысли
приказывать.  Это  наш  долг  перед   властями.   ("Вот   и   захлопнулась
мышеловка!")
   - Но неужели сигнал так силен, что его можно  принять  на  значительном
отдалении?
   Какова бы ни была мощность сигнала, это дела не меняет.
   -  Абсолютно!  Абсолютно!   Сателлиты-радиоперехватчики!..   -   мистер
Фамиредоу по-прежнему был в восторге, ибо это тоже акцентировка одного  из
тезисов его экспозе.
   - Позвольте, значит, если я правильно понял, то, например, со  спутника
можно запросить листы П-120, находящиеся в определенном  радиусе,  узнать,
что на них написано, даже уничтожить чьи-то записи?
   Профессор Мак-Лорис не столь компетентен в  этой  области,  чтобы  дать
исчерпывающий ответ. Генерал же Деймз не собирается вдаваться в обсуждение
технических проблем, поскольку совещание прервано не для этой цели.
   "Наконец-то!" - сенатор с благодарностью  подумал  о  дотошном  мистере
Гаттенберге. Так  вот  ради  чего  в  этом  райском  уголке  по  любезному
приглашению мистера Левицки зашевелился  странный  клубок  университетских
профессоров,  государственных  чиновников,   "витязей   мира"   и   тайных
соглядатаев! Новая технология, новый  бум  -  это  раз,  наскок  на  врага
внешнего - это два, удавка для врага внутреннего - три, - и все  из  одной
химической шкатулочки! Ай да Мак-Лорис, ай да счастливчик, ай да вытянул -
на всех хватит. Но почему же тогда  Деймз  так  настаивал  на  прекращении
совещания? Ведь он все это знал и раньше. Вне  сомнения.  Дело  тут  не  в
блюстительстве параграфов и пунктов. За такие доблести генеральских  звезд
не дают и на секретные совещания с яйцеголовыми  не  посылают.  С  кем  он
связывался? Кто его поддержал? Вплоть до того, что отставил Фобса. Почему?
   Один из белокасочников, все так же бдящих над своими приборами,  поднял
руку и неестественно громким голосом человека, который сам себя не слышит,
крикнул:
   - Сенатора Тинноузера просят пройти к телефону!
   - Простите, господа. Генерал, как вы  считаете,  имеем  ли  мы  свободу
передвижения? Разумеется, в пределах дома.
   Отлучки  крайне  нежелательны.  Если  уж  возникнет  необходимость,  то
выходящему  будет  дан  сопровождающий.  Отлучка  будет  зарегистрирована.
Естественно,  такой  порядок  будет   соблюдаться   до   тех   пор,   пока
соответствующие власти не отдадут соответствующие распоряжения.
   - В таком случае выделите мне  сопровождающего  и  зарегистрируйте  мой
выход. Если угодно, отправимся  к  телефону  вместе.  Я  уверен,  что  это
касается происшедшего.
   Генерал Деймз  отдает  должное  доброй  воле  сенатора  Тинноузера.  Но
считает необходимым остаться в зале.
   - Мистер Черриз, позвольте мне временно возложить  мои  обязанности  на
вас, как на следующего по старшинству.
   Сопровождаемый очередным белокасочником и лично трубноголосым  майором,
сенатор спустился вниз по лестнице, где один  из  штатских  в  затемненных
очках протянул ему телефонную трубку.
   - Сенатор Тинноузер слушает.
   - Господин сенатор, - раздался в  трубке  добрый  старческий  голос.  -
Господин сенатор, говорит федеральный прокурор округа Бартоломью.  У  меня
включена запись. А у вас?
   - Одну минуту. Запись включена?
   Штатский кивнул.
   - Включена.
   - Господин сенатор, я слышал, там у вас неприятности?
   - Да, мистер Бартоломью.
   - Что-нибудь серьезное?
   - Трудно сказать. Во всяком случае, формальные нарушения.
   - Я должен буду послать к вам моих людей.
   - Чем скорее, тем лучше.
   - Прекрасно, - голос в трубке помолчал,  потом  продолжил:  -  Господин
сенатор, вы понимаете, я в затруднительном положении. С одной  стороны,  я
должен сделать кое-какие распоряжения,  а  с  другой  стороны,  лучше  бы,
если... Как бы это сказать?.. Вы меня понимаете, сенатор? - и голос сделал
нарочито уважительное ударение на последнем слове.
   - Я вас понимаю. Все прекращено в четырнадцать  двенадцать.  Обстановка
под контролем. Мы не расходимся.
   - Спасибо, сенатор. Это то, что я надеялся услышать.  Так  мы  прибудем
минут через сорок.
   - Мы вас ждем, мистер Бартоломью.
   Передав трубку непроницаемому штатскому, сенатор поднялся по  лестнице,
вошел в зал, и Венера с потолка опять одарила его застывшей многообещающей
улыбкой.

 

   Они подстерегли меня в баре, что на Второй авеню. Выждали,  пока  схлынет
вечерняя толпа, и тогда только взяли. Двое этих улыбающихся верзил в  модных
шляпах с узкими полями легко могли затеряться среди молодых клерков. Но  кто
понимает, сразу бы  заметил  едва  видимый  перекос  плеча,  возникающий  от
привычки носить оружие всегда с одной  стороны,  и  это  накладывало  особый
отпечаток на их облик.
   Подойдя ко мне вплотную, они  придвинули  табуретки  и  только  собрались
открыть рот, как я избавил их от излишних  хлопот:  допил,  сунул  в  карман
сдачу и поднялся.
   - Пошли? Один из них, голубоглазый, согласился с улыбочкой:
   - Пошли.
   Я ухмыльнулся, кивнул на прощанье бармену и направился к двери. На  улице
аккуратный толчок в бок  повернул  меня  направо,  другой  такой  же  толчок
заставил меня завернуть за угол. Там нас ждала машина. Один из  них  сел  за
руль, другой - справа от меня. Я не ощущал боком оружия на парне справа,  из
чего сделал вывод, что он его держит в руках.

***

   В дверях, широко расставив ноги и сунув руки в карманы, стоял приземистый
мужчина, смотревший вроде бы в никуда, но замечавший все. Другой молча сидел
на подоконнике за моей спиной. Слышно было,  как  уличные  часы  на  площади
пробили  девять.  Позади  меня  приоткрылась  дверь,  ведущая,  очевидно,  в
кабинет, и чей-то голос сказал:
   - Введите его.
   Улыбчивый верзила пропустил меня вперед, сам вошел следом  и  прикрыл  за
собой дверь.
   И тут я в первый раз пожалел, что оказался  не  в  меру  сообразительным.
"Тоже мне, умник нашелся", - думал я, почувствовав холодок,  пробежавший  по
спине. Я плотно сжал губы и ухмыльнулся,  ибо  стоило  мне  произнести  хоть
слово, они бы сразу поняли, как я к ним отношусь.
   Легавые. В штатском, но легавые. Пятеро передо мной, один сзади. Да еще в
соседней комнате двое. Но эти пятеро выделяются, это сразу заметно. Выправка
та же, но они мягче. Если у них и есть острые углы, то они надежно спрятаны.
До поры до времени.
   Пятеро мужчин, пять разных однобортных синих  или  серых  костюмов,  пять
темных  галстуков  и  белых  рубашек  -  официальный  стиль,   хотя   и   не
встречающийся в обычной полицейской практике. Пять пар бесстрастных и  в  то
же время внимательных глаз, казавшихся, впрочем, усталыми и невосприимчивыми
к юмору.
   Тощий, сидевший в конце стола, был другого типа, и, присмотревшись к нему
повнимательнее, я понял, что он ненавидит меня так же сильно, как и я его.
   Стоя у двери, улыбчивый верзила спросил.
   - Он нас узнал. Ждал нас.
   В голосе тощего заметны были и полутона.
   - Ты слишком сообразителен для.., шпаны.
   - Я - не та шпана, с которой вы привыкли иметь дело.
   - Ну и давно ты понял? Я пожал плечами:
   - С самого  начала.  Недели  две.  Они  переглянулись.  Это  им  явно  не
понравилось. Один слегка пригнулся к столу, лицо его покраснело.
   - А как ты это понял?
   - Я же сказал вам. Я - не совсем обычная шпана.
   - Тебе, по-моему, задали вопрос Я поглядел на малого, который пригнулся к
с голу Его руки были крепко сжаты и побелели в суставах, но лицо уже пылало.
   - Я уже играл в эти игры, - пояснил я. - Животное  всегда  знает,  что  у
него есть хвост, даже если он короткий. Я тоже знал, что за мной хвост  -  с
того момента, как вы его ко мне приставили.
   Малый посмотрел мимо меня на улыбчивого верзилу:
   - А ты это знал?
   Мой приятель у двери секунду помешкал:
   - Нет, сэр.
   - Но хоть подозревал? Он снова помешкал:
   - Нет, сэр. И в рапорте наших сменщиков этого тоже не было.
   - Поразительно, - сказал мой собеседник. - Просто поразительно. - Тут  он
снова взглянул на меня:
   - А ты мог оторваться от хвоста?
   - В любой момент.
   - Понимаю. - Он замолчал и немного пососал губу. - И все-таки решил этого
не делать. Почему?
   - Из любопытства. Скажем так.
   - Ну, а если б за тобой ходил кто-то, чтобы тебя убить, тебе тоже было бы
любопытно?
   - Конечно, - сказал я. - Вы же сами знаете, я - дурак.
   - Ну-ну, парнишка, выбирай выражения. Я снова ухмыльнулся,  да  так,  что
почувствовал свой шрам на спине.
   - Идите вы все к дьяволу!
   - Послушай...
   - Нет, это ты послушай,  козел  паршивый..,  и  не  указывай  мне,  какие
выбирать выражения. И вообще ничего мне не указывай, не то сейчас пойдешь..,
туда, где ни разу не бывал. И не смей меня запугивать, хоть у  меня  и  была
уже одна ходка...
   Верзила позади меня перестал улыбаться и подсказал им:
   - Дайте ему выговориться.
   - Да, черт возьми, дайте мне выговориться. Все равно у  вас  нет  выбора.
Это вам не вола гонять с карманником или шлюхой, у которых при виде  легавых
коленки трясутся. Я вообще ненавижу легавых, а вас, козлов, и подавно.
   - Все? Закончил?
   - Нет, - возразил я. - Но я уже наигрался. Я въехал в  ваши  игры,  чтобы
выяснить, в чем дело, и дело оказалось мерзкое. Так что я спрыгиваю. Если вы
думаете, что у меня это не получится, то попробуйте меня удержать. Но тогда,
правда, придется объяснить ваше поведение паре-тройке  газет,  в  которых  у
меня есть хорошие друзья.
   Тощий спросил:
   - Все?
   - Да. А теперь я с вами прощаюсь.
   - Погоди прощаться.
   Я остановился на ходу и взглянул на него  вопросительно.  Никто  даже  не
пытался помешать мне уйти. Но в воздухе что-то висело: во всей их игре  было
что-то мне непонятное. Я снова  ощутил,  как  у  меня  напряглась  спина,  и
спросил:
   - Ну, что еще?
   Тощий развернулся в кресле:
   - У меня сложилось впечатление, что ты любознательный малый.
   Я вернулся к столу:
   - Ладно, друзья. Но пока вы меня в это дело не вписали, позвольте  задать
вам пару вопросиков. Тощий бесстрастно кивнул.
   - Вы - легавые?
   Он снова кивнул, но в его глазах мелькнуло новое выражение.
   - Хорошо. Допустим. Мы - легавые, но.., особого рода.
   Тогда я спросил:
   - А я кто, по-вашему?
   Он ответил медленно и спокойно:
   - Райен, Ирландец. Шестнадцать приводов, одна  судимость  за  оскорбление
действием. Подозревался  в  соучастии  в  нескольких  убийствах,  нескольких
ограблениях и трижды проходил свидетелем по делам  об  убийствах.  Связан  с
известными преступниками, не имеешь никаких очевидных источников дохода,  за
исключением небольшой  пенсии  из-за  нетрудоспособности,  полученной  после
Второй мировой войны. Проживаешь по адресу...
   - Достаточно, - прервал я его.
   Тощий немного помолчал, откинувшись в кресле:
   - И еще - ты весьма неглуп.
   - Благодарю. Все-таки два года колледжа.
   - Это тоже имело отношение к криминальной сфере?
   - Это не имело никакого отношения вообще  ни  к  чему.  Вышибли  под  зад
коленкой. Он постучал пальцами по столу:
   - Итак, ты заметил, что  за  тобой  две  недели  ходил  хвост.  А  знаешь
почему?
   - Сначала я решил, что вы хотите втянуть меня в  какую-нибудь  историю  и
сделать стукачом. Если так, то зря  стараетесь.  На  это  у  вас  мозгов  не
хватит.
   - Думаешь, у тебя больше мозгов, чем у целого подразделения полиции?
   Они внимательно наблюдали за мной. Никто не проронил ни слова.
   Наконец я сказал:
   - Ладно. Я действительно любознательный. Объясните все  сами,  но  только
доступным языком. Чтобы я мог уловить нюансы.
   По кивку тощего все остальные вышли из комнаты.
   - Надо выполнить одно задание, - сказал он. - По ряду обстоятельств мы не
можем этого сделать сами. Одно  из  этих  обстоятельств  очевидно:  по  всей
вероятности, мы достаточно хорошо известны.., противоположной стороне. Кроме
того, есть еще и психологический фактор.
   - Очевидно, там завязана красотка, - вставил я. Он сделал вид,  будто  не
расслышал.
   -  У  нас  работают  крутые  профессионалы.   И   хотя   нам   предлагают
дополнительные силы, и тоже из профессионалов высокого класса, все же.., они
связаны некоторыми условностями своего.., сословия. Я думаю, ты  сам  можешь
догадаться об остальном.
   - Несомненно, - согласился я. - Попробую угадать.  Вам  нужен  зверь.  Вы
выродились в такое лощеное стадо, что вынуждены  нанимать  гангстера,  чтобы
наживить свой крючок. Ну, я попал?
   - Очень близко к десятке, - подтвердил он.
   - Что ж, продолжаю с интересом слушать.
   - Нам нужен признанный талант. Вроде тебя. Кто-то, кто  может  на  равных
иметь  дело  с..,  противоположной  стороной.   Кто-то,   чьи   криминальные
способности можно направить в нужное нам русло.
   - То есть зверь, - подсказал я, - но не крупный  и  благородный,  а  так,
вроде шакала. Чтобы бегал по джунглям вместе с крупными, но они  бы  его  не
съели.
   - Ну что ж, можно сказать и так.
   - Но это еще не все. Главное, что если его.., ну, съедят,  то  не  жалко,
никто этого даже не заметит. Подумав немного, он ответил:
   - Это то, что ты называешь "доступным языком"?
   - Но ведь я попал в точку?
   - В общем-то в точку,  -  печально  подтвердил  он.  Я  медленно  покачал
головой. Потом отодвинулся от стола и выпрямился во весь рост.
   -  Ты,  приятель,   слегка   ошибся   в   терминологии.   Тут   есть   не
психологический, а философский фактор. А  вот  обращение  ко  мне  и  впрямь
является задачей для психолога. Зданьице-то не из легких.
   - М-да... Но я думаю, что вряд ли имеет смысл апеллировать к патриотизму.
   - Это ты правильно угадал. Государственный флаг и  прочий  хлам  временно
можно не вытаскивать.
   - Так что ж тогда может тебя привлечь?
   - Ну, во-первых, конечно, моя собственная любознательность, но есть и еще
кое-что. Деньги.
   - Сколько?
   Тут уж я улыбнулся во весь рот:
   - Десять штук. Чистыми. Без, знаете  ли,  налогов  и  удержаний.  Мелкими
бумажками, и не новыми.
   - А ты понимаешь, что я от тебя хочу? Теперь уж я все выложил начистоту:
   - Ты уже сам раскрылся. Патриотизм не существует  в  городском  масштабе.
Так что мы  выходим  на  международную  арену.  И  я  вижу  три  сферы,  где
дубинноголовые легавые могут  меня  использовать:  наркотики,  идущие  через
Италию, Мексику или Китай, контрабанда золота и красные.
   Тощий молчал.
   - Ну, так сколько? - переспросил я.
   - Ты получишь свои десять штук.
   - Только не забудь: без вычетов и мелкими банкнотами...
   - Все, как ты сказал.
   - Еще один пунктик.
   - Спрашивай, - разрешил он.
   - Почему вы решили, что я за это возьмусь?
   -  Потому  что  ты  ненавидишь  легавых  и  политиков,  а  тут   получишь
возможность вдоволь над ними поиздеваться.
   Я прищурился:
   - Что-то ты, дружище, недоговариваешь.
   - Ты, Ирландец, прав. Хорошо соображаешь. Деньги - важный  мотиватор,  но
голыми руками никого не возьмешь. Ты получишь и  яд,  и  противоядие.  Итак?
Согласен?
   Я кивнул:
   - Да. А чего вы от меня ждали?
   - Да ничего иного и не ждали. - Он вытащил бумажку из кармана и развернул
ее настолько, чтобы я увидел нижнюю часть листа с  его  подписью.  Затем  он
протянул мне ручку:
   - Подписывай.
   Я невольно рассмеялся. Он даже не предложил мне прочитать. Для  меня  моя
собственная подпись не значила ровно ничего, и мне было  гораздо  интереснее
сперва подписать, а потом прочитать. Я подписал.
   - В чем смысл этой бумаженции? - поинтересовался все же я.
   -  Ничего  особенного.  На  случай  отдаленных  последствий  она   должна
подтвердить, что ты обладаешь определенными полномочиями.
   - Какого рода?
   - Такого рода, как если б ты сам был легавым, - пояснил он.
   Тут уж я высказался напрямую, и говорил медленно и  четко,  чтобы  он  не
упустил  ни  единого  словечка.  Когда  я  наконец  остановился,  он  слегка
побледнел и крепко сжал губы.
   - Ты все, сказал? - спросил он.
   - Это все, что я могу сказать "доступным языком".
   - Честно говоря, мне наша сделка тоже не очень нравится.  И  если  бы  мы
могли обойтись своими силами, я бы никогда на это не пошел. Но теперь  ты  с
нами.
   - Предположим, я выйду из игры?
   - Этого ты не сделаешь.
   - Ну, ладно. Это я так спросил. Ну и  что  теперь?  Я,  наверное,  получу
ценные указания?
   - Ничего подобного.  Ты  получишь  только  одно  имя.  Надо  найти  этого
человека. А что для этого потребуется сделать.., ты сделаешь.
   - Черт подери, нельзя ли все-таки объяснить, что к чему?
   Улыбка снова появилась на его лице.
   - Вот ты как раз и объяснишь, что к чему. Это твоя работа. Шаг  за  шагом
все прояснится. Сам поймешь, что надо делать.
   - Конечно. Это вы грандиозно придумали. Так кто же?
   - Его имя - Лодо.
   - И это все?
   - Все. Его надо найти. Сам поймешь, что надо делать.
   - И все деньги тогда?
   - Да. Куча денег. Больше, чем ты имел за всю свою жизнь.
   - Сколько у меня есть времени?
   - Время не ограничивается.
   Я весело рассмеялся. Глядя на меня, он снова весь напрягся.
   - Ну и еще один вопрос напоследок, потом уже будет не до того. Кто вас на
меня навел?
   - Некто по имени Биллингз. Генри Биллингз. Слыхал? Смешок застрял у  меня
в горле.
   - Да, я его знаю.
   "Знаю ли я его? Этот жалкий подонок в сорок пятом донес военной  полиции,
что я нашел десять тысяч  золотом,  припрятанных  каким-то  фрицем.  И  пока
патруль искал у меня  по  карманам  меченые  монеты,  сам  скрылся  со  всей
добычей. День нашей встречи станет для него последним днем его жизни".
   Немного успокоившись, я спросил:
   - А где я мог бы его найти?
   - В Бруклине.., на кладбище.
   Мне хотелось кусать стену. Не для того я так долго мечтал об этой  мести,
чтобы он от меня ускользнул. Я ждал двадцать лет.
   - А что с ним случилось?
   - Его застрелили.
   - Хм...
   - Он не менял своего имени.
   - Хм... - снова сказал я.
   - А перед смертью он рекомендовал  нам  тебя.  Сказал,  что  единственный
человек, который еще больший негодяй, чем он сам, - это ты.
   - Это он приврал.
   - Так ты по-прежнему согласен?
   - Безусловно.
   "Теперь-то я ни за что не откажусь. Когда-то Биллингз купил что-то на эти
десять штук, а это по праву принадлежало мне. Какая мне разница,  у  кого  я
это отберу?"
   - С чего начинать?
   - С телефонного номера. Он был найден у Биллингза.
   - Чей номер?
   - Вот это ты и выясни. Нам не удалось.
   И снова он полез в карман. Достал оттуда блокнот и записал номер телефона
откуда-то из Мюррей-Хилл. Показал его мне, затем разорвал и поджег спичкой.
   Выйдя на улицу, я поймал такси и стал тщательно  обдумывать  ситуацию,  в
которой невольно оказался. По многим признакам она  напоминала  ловушку,  но
все же я решил рискнуть. Я - Ирландец из Бруклина, старик Райен, буду биться
за обещанный мне приз.
   "Черт возьми, - думал я, - я ведь не новичок в этом  деле.  Я  давно  уже
плаваю в этих водах и научился  без  труда  лавировать  между  рифами.  Даже
грозные рыбы из крупных стай оставляют меня в покое".
   Угол Сорок девятой  улицы  и  Шестой  авеню.  Я  расплатился  с  шефом  и
направился к заведению Джо Ди Нуццио. Я пошел сразу в дальнюю  комнату,  где
ожидал встретить Арта Шея, и подсел к нему.
   Арт - странный малый. Он пишет сценарии для какого-то  объединения,  хотя
мог бы быть первоклассным телерепортером, если б не  испортил  отношения  на
телевидении еще в сорок пятом. Сейчас он все время сует свой  нос  в  крутые
дела и явно из кожи вон лезет, чтобы угодить под пулю.
   Он считывал какие-то гранки, но тем не менее посмотрел на  меня  с  явным
интересом.
   - Ну, над чем работаем?
   - Со мной приключилась забавная история, - усмехнулся я.
   - Насколько я понимаю, не впервые. Кто на этот раз включил тебя в  список
жертв?
   - Арт, - сказал я, - расскажи мне кое-что.  Тебе  приходилось  слышать  о
том,  чтобы  такого,  как  я,  использовали   для   чего-то   иного,   кроме
наушничества?
   Уголки его глаз сузились.
   - Пожалуй, нет. А что случилось?
   - Ничего особенного. Просто меня кое-что интересует.
   - Что-нибудь занятное?
   - Возможно.
   - Хочешь поговорить?
   - Пока нет. Ситуация еще не прояснилась. Может,  там  и  для  тебя  место
найдется. Слышал когда-нибудь о некоем Биллингзе?
   В его глазах снова мелькнул интерес.
   - Тот, которого подстрелили пару дней тому назад? Я кивнул.
   - Что-то было в газетах.  Считается,  что  в  него  стрельнул  кто-то  из
дружков. - Вдруг Арт замолчал и  серьезно  на  меня  посмотрел.  -  Райен..,
по-моему, лет десять тому назад ты говорил, что хочешь убить парня  с  таким
именем. Это ты его?..
   - К  сожалению,  старина,  мне  это  так  и  не  удалось.  Кто-то  другой
постарался.
   - Страшно интересный разговор, Райен, рассказывай дальше.
   - Хорошо, прочти вот это. Биллингза пристукнули не по ерунде.  Тут  такое
крупное дело, что не сойдет с первых страниц минимум неделю.
   - Какого рода? Я покачал головой:
   - Я сам еще не знаю.
   - А ты-то здесь при чем?
   - Биллингз знал что-то такое, из-за чего и меня  могли  убить.  Это  было
последнее, что он сделал в своей жизни, но сделал он это неплохо. После того
случая  паршивцу  приходилось  всю  жизнь  ужом  вертеться,  чтобы  избежать
расплаты, но он таки вывернулся. - Тут я помолчал и улыбнулся во весь рот. -
По крайней мере, он так считал.
   Арт опустил подбородок на руки:
   - А чем я могу помочь?
   - Как аккредитованный журналист, ты можешь добыть  кое-какую  официальную
информацию. Постарайся разузнать обстоятельства его смерти. Сможешь?
   - Это будет нетрудно. На это дело наверняка  есть  досье.  -  Он  немного
помолчал, потом добавил:
   - Ты мне предлагаешь мелкого червячка на большой крючок.
   - Благодарю, - я поднялся. - Слышал когда-нибудь о некоем Лодо?
   Он подумал и произнес с расстановкой:
   - Нет. А это важно?
   - Кто знает. Но ты подумай об этом.
   - Хорошо, как мне с тобой связаться?
   - Помнишь старый трехэтажный особняк Папы Мэнни?
   - На Второй улице?
   - Он теперь мой. Я живу на первом этаже.