ПРЕДИСЛОВИЕ

 

     Предлагаемая вниманию читателей книга Шейлы Барнфорд "Невероятное

путешествие" впервые опубликована в 1961 г в Канаде и США и переведена

на  многие  языки.  Редакция "Живая природа" включила эту книгу в план

своих изданий,  руководствуясь тем,  что она вполне отвечает  целям  и

задачам,   которые   поставила   перед   собой   редакция,  призванная

распространять знания о живой природе, воспитывать в наших согражданах

любовь и сочувствие ко всему живому.

     Эта книга может быть  одинаково  рекомендована  юным  и  взрослым

читателям,  наравне  со  всеми  известными  очерками  и  рассказами  о

животных.  "Невероятное путешествие"  -  по  глухим  и  малонаселенным

местам  Канады  совершают  две  охотничьи  собаки  и  сиамская  кошка,

заскучавшие в отсутствие своего хозяина  и  отправившиеся  разыскивать

его.  Их  приключения  в  пути,  преодоленные  ими  препятствия,  роль

инстинктов  и  выучки  каждого  животного  в  ориентации,   борьбе   с

опасностями,  добывании  пищи  -  все,  что проделали в дороге эти три

существа, вполне укладывается в рамки биологических возможностей собак

и  кошки.  Обо  всем  этом рассказано просто и дельно,  без домыслов и

преувеличений,  и это чрезвычайно ценно,  так как привлекает  симпатии

читателя  к  нашим  четвероногим друзьям,  о которых мы сплошь и рядом

знаем так мало, а зачастую судим превратно.

     Однако главной  причиной,  побудившей  редакцию  "Живая  природа"

подготовить эту  книгу  к  изданию,  с  моей  точки  зрения,  является

наглядно  отраженное  в ней доброе отношение населения к странствующим

животным.  Натыкаются  ли  они,  отощавшие  и  ослабевшие,  на   табор

косцов-индейцев,  бредут ли мимо фермы одиноких стариков,  оказывается

ли захлебнувшаяся при переправе через реку кошка выброшенной на  берег

-  всюду люди их кормят,  дают им приют.  Такое человечное отношение к

животным следует всячески пропагандировать.  Кто из нас не  отбивал  у

ребятишек   замеченного  щенка,  не  спасал  от  истязаний  кошку,  не

урезонивал  деревенских  мальчуганов,   истребляющих   весной   тяжело

запрыгавших  по  берегам  лягушек,  не останавливал взрослых,  готовых

застрелить бегущую мимо собаку?  Гуманное отношение ко всему живому  -

первейший  залог  благополучия  тысяч созданий,  приносящих неоценимую

пользу людям.  Любовь к живой природе  необходимо  всячески  прививать

средствами печатного слова.

                                                          Олег Волков.

 

                              Моим родителям - И.П. и В. Г. Эвери и

                              их внукам Перонелу, Джонквилу и Джульет,

                              которые росли, испытывая на себе тиранию

                              славного белолапого Билла.

 

1

 

     Это произошло  в  Канаде,  на  северо-западе широко раскинувшейся

провинции Онтарио, - в крае нетронутой лесной глуши, бесконечных цепей

пустынных озер и стремительных рек.  Тысяч миль проселков, бревенчатых

лежневок,  заросших лесных дорог,  ведущих к заброшенным  приискам,  и

тропок,  не отмеченных ни на одной карте, пересекают провинцию вдоль и

поперек.  Это страна уединенных ферм,  маленьких городов  и  деревень,

одиноких   хижин   промысловиков   и   лагерей  лесорубов.  Почти  вся

промышленность края работает на крупные целлюлозно-бумажные  компании,

их  лесозаготовительные концессии вторглись в самую глубь лесов;  есть

здесь и шахты - земля богата полезными ископаемыми.

     Это край  трапперов  и индейцев,  на тихие лесные озера прилетают

иногда и охотники  на  маленьких  самолетах-амфибиях,  живут  здесь  и

мечтатели,  давно  потерявшие  связь  с  реальной жизнью,  живут люди,

удалившиеся от цивилизации навсегда. Но все они - не больше чем горсть

песка в океане пустыни,  край этот - край безмолвия и тишины,  царство

диких зверей,  которым никто и ничто не мешает.  (Траппер - охотник на

пушного зверя в Северной Америке.)

     Тут водятся лось и олень,  бурый и черный медведь,  рысь и  лиса,

бобры, ондатра и выдра, норка и куница. Во время перелетов вдаль здесь

отдыхают дикие утки и канадские гуси.  В лесных  озерах  и  прозрачных

реках  множество рыбы:  кета и пестрая форель,  хариусы,  щуки и белые

сиги.

     Почти полгода  страна  покрыта снегом:  долгие недели температура

держится много ниже нуля; весна не наступает здесь постепенно - вдруг,

неожиданно и бурно приходит короткое лето,  все буйно растет и цветет,

а затем - также внезапно - наступает осень.

     Для обитателей  края  осень  - прекрасное завершение года.  Стоят

прохладные,  хотя  и  солнечные  дни,  воздух  бодрит,  голубое   небо

безоблачно,  медленно кружатся листья,  всюду, насколько видит глаз, -

горящие яркими красками деревья в осеннем убранстве.

     Вот по  этой стране и прошли три путешественника и это было в дни

короткого индейского лета.

 

     Джон Лонгридж жил в  нескольких  милях  от  маленького  города  в

старом   каменном   доме,   принадлежавшем  его  семье  уже  несколько

поколений.

     Это был  высокий,  суровый,  привлекательный  мужчина лет сорока,

холостяк,  писатель  по  профессии,  автор   нескольких   исторических

биографий.  Он проводил много времени в путешествиях, собирая материал

для книг, но всегда возвращался в свой удобный старый дом, где много и

с  удовольствием  работал.  Он  любил  его  уют,  который поддерживала

пожилая чета - миссис Оукс и ее муж Берт,  жившие в небольшом коттедже

в  полумиле  от  Лонгриджа.  Миссис Оукс ежедневно приходила убирать и

готовить,  Берт топил печи,  ухаживал за садом, и делал другую работу.

Они тихонько занимались своим делом, не нарушая покоя Лонгриджа, между

всеми ними царило полное согласие.

     Накануне события,   о  котором  пойдет  речь,  примерно  в  конце

сентября,  Лонгридж сидел у горящего камина в своей уютной библиотеке.

Шторы  были задернуты,  по книжным полкам и потолку скользили,  играли

блики огня.  Маленькая затененная лампа бросала пятно света  на  стол,

возле которого стояло глубокое кресло.

     В комнате было  очень  тихо.  Слышался  лишь  треск  поленьев  да

шуршание газеты, которую читал Лонгридж, читал с трудом, потому что на

коленях у него дремал пшеничного цвета сиамский кот, подобрав под себя

шоколадные  передние  лапы;  сапфировые  глаза его щурились,  когда он

глядел в огонь.

     На полу,  положив  костистую,  в шрамах,  голову на ногу хозяина,

растянулся старый,  белый  английский  бультерьер.  Его  миндалевидные

глубоко  посаженные глаза с розоватыми ободками были закрыты;  большое

треугольное ухо на фоне пламени казалось розовым и почти прозрачным.

     Неискушенный человек   нашел   бы  бультерьера  с  его  угловатым

профилем,  приземистым туловищем на коротких лапах и хвостом,  похожим

на  ременный хлыст по меньшей мере странной и безобразной собакой.  Но

истинный ценитель увидел бы в старом  псе  настоящую  породу:  крепкие

мышцы  и  сухожилия,  унаследованные  от предков,  привыкших к суровой

борьбе,  говорили,  что это любопытная смесь  злости  и  бесстрашия  с

преданностью и понятливостью.

     Пес дергался и часто вздыхал  во  сне,  как  все  старые  собаки,

облезлый же хвост его был неподвижен.

     У двери,  положив морду на лапы,  лежала вторая собака.  Ее карие

внимательные   глаза  глядели  настороженно.  Это  был  большой  рыжий

Лабрадор - легавая собака  могучего  сложения  с  широкой  благородной

головой и длинной, но тупой на конце доброй мордой - потомок сильных и

трудолюбивых собак.  Лонгридж встал с кресла,  осторожно сняв с  колен

кота  и высвободив ногу из-под головы старой собаки,  подошел к окну и

отдернул тяжелый занавес.

     Большая оранжевая  луна  вставала  из-за деревьев в дальнем конце

сада.  Ветер легонько постукивал в окно веткой старой сирени. Было так

светло,  что Лонгридж ясно увидел весь сад,  листья,  медленно летящие

через лужайку, и поздние астры на клумбах.

     Лонгридж отошел  от окна,  пройдя через комнату,  включил верхний

свет и открыл стенной шкафчик.  Там  на  подставках  стояло  несколько

ружей, и он внимательно стал их разглядывать, ласково касаясь пальцами

гладких ложей.  Наконец,  он выбрал прекрасное двухствольное охотничье

ружье  с  тонкой  гравировкой;  открыл его и заглянул в поблескивающее

дуло.

     Лабрадор тотчас же бесшумно поднялся и навострил уши.

     Хорошо смазанное ружье открылось и закрылось  с  легким  щелчком,

собака  заскулила,  в ее глазах был упрек.  Лонгридж поставил ружье на

место.  Пес снова уже лежал отвернувшись.  Лонгридж  подошел  к  нему,

нагнулся, чтобы приласкать его, но тут зазвонил телефон так неожиданно

и пронзительно в этой тишине,  что кот возмущенно спрыгнул с кресла, а

бультерьер  неловко вскочил на ноги.  Лонгридж поднял трубку и услышал

далекий прерывающийся голос миссис Оукс.

     - Говорите громче, миссис Оукс! Я плохо вас слышу!

     - Я вас тоже,  - ответила она.  - Сейчас лучше? В котором часу вы

уезжаете утром, мистер Лонгридж?.. Как?.. Вы можете громче?

     - Примерно в семь!  Хочу попасть  на  Хирон-лейк  до  темноты!  -

кричал  Лонгридж,  потешаясь возмущенным видом кота.  - Но вам незачем

приходить к этому времени, миссис Оукс...

     - Что вы сказали?  В семь?  А ничего,  если я приду около девяти?

Моя племянница  приезжает  ранним  автобусом  и  мне  хотелось  бы  ее

встретить. Но я боюсь оставлять собак одних долго...

     - Разумеется,  встретьте ее!  - прокричал Лонгридж во все  горло,

так  как  шум в трубке усилился.  - С собаками все будет в порядке.  Я

выведу их утром...

     - Благодарю вас, мистер Лонгридж. Около девяти я непременно буду.

Что вы сказали  о  собаках?  Не  беспокойтесь  за  них,  мы  с  Бертом

посмотрим... скажите старому Боджеру... приносить мозговые косточки...

О, подождите, я сейчас...

     Но Лонгридж  не  успел  ответить  -  телефон  вдруг замолк.  Он с

облегчением положил трубку и огляделся.

     Старый пес влез на кресло и,  теперь, прикрыв глаза, лежал и ждал

хозяина.  Лонгридж,  напустив на себя свирепый вид,  назвал его подлым

приспособленцем,  изнеженным  варваром,  позором  своих  предков и его

хозяина. Тут он сделал паузу и с ударением произнес:

     - Очень гадкая собака!

     Услышав эти страшные слова,  терьер прижал уши, скосил глаза, так

что  они  скрылись за веками,  растянул губы в своем роде извиняющейся

улыбке и задергал кончиком безобразного хвоста.  Эта пародия на скорбь

вызвала  у  Лонгриджа  улыбку,  он  похлопал пса по костлявой голове и

поманил вниз, приглашая погулять.

     Старая собака  -  настоящий  клоун - съехала наполовину с кресла,

так что задние лапы остались на сидении,  замахала  хвостом  и  слегка

подтолкнула  кота,  сидящего  на полу,  как египетская статуя,  закрыв

глаза и подняв голову.  Кот издал гортанный звук  и  ударил  лапой  по

розово-черному  носу  бультерьера.  Затем они вместе кинулись к двери,

где их уже ждала молодая собака, чтобы вместе пойти на прогулку.

     Лонгридж отворил  дверь,  ведущую  в  сад,  и  обе  собаки и кот,

толкаясь,  протиснулись мимо его  ног  и  выбежали  на  свежий  ночной

воздух.

     Он стоял  на  крыльце,  спокойно  дымя  трубкой,  и  наблюдал  за

животными.  Ритуал  их  вечерней  прогулки никогда не менялся:  первые

несколько минут каждый в одиночку исследовал местность, затем наступал

момент,  когда все трое собирались у бреши в ограде сада,  и, помедлив

немного, выскакивали наружу, в раскинувшиеся за забором поле и лес.

     Лонгридж следил  за  ними,  пока они не исчезли в темноте (дольше

всех,  конечно, был виден белый бультерьер). Тогда Лонгридж выбил свою

трубку о каменную ступеньку и возвратился в дом они вернутся не раньше

чем через полчаса.

 

     Лонгридж вместе с братом  владели  небольшой  хижиной  на  берегу

озера Хирон-лейк, милях в двухстах от дома. Дважды в год они проводили

там вместе две-три недели, живя так как им хотелось: осенью охотились,

а весной ловили рыбу.

     Прежде Лонгридж просто запирал дом и уезжал, оставляя ключ миссис

Оукс,   которая  раза  два  в  неделю  приходила,  чтобы  протопить  и

проветрить его.  Но теперь появились эти животные.  Он  собрался  было

отвезти их на это время в город,  в питомник, но миссис Оукс энергично

запротестовала - она  успела  привязаться  к  неразлучному  трио  -  и

заявила,  что  будет присматривать за ними - это лучше,  чем поместить

бедных бессловесных тварей в клетки,  где они,  не дай бог, подохнут с

голоду!

     Итак, было условленно, что миссис Оукс с мужем будут опекать трех

питомцев  Лонгриджа  во  время его отсутствия.  У Берта как раз сейчас

была работа в саду,  так что животные  смогут  большую  часть  времени

проводить на улице, а миссис Оукс взялась их кормить и приглядывать за

ними в доме.

     Уложив вещи, Лонгридж вошел в библиотеку, чтобы задернуть шторы и

тут вспомнил,  что не напомнил миссис Оукс о том, что следует заказать

кофе  и  пополнить  запас  продуктов  в доме.  Сев за письменный стол,

Лонгридж вырвал листок из блокнота.

     "Дорогая миссис Оукс, - писал он, - пожалуйста, закажите еще кофе

и  восстановите  запас  консервов.  Я  возьму  собак  (и   Тао   тоже,

разумеется)..."

     Он исписал весь маленький  листок  бумаги  и,  вырвав  еще  один,

продолжал:

     "...на прогулку перед  тем,  как  уехать  я  дам  им  чего-нибудь

поесть,  так что не особенно верьте нашему жадному белому другу,  если

он станет прикидываться, будто умирает с голоду. Не слишком волнуйтесь

за них - уверен, что все будет прекрасно".

     Последние несколько слов он написал с улыбкой.  Миссис Оукс  была

всецело предана бультерьеру,  чем тот частенько пользовался - и всегда

с неизменным успехом.

     Лонгридж положил  записку  на  стол  под стеклянное пресс-папье и

отворил дверь, в которую уже скреблись животные.

     Старый пес  с  котом  вбежали  в  комнату,  впустив струю свежего

воздуха,  со двора,  и, как всегда, радостно приветствовали Лонгриджа.

Молодой  же  пес вошел невозмутимо и встал,  со стороны наблюдая,  как

бультерьер хлестал хвостом по ногам человека,  а кот прижимался к ним,

мурлыча на всю комнату, пока хозяин не погладил его. Тогда кот пошел в

библиотеку и свернулся у теплого камина.  Позже,  когда остывала зола,

он  обычно перебирался на радиатор,  а иногда среди ночи прокрадывался

наверх и сворачивался рядом со старым псом.  Бесполезно было  запирать

двери  в спальню или в другую комнату:  кот открывал все,  будь они со

щеколдами или задвижками. Лишь гладкие и скользкие фарфоровые ручки не

поддавались его длинным обезьяньим лапам.

     Молодая собака улеглась на своем коврике в  маленьком  чулане  за

кухней,  а бультерьер вскарабкался по крутой лестнице на второй этаж и

устроился в своей корзинке,  в  спальне,  где  уже  укладывался  спать

Лонгридж.  Почувствовав, что его накрыли старым шерстяным одеялом, пес

приоткрыл один глаз,  а затем сунул голову под коврик,  уверенный, что

скоро наступит тот счастливый час, которого он ждет.

     Человек лежал без сна,  думая о предстоящей поездке и о животных:

его волновало,  что в глазах молодой собаки часто появляется тоскливое

выражение.

     Это странное и симпатичное трио появилось в доме Лонгриджа восемь

месяцев назад:  животные перешли  к  нему  из  дома  старого  друга  и

однокашника    Джима    Хантера,   профессора,   филолога   небольшого

университета.  В  этом  университете  была  одна  из  замечательнейших

справочных  библиотек  во  всей провинции,  и Лонгридж часто наезжал к

Хантеру,  будучи к тому же  крестным  отцом  его  девятилетней  дочери

Элизабет.

     Лонгридж как  раз  гостил  у   них,   когда   профессору   пришло

приглашение  из  одного  английского  университета  прочесть  там цикл

лекций.  Для этого нужно было провести в Англии около девяти  месяцев.

Лонгриджа  тронули слезы крестницы и мрачное молчание ее брата Питера,

когда они узнали, что на время отъезда их любимцев отдадут в питомник,

а дом сдадут в наем.

     Лонгридж очень любил Элизабет и  Питера  и  понимал  их  чувства,

вспоминая,  как  много  значила  для  него  самого дружба с охотничьим

спаниелем в годы его довольно одинокого  детства  и  как  он  горевал,

когда пришлось впервые разлучиться с четвероногим другом.

     Итак, семья  профессора  уехала,  оставив  ему  своих   любимцев;

разлука  сопровождалась  горькими  слезами  Элизабет  и  бесчисленными

наставлениями Питера.

     Первые несколько  дней Лонгридж чуть ли не раскаивался,  что взял

животных:  терьер томился в своей корзинке, положив длинную горбоносую

морду  на  лапы,  и  непрерывно  следил  одним глазом,  в котором были

отчаяние и мука,  за Лонгриджем;  кот едва не свел  его  с  ума  своим

бесконечным   мяуканьем,   похожим  на  козлиное  блеяние,  тоскливыми

завываниями,  молодой же пес не хотел ходить на  прогулки  и  отвергал

всякую пищу.

     Но спустя несколько дней, покоренные добродушным ворчанием миссис

Оукс,  подсовывавшей  лакомые кусочки,  кот и старый пес отказались от

голодовки и даже стали проявлять к  своему  новому  хозяину  некоторую

привязанность.  И  в  то  же  время  было  заметно,  что старая собака

продолжала скучать без детей.

     Сначала Лонгридж  удивлялся,  куда  исчезает  иногда терьер после

полудня;  потом оказалось,  что он убегает  на  площадку  для  игр,  у

небольшой  сельской  школы  по  соседству:  он  появлялся там во время

перемен и пользовался огромной популярностью среди  детей.  При  этом,

зная,  что  такого рода экскурсии ему запрещены из-за плохого зрения и

привычки  невозмутимо  ходить  посреди  проезжей  дороги,  пес   нашел

короткий путь, напрямик через поле.

     Совершенно иначе держалась молодая собака.  Она,  очевидно, ни на

минуту не переставала скучать по дому и хозяину,  и, хотя хорошо ела и

ее шерсть уже  снова  лоснилась,  упорно  сторонилась  всех,  сохраняя

величественную неприступность.

     Человек уважал  ее  за  это,  но  это  его  и  тревожило:  собака

находилась   все  время  в  напряжении,  непрерывно  чего-то  ждала  и

прислушивалась к чему-то за стенами дома.

     Хантеры должны   были  вернуться  примерно  недели  через  три  и

Лонгридж чувствовал,  что станет очень скучать по своим новым друзьям.

Оказалось,  животные  заняли в его жизни гораздо больше места,  чем он

предполагал, и сейчас, лежа в постели, он думал о том, что через месяц

наступит  расставание,  и оно принесет ему боль.  Ему даже не хотелось

думать о том, какая унылая тишина воцарится в его доме.

     Наконец, он  уснул.  В  окно  заглянула  тусклая  луна;  свет  ее

разбудил кота,  он потянулся  и  зевнул,  затем  нехотя  вспрыгнул  на

подоконник.  Усевшись  неподвижно,  он глядел в сад огромными горящими

глазами.

     Потом он повернулся и прыгнул на письменный стол, при этом задней

лапой нечаянно задел стеклянное пресс-папье и оно слетело на пол.  Кот

недовольно  помахал  ушибленной  лапой,  раскидав при этом листочки из

блокнота Лонгриджа.  Один из них слетел со стола, теплая струя воздуха

от батареи подхватила его и бросила на горячую золу в камин.  Здесь он

изогнулся  и  почернел,  от  написанного  не  осталось  ничего,  кроме

неразборчивой подписи.

     Свет луны добрался и до молодого пса,  устроившегося в чулане  за

кухней.  Он  беспокойно зашевелился,  поднялся и сел,  навострив уши и

прислушиваясь к тишине.  Но звука,  которого он ждал - пронзительного,

звонкого  свистка  хозяина,  возвращающего  ему все радости жизни - не

было.

     Далее луна  заглянула  в  спальню на втором этаже,  где на боку в

большой старинной кровати спал человек,  а за его  спиной  наслаждался

блаженным теплом, любящий удобства, почтенный белый бультерьер.

 

    А я говорю  вам, что всякий, кто смотрит на женщину с  вожделением, уже

прелюбодействовал с нею в сердце своем. (Матфея V, 28)

     Говорят ему ученики  его: если  такова обязанность человека к  жене, то

лучше не жениться.

     Он же сказал им: не все вмещают слово сие: но кому дано.

     Ибо  есть скопцы, которые  из  чрева матернего  родились  так,  и  есть

скопцы,  которые сделали себя сами скопцами для царства небесного. Кто может

вместить, да вместит. (Матфея XIX, 10, 11, 12)

 

        "I"

     Это  было ранней весной.  Мы ехали  вторые  сутки. В  вагон  входили  и

выходили едущие  на короткие  расстояния, но трое  ехало, так же  как и я, с

самого  места  отхода  поезда:  некрасивая  и  немолодая  дама,  курящая,  с

измученным  лицом,   в  полу  мужском  пальто  и   шапочке,   ее   знакомый,

разговорчивый человек  лет  сорока,  с  аккуратными  новыми  вещами,  и  еще

державшийся особняком небольшого  роста  господин с порывистыми  движениями,

еще не старый, но с очевидно преждевременно поседевшими курчавыми волосами и

с  необыкновенно  блестящими глазами, быстро  перебегавшими  с  предмета  на

предмет. Он был  одет в  старое от  дорогого  портного  пальто с  барашковым

воротником и высокую  барашковую шапку.  Под пальто, когда оп расстегивался,

видна была  поддевка и русская вышитая рубаха. Особенность  этого  господина

состояла  еще  в  том,  что  он изредка издавал странные  звуки,  похожие на

откашливанье или на начатый и оборванный смех.

     Господин  этот во все время  путешествия старательно избегал  общения и

знакомства с  пассажирами.  На заговариванья  соседей  он  отвечал коротко и

резко и или читал, или, глядя в окно, курил,  или, достав провизию из своего

старого мешка, пил чай, или закусывал.

     Мне казалось,  что он тяготится  своим одиночеством,  н я несколько раз

хотел  заговорить с  ним, но всякий  раз, когда глаза наши  встречались, что

случалось  часто,  так  как  мы  сидели  наискоски  друг  против  друга,  он

отворачивался и брался за книгу или смотрел в окно.

     Во  время  остановки,  перед вечером второго  дня,  на  большой станции

нервный господин этот  сходил за горячей  водой и заварил себе чай. Господин

же  с аккуратными новыми вещами, адвокат,  как я узнал впоследствии, с своей

соседкой, курящей дамой в полумужском пальто, пошли пить чай на станцию.

     Во время отсутствия господина с дамой в вагон вошло несколько новых лиц

и в том числе высокий  бритый морщинистый старик, очевидно купец, в ильковой

шубе и суконном картузе с огромным козырьком. Купец сел против места дамы  с

адвокатом  и  тотчас же вступил  в  разговор  с молодым  человеком,  по виду

купеческим приказчиком, вошедшим в вагон тоже на этой станции.

     Я  сидел наискоски и, так как поезд стоял, мог в те минуты, когда никто

не проходил, слышать урывками их разговор. Купец объявил сначала о  том, что

он едет в свое имение, которое отстоит  только на  одну станцию; потом,  как

всегда, заговорили сначала о ценах, о торговле, говорили, как всегда, о том,

как  Москва  нынче  торгует,  потом  заговорили  о   Нижегородской  ярманке.

Приказчик  стал  рассказывать   про   кутежи   какого-то   известного  обоим

богача-купца  на  ярманке,  но  старик  не  дал  ему  договорить и стал  сам

рассказывать про былые кутежи  в Кунавине, в которых он сам участвовал.  Он,

видимо, гордился  своим участием в них и с видимой радостью рассказывал, как

они  вместе с этим самым знакомым сделали раз пьяные в Кунавине такую штуку,

что ее надо было рассказать шепотом и что приказчик захохотал на весь вагон,

а старик тоже засмеялся, оскалив два желтые зуба.

     Не  ожидая  услышать ничего  интересного,  я  встал,  чтобы походить по

платформе  до отхода поезда.  В дверях  мне встретились  адвокат с дамой, на

ходу про что-то оживленно разговаривавшие.

     - Не успеете,- сказал мне общительный адвокат,- сейчас второй звонок.

     И точно, я не успел дойти до  конца вагонов, как раздался звонок. Когда

я вернулся, между  дамой и адвокатом продолжался оживленный разговор. Старый

купец  молча  сидел  напротив  них,  строго  глядя  перед  собой  и  изредка

неодобрительно жуя зубами.

     - Затем она прямо объявила своему супругу,- улыбаясь, говорил адвокат в

то время, как я проходил мимо него,- что она не может, да и не желает жить с

ним, так как...

     И он стал рассказывать далее что-то, чего я не мог расслышать. Вслед за

мной  прошли еще пассажиры,  прошел кондуктор, вбежал артельщик, и  довольно

долго был шум, из-за которого не  слышно было разговора. Когда все затихло и

я  опять  услыхал  голос  адвоката,  разговор, очевидно,  с частного  случая

перешел уже на общие соображения.

     Адвокат говорил о том, как вопрос о разводе занимал теперь общественное

мнение  в  Европе  и  как  у нас все  чаще и  чаще являлись такие же случаи.

Заметив, что его голос один слышен, адвокат прекратил свою  речь и обратился

к старику.

     - В старину этого не было, не правда ли? - сказал он, приятно улыбаясь.

     Старик  хотел что-то ответить, но в это время поезд тронулся, и старик,

сняв картуз, начал креститься и  читать  шепотом молитву. Адвокат,  отведя в

сторону  глаза,  учтиво  дожидался.  Окончив   свою  молитву  и  троекратное

крещение, старик надел  прямо и  глубоко свой картуз, поправился на месте  и

начал говорить.

     - Бывало, сударь, и прежде, только меньше,- сказал он. -  По  нынешнему

времени нельзя этому не быть. Уж очень образованны стали.

     Поезд, двигаясь все быстрее  и быстрее, погромыхивал на стычках,  и мне

трудно  было расслышать,  а  интересно было,  и я  пересел ближе. Сосед мой,

нервный  господин с блестящими глазами, очевидно, тоже заинтересовался и, не

вставая с места, прислушивался.

     - Да чем же худо образование? -  чуть заметно улыбаясь, сказала дама. -

Неужели  же лучше так жениться,  как в старину,  когда жених и  невеста и не

видали даже друг друга?-продолжала она, по привычке многих дам отвечая не на

слова своего собеседника, а  на те слова, которые она думала, что он скажет.

-  Не знали, любят ли, могут ли  любить,  а выходили за кого попало, да  всю

жизнь  и  мучались; так,  по-вашему, это  лучше?  -  говорила она,  очевидно

обращая  речь  ко  мне и к адвокату,  но менее всего к  старику,  с  которым

говорила.

     - Уж очень образованны стали,-  повторил  купец, презрительно  глядя на

даму и оставляя ее вопрос без ответа.

     -  Желательно бы  знать, как  вы  объясняете связь между образованием и

несогласием в супружестве,- чуть заметно улыбаясь, сказал адвокат.

     Купец что-то хотел сказать, но дама перебила его.

     - Нет, уж это время прошло,- сказала она. Но адвокат остановил ее:

     - Нет, позвольте им выразить свою мысль.

     - Глупости от образованья,- решительно сказал старик.

     -  Женят таких,  которые не любят  друг друга, а потом удивляются,  что

несогласно живут,-  торопилась  говорить дама, оглядываясь на адвоката  и на

меня  и   даже  на  приказчика,   который,  поднявшись  с  своего   места  и

облокотившись на  спинку,  улыбаясь, прислушивался к  разговору. - Ведь  это

только  животных  можно  спаривать,  как  хозяин хочет, а  люди  имеют  свои

склонности, привязанности,- очевидно желая уязвить купца, говорила она.

     - Напрасно так говорите, сударыня,- сказал  старик,-  животное  скот, а

человеку дан закон.

     - Ну да как же жить с человеком, когда любви нет? - все торопилась дама

высказывать свои суждения, которые, вероятно, ей казались очень новыми.

     - Прежде этого не разбирали,- внушительным тоном  сказал старик,- нынче

только завелось  это. Как  что, она  сейчас и говорит: "Я  от тебя уйду".  У

мужиков на что, и  то эта самая мода завелась. "На,  говорит, вот тебе  твои

рубахи и портки, а я пойду с Ванькой, он кудрявей  тебя". Ну вот и толкуй. А

в женщине первое дело страх должен быть.

     Приказчик посмотрел и  на  адвоката,  и  на  даму, и на меня,  очевидно

удерживая улыбку  и готовый и осмеять и одобрить речь купца, смотря по тому,

как она будет принята.

     - Какой же страх? - сказала дама.

     - А такой: да боится своего му-у-ужа! Вот какой страх.

     -  Ну,  уж это, батюшка, время прошло,- даже с некоторой злобой сказала

дама.

     -  Нет,  сударыня,  этому  времени пройти нельзя.  Как была  она,  Ева,

женщина, из ребра  мужнина сотворена, так и останется  до  скончания  века,-

сказал  старик, так  строго  и  победительно тряхнув  головой, что приказчик

тотчас же решил, что победа на стороне купца, и громко засмеялся.

     - Да это  вы,  мужчины, так рассуждаете,- говорила дама, не сдаваясь  и

оглядываясь  на  нас,-сами  себе  дали  свободу, а  женщину хотите  в терему

держать. Сами небось себе все позволяете.

     - Позволенья никто не дает,  а только  что  от мужчины в доме ничего не

прибудет, а женщина-жено-утлый сосуд,- продолжал внушать купец.

     Внушительность интонаций купца, очевидно,  побеждала слушателей, и дама

даже чувствовала себя подавленной, но все еще не сдавалась.

     - Да, но  я  думаю,  вы согласитесь, что  женщина  - человек,  и  имеет

чувства, как и мужчина. Ну что же ей делать, если она не любит мужа?

     - Не любит! - грозно повторил  купец, двинув бровями и губами. - Небось

полюбит!

     Этот  неожиданный  аргумент особенно понравился приказчику,  и он издал

одобрительный звук.

     - Да нет, не  полюбит,-  заговорила  дама,- а если любви нет, то ведь к

этому нельзя же принудить.

     - Ну, а как жена изменит мужу, тогда как? - сказал адвокат.

     - Этого не полагается,- сказал старик,- за этим смотреть надо.

     - А как случится, тогда как? Ведь бывает же.

     -  У  кого бывает, а у нас не бывает,-  сказал старик.  Все  помолчали.

Приказчик пошевелился, еще подвинулся и, видимо  не желая отстать от других,

улыбаясь, начал:

     - Да-с, вот  тоже у нашего молодца скандал один  вышел. Тоже  рассудить

слишком  трудно.  Тоже  попалась  такая  женщина, что  распутевая.  И  пошла

чертить. А малый степенный и с развитием. Сначала  с конторщиком. Уговаривал

он тоже добром. Не унялась. Всякие пакости делала. Его деньги стала  красть.

И бил он  ее.  Что ж,  все  хужела.  С  некрещеным,  с евреем,  с позволенья

сказать,  свела шашни.  Что  ж ему делать? Бросил ее  совсем.  Так  и  живет

холостой, а она слоняется.

     - Потому он  дурак,- сказал старик.  - Кабы он  спервоначала не дал  ей

ходу, а укороту бы  дал  настоящую,  жила  бы небось.  Волю  не  давать надо

сначала. Не верь лошади в поле, а жене в доме.

     В это  время пришел кондуктор спрашивать  билеты до  ближайшей станции.

Старик отдал свой билет.

     - Да-с, загодя укорачивать надо женский пол, а то все пропадет.

     - Ну, а как же вы сами сейчас рассказывали, как женатые люди на ярманке

в Кунавине веселятся? - сказал я, не выдержав.

     - Эта статья особая,-сказал купец и погрузился в молчанье.

     Когда раздался  свисток,  купец поднялся,  достал  из-под  лавки мешок,

запахнулся и, приподняв картуз, вышел на тормоз.

 

Впереди была темнота, а позади с ревом, огнем и грохотом рвалось,

расставаясь в муках с почти разумной жизнью, организованное железо. Хан

падал вперед, в темноту, обхватив руками хрупкое живое существо, в тщетной

надежде заслонить его собой от огня и горячих осколков, и уже в отчаянии

осознавая - не спасти, не успеть... Догнала и ударила в спину волна

опаляющего жара, что-то тяжелое остро стукнуло в затылок... Окружающая

реальность, треща и завывая, скомкалась в первородную точку.

  "Конец?.."

Сжавшись до предела, точка сущего начала вновь распухать и вдруг

взорвалась, развернувшись картиной недавнего прошлого; едва вспыхнув в

сознании, прошедшая реальность тут же принялась прокручиваться заново.

  "Да, - отстраненно подумал Хан, - с этого, пожалуй, все и началось..."

 

  1.

 

  - Эй-эй, полегче... Отстань, говорю... Да скоко ж можно... Я тебе что -

перпетуум мобиле?..

  - Нет, ты мне делиниум тремнис.

  - Что-о-о?..

  - Не что, а где.

  Девчонка отодвинулась, потянулась всем телом, как довольная кошка и

по-кошачьи легко вскочила с брошенной на каменный пол одежды.

  - Пить хочется... - сообщила она, направляясь к уже прорисовавшейся в

темноте трещине выхода, и как была, в чем мать родила, выскользнула

наружу, на мгновение загородив узким силуэтом извилистую полосу раннего

бледного утра, робко заглядывающего в пещеру.

  Хан без выражения глядел ей вслед из темноты, привычно задерживая гримасу

эмоции на "внутреннем лице", хотя сейчас и в его "внешнее" лицо стало

некому заглядывать; да и гримаса была незначительной - всего-навсего

мимолетное удивление. Но привычка, выработанная еще в юности, в

летно-разведывательной школе на Санта Иглс, давно стала его второй

натурой, перейдя в разряд "безусловных рефлексов".

  Киску эту он подцепил вчера, под вечер, вернувшись к месту стоянки своего

катера из двухнедельного рабочего рейда по Леу-Сколту; вернее, это она его

"подцепила", а точнее сказать - приклеилась намертво, стоило ему выделить

ее взглядом в расслабляюще оборванной и демобилизующе моторизованной

девичьей стае: бронзовые заплатки тел, матово улыбающиеся в прорехи

потертой кожи, холодные глаза из под пыльных прядей волос, мятущихся по

ветру над сумбурным стойлом усталого железа с "лысыми" покрышками. И вся

эта "тяжелая" кавалерия в шестнадцать лохматых голов и одиннадцать рогатых

- количество Хан машинально и безошибочно определил на глаз - умудрилась

устроить привал не где-нибудь в абстрактном чистом поле, а у самой кромки

его собственного, Ханова, защитно-маскировочного поля! Точнее - не его, а

его "семерки", что было, в общем-то, почти без разницы. Силовой колпак -

восемь метров в диаметре и два с половиной в высоту - работающий от

генератора на "вечных" слингеровых батареях - помимо своей прямой защитной

функции призван был в отсутствие хозяина камуфлировать под окружающий

ландшафт стремительные очертания "Спирита" - военно-разведывательного

катера - "Мечты Шпиона" - по меткому выражению одного из "мечтателей".

Незримый восьмиметровый пятачок у самой границы безбрежной степи с

высоченной - свороти-шею - горной грядой - разумеется, никак невозможно ни

обойти ни объехать сей "оазис" такой многочисленной компанией! Похоже, что

"эскадрон девчат летучих", бороздя степные просторы, наткнулся с разгону

на невидимое препятствие, неясной ему - эскадрону - природы и устроил

возле него временный привал, чтобы устранить последствия столкновения, а

заодно и разобраться с непонятным феноменом, нежданно воздвигшимся на

пути. Судя по россыпям битого стекла, отмечавшим границу защитного поля по

окружности, разборки имели место крутые. Россыпи - как определил

догадливый Хан по некоторым безошибочным признакам - в недавнем прошлом

имели формы бутылок.

  Появление Хана верхом на битом-недобитом "Ноумэде", приобретенном им на

второй день пеших странствий по Сколту в обмен на такой же подержанный

слингер, было встречено амазонками степей хоть и настороженно, но в целом

благосклонно - как-никак свой, человечьего роду-племени и тоже из породы

райдеров. А то, что собрат сапиенс-райдер противоположного пола - так это,

как вскоре выяснилось, только усиливает его позиции - в смысле

благосклонности. Хан, не украшавший вообще-то своей персоной ряды

непробиваемых аскетов, в данном случае предпочел бы девичьей

благосклонности девичье же массовое поголовное бегство куда-нибудь за

линию горизонта. Теперь, чтобы вернуться на ожидающий его на орбите

"Черный Ангел", ему пришлось бы демаскировать катер перед местным

населением, что делать по всем правилам крайне не рекомендовалось. Был,

правда, еще вариант - с целью разгона оного населения за пределы видимости

изобразить из себя агрессора, или маньяка, или - на худой конец -

маниакального агрессора; но пугать девчонок без особой нужды ему тоже не

хотелось - и без того они тут на Сколте пуганы-перепуганы, не ему

добавлять.

  Выяснив, что компания намеревается провести здесь ночь и утром тронуться

вдоль гор на юго-восток - подальше от города, лежащего на западе - Хан

решил воспользоваться имевшимся у него в запасе на крайний случай

небольшим лимитом времени: до утра, по крайней мере, оно - время то есть -

терпело. А вот девушка - подруги называли ее Фэй - в отличии от времени,

оказалась крайне нетерпеливой. Возможно, это и заставило ее первой шагнуть

навстречу незваному гостю, а может быть, сегодня просто была ее очередь.

Так или иначе, но вето на гостя было наложено моментально, еще до первого,

нейтрального с виду вопроса:

  - В железе волокешь?

  Вопрос был оставлен Ханом без ответа, так как являлся для истинного

райдера не просто риторическим, но даже и оскорбительным, что Хан тут же и

дал понять всем своим неприступным видом и невозмутимым поведением.

  - А ты ничего... Сгодишься, - миролюбиво и даже чуть уважительно

констатировала девчонка, когда Хан, покинув свой "Ноумэд", по-хозяйски

подошел к ней. Она, демонстрируя свое право, тут же повела его к одному из

мотоциклов - поцеловавшейся с силовым колпаком старушке "Кодре" - на

предмет вроде бы - помочь с починкой, а потом, не дав как следует с этой

горой металлолома разобраться и даже не предложив чего-нибудь перекусить с

дороги, потащила в направлении гор. Хан не сопротивлялся, хоть настроение

и не вполне соответствовало задуманному ею мероприятию: серьезных причин

для отказа у него не имелось, к тому же девчонка в самом деле ему

нравилась. Он не взялся бы определить, что зацепило его взгляд, заставив

остановиться именно на ней: короткие, выцветшие на солнце волосы, серые

глаза, ладная, но скорее мальчишеская, чем женская фигурка... Были среди

ее подруг и поубойнее. Вот только именно эта девчонка срезонировала

почему-то с какой-то из его тайных внутренних струн - эта, а никакая

другая, и все тут, и будет об этом.

  Пещера - точнее - глубокая трещина, неровным шрамом рассекавшая серый

скальный монолит - отыскалась довольно скоро, стоило им пройти немного

вверх по ближайшему ущелью: видно, Фэй уже приходилось бывать в этих

местах, а может даже и использовать скальную трещину по тому же самому -

явно не прямому и не вполне "спальному" назначению. Расселина уходила

далеко вглубь горы; стены сразу за входом раздавались в стороны, но не

широко: разведя руки, Хан вполне мог бы коснуться ими шершавых каменных

стен; неровная поверхность камня под ногами была сухой - а большего им

сейчас и не требовалось. Достигнув более или менее ровного участка -

здесь, наверное, и впрямь уже не раз "ночевали" - Фэй остановилась и

принялась стягивать с себя одежду, бросая ее на пол; она раздевалась

быстро и совершенно несексуально, будто просто торопясь освободиться от

надоевшей второй кожи. Сюда еще проникало достаточно света от входа, чтобы

спутник мог видеть каждое ее движение, но девушка явно не стремилась

"работать на зрителя". "Помогать не придется", - констатировал про себя

Хан, вытаскивая из ременной кобуры под курткой "Суорд"; не отрывая глаз от

девушки, машинально перевел флажок предохранителя в режим "самоохрана" и

осторожно положил оружие за камень у стены: с "Суордом" Хан расставался,

пожалуй, только в бане, и еще в таких вот ситуациях, но и тогда

предпочитал иметь его "под локтем". Не потому что он, Вадим Котов, пилот

третьей земной эскадры спецгруппы "Лист", капитан разведки, кого-то

боялся; его полное армейское прозвище было Хантер, Стрелок, и "Суорд"

давно стал для него частичкой собственной плоти, а воспринимал его Хан,

наверное, как пчела воспринимает свое жало - вроде бы не думаешь о нем и

почти не ощущаешь, но потеря - смерти подобна. О "Суорде" вообще разговор

особый - достаточно сказать, что изготовлялось оружие штучно,

индивидуально - настолько индивидуально, что, в случае смерти владельца,

становилось, как правило, просто бесполезным куском железа и хоронилось

обычно вместе с хозяином. При общей малогабаритности - примерно с люгер

"Lang syne" - "Суорд" сочетал в себе огнестрельную и лазерную системы

поражения цели, содержал батарею слингера, генерирующую двухметровый

силовой шнур - слингер, и был снабжен самооборонным блоком, встречающим

чужое рукопожатие крепким дружеским разрядом. Уже отложив оружие, Хан

где-то на рефлекторном уровне ни на секунду о нем не забывал, как позабыл

вскоре о голоде и об усталости, а так же и о прочих, как о собственных,

так и о мировых проблемах.

  Последнее высказывание Фэй удивило его, но не слишком: на протяжении

бессонной ночи она пару раз уже приводила его в замешательство

нестандартными попутными замечаниями. Во всем остальном это был типичный

полудикий зверек Леу-Сколта: кто погладил, к тому и тянется, кто

замахнулся - рискует проходить несколько дней с расцарапанной рожей. И где

только набралась всех этих мудреных словечек?.. Не иначе как от тех, кто

гладил. А впрочем, кто их тут, на Сколте, разберет? Два года назад Леу и

Теи-Сколт оказались в зоне неожиданного фронтального удара Орды по

глубинным, не имеющим стратегического значения территориям: Грим, Эликс,

Сауен-Милк, Юбэ, Сколты... Планеты достались врагу, практически, без боя -

дать отпор Орде в дальнем космосе не успели ни земляне, ни чарсы, вести же

бои над планетами генеральная ставка запретила категорически: Двойственный

Альянс был полон решимости рано или поздно вернуть себе планеты, а живые,

хоть и оккупированные врагом, миры были куда предпочтительнее отвоеванных

радиоактивных кладбищ. Орда, со своей стороны, рассчитывала удержать новые

территории и тоже предпочитала живые миры - тем паче, что превратить их в

кладбища было для нее никогда не поздно.

  К сожалению, отдать планеты врагу в целости и сохранности оказалось куда

проще, чем вернуть их потом себе в том же "нетронутом" состоянии. Два года

ушло у объединенного командования только на разработку тактических

подходов, в то время, как враг хозяйничал на захваченных территориях,

периодически предпринимая наглые попытки их расширить. Терпеть и дальше в

своих стратегических глубинах это осиное гнездо Альянс был не намерен и

готовился уже ради внутреннего спокойствия обеих империй пойти на крупные

- как территориальные так и народные - жертвы, но тут в разрушительные

планы генерального руководства вмешался и пресек их научный гений,

совершивший очередной скачок в области, как это ни странно, лакокрасочных

покрытий. Разведывательный рейд на оккупированные планеты, в котором

принимал участие Хан, был вторым из серии "удачных", и эти рейды стали

возможны благодаря созданию земными учеными принципиально нового покрытия

для разведкораблей. Свежевыкрашенный разведкатер становился уже подлинным

спиритом - то есть невидимкой для радиолокации, теплопеленгации и еще для

дюжины известных науке систем обнаружения, за исключением визуальных, но и

этот дефект устранялся за счет многоцелевого защитного поля, также

"прозрачного" для радаров. Оставалось только сожалеть, что чего-то

подобного - в плане покрытия - ученые не удосужились пока изобрести для

самих разведчиков.

  Задачей первого рейда - в котором Хану, кстати, тоже довелось

поучаствовать - был беспосадочный сбор информации - о расположении

космодромов, баз и о местах крупных локаций Орды. Второй - вот этот самый

- рейд заключался уже непосредственно в десанте - для начала единичном и

разбросанном - с целью сбора общих "полевых" сведений, в частности - о

статусе и свободах коренного населения - если таковое сохранилось на

планете - в условиях оккупации: в дальнейшем большие надежды возлагались

на активное участие аборигенов в мероприятиях по освобождению себя же от

инопланетного ига. На Леу-Сколте, как убедился Хан, аборигены сохранились

в больших количествах, и - насколько он понял - были они здесь

предоставлены сами себе. Полностью уничтожив промышленность планеты,

превратив в руины мегаполисы и ликвидировав транспортные системы и системы

связи, Орда занялась здесь своей, недоступной пониманию человека,

деятельностью, будто позабыв, что до нее на планете еще кто-то жил и

продолжает жить и до сих пор, правда - ее стараниями - жить не больно то

комфортабельно, насколько некомфортабельно можно жить при

первобытнообщинном строе, имея при этом в активе богатый опыт всех

последующих строев, не обременяя в то же время себя их законами.

Гражданские свободы населения - впрочем, негражданские тоже - ограничивал,

практически, один закон, негласно установленный новыми хозяевами жизни:

население не должно предпринимать попыток вернуться в свою старую -

эволюционную - нишу, а должно мирно привыкать к новой - экологической.

Попытки аборигенов запустить хотя бы какие-то шестеренки в механизме

загубленной промышленности не пресекались, просто все восстановленное

незамедлительно и методично возвращалось Ордой обратно в состояние руин.

  Столь странная колониальная политика была вполне в духе Орды, которая и

сама по себе являлась довольно странным, неподвластным нормальной

человеческой логике сообществом. Сформировалось это сообщество еще задолго

до выхода человечества на просторы галактики, и счастье человечества, что

Орда не нашла Землю до этого судьбоносного выхода. К моменту первых

столкновений с Ордой землянами уже было освоено немало миров в галактике,

и у них имелся достаточно мощный потенциал для достойного отпора

многоликому агрессору. Многоликому - потому что Орда состояла из восьми

рас, настолько между собой различных, что сама возможность общения между

ними казалась вчуже проблематичной. Тем не менее все восемь рас не только

общались между собой, но и говорили все на одном - и довольно лаконичном -

языке. Себя они все - без различия цветов, форм и объемов - величали

одрами, отчего к ним и приклеился в конце концов, с легкой руки русских,

емкий социологический термин "Орда". Брать представителей Орды в плен, как

вскоре выяснилось, не имело смысла: пленные расы вели себя по-разному, но

одинаково неадекватно; гуманоиды обычно метались по своей темнице, как

безумные, словно в поисках чего-то, неизвестно, правда, чего именно;

большие многоножки - миллипиды - замирали в полной неподвижности, раззявив

при этом все три пары своих слюнявых челюстей, подобрав под себя двадцать

пар ног; их можно было переносить, наподобие бревен, а чтобы заставить

как-то двигаться, приходилось применять электрические разряды. Все пленные

гибли в течении трех суток плена без всяких видимых причин; некоторые,

попав в плен, умирали сразу - это случалось, как правило, с эгзами -

сферическими упругими образованиями имеющими форму светящихся золотых яиц.

В плену эгзы тут же меркли, теряли ориентацию, падали, затвердевали и с

этого момента уже ничем не отличались от легендарного неразбиваемого

детища курочки Рябы, только Рябы уж очень больших габаритов. Что касается

получения от пленных каких-то сведений - допросы людьми представителей тех

рас, что оставались еще способными к какому-то общению, больше походили на

беседы врачей в клинике для безнадежных психов с оными психами. Примерно

тот же результат давало мозговое сканирование, плюс диагноз - что-то вроде

разжижения мозгов - для тех, у кого таковые имелись. По этому поводу было

выдвинуто немало версий, но общепринятой стала гипотеза роя: она объясняла

многое, в том числе безумие и гибель пленных - оторванностью от общего

роя. Но и эта гипотеза хромала по многим параметрам - к примеру, непонятно

было, как в одном рое мог соединиться такой национальный компот, где у

этого роя свиноматка, и, что самое интригующее - на что она может быть

похожа, не на свиноматку же в самом деле?

  Хан, впрочем, в отличии от ученых умов, предпочитал не ломать голову над

проблемой Орды как социума. Он был солдатом в этой войне, для него

существовали враг и задача, ради которой Хан был обучен и которая должна

была привести в конце концов к победе над врагом. В последнем - то есть в

нашей победе - он никогда не сомневался.

  Слабый поток света из щели вновь заслонила узкая фигурка. Просочившись

обратно в пещеру, Фэй, не говоря ни слова, принялась быстро одеваться.

  - Уезжаешь? - спросил Хан. Она молча кивнула, вытянула из под него свою

жилетку и проворно в нее вделась. Хан ожидал приглашения поехать вместе и

уже имел на этот случай отговорку, но приглашения не последовало.

  - Можешь взять мой "Ноумэд", - сказал он.

  Она опять кивнула и наклонилась, прихлопывая магнитные застежки на

ботинках. Ни благодарности, ни удивления - можно подумать, что ей здесь

каждый день дарят за здорово живешь "Ноумэды"!

  Словно стальное лезвие коротко резануло вдруг по изнанке сознания -

опасность всегда предупреждала о себе по-разному, но Хан научился узнавать

ее интуитивно-завуалированные знаки.

  Рывком приподнявшись, он схватил уже готовую выскочить наружу девушку за

руку. Она дернулась, но он держал крепко.

  - Ты что же, даже не попрощаешься?

  - От-пус-ти, - произнесла она раздельно и не оборачиваясь.

  - Что там, снаружи? Говори!

  Он хотел подняться, и тут она резко, по-звериному, обернулась и укусила

его за руку. Иметь дело с женщинами - в плане драки - Хан не привык - если

не причислять к женщинам такую разновидность одров, как хэги (горбатые

низенькие существа-гермафродиты, больше всего смахивающие на патлатых

ведьм, с торчащими из косм крючковатыми носами) - и к укушению готов не

был. Он разжал руку, и девчонка тут же лаской шнырнула вон из пещеры.

  Взяв "Суорд" и прихватив в охапку одежду, Хан быстро переместился за

небольшой выступ стены, куда свет не достигал совсем, и принялся быстро

одеваться. Укус на руке побаливал.

  Хан вспомнил, как ночью, увидев, что Фэй тянет руку за камень, где лежало

оружие, спокойно сказал:

  - Не трогай.

  И, когда она отдернула руку, во избежание дальнейших поползновений добавил:

  - Ударит.

  Чем бы не объяснялось ее тогдашнее поведение - любопытством, или желанием

украсть оружие - для Хана она, как он думал, в любом случае не могла

представлять опасности. Утреннему поведению Фэй тоже можно было легко

подобрать объяснение - к примеру, на ночную стоянку явился ее старый

партнер и безо всякого разрешения присвоил себе ханову машину заодно с

девушкой. Ситуация обидная, но наиболее в данном случае беспроблемная.

Однако чутье разведчика уже подсказывало Хану, что здесь пахнет чем-то

посерьезней, и без проблем ему теперь не обойтись. Одевшись, он не стал

пристраивать "Суорд" на обычное место под курткой и, направляясь на выход,

держал его в руке.

  Никаких неожиданностей при выходе наружу на Хана не обрушилось. Солнце

явно где-то уже встало, но горизонты ущелья были слишком высоки, и в его

глубине пока стоял свежий рассветный сумрак, медленно оседающий на камни

матовым налетом утренней влаги. Здесь, по крайней мере, все было

тихо-мирно. Хан напился из струящегося неподалеку по дну ущелья ручейка,

потом стал пробираться меж скальными глыбами к тому месту, откуда

просматривался пятачок в степи, накрытый колпаком защитного поля. Тут его

и поджидала та самая "приятная" неожиданность, то есть, говоря словами

коллеги Вика Димаджо - неприятная ожиданность. Железный табунок стоял пока

на том же месте, возле силового колпака, который тоже, кажется, был на

месте и тоже, судя по всему - пока. "Ожиданность" состояла в том, что,

помимо мотоциклов и их девчонок, толпившихся независимой кучкой чуть

поодаль, окрестности тайной стоянки разведкатера украшала теперь своим

присутствием разномастная компания следующего состава: два эгза, четыре

хэга, столько же сликеров (лоснящиеся существа, похожие на людей-доходяг,

облитых с головы до ног фруктовым киселем тошнотного бледно-сиреневого

цвета с редкими плодово-ягодными вкраплениями), один миллипид и еще

какие-то три облезлые особи, каких Хану до сих пор видеть не доводилось.

Особи были квадратные, неуклюжие, на двух ногах и с четырьмя руками,

причем голые руки и ноги, а так же абсолютно голые головы особей имели

оригинальную темно-бардовую расцветку: издали создавалось впечатление,

будто с них заживо содрали кожу. Хан понаслышке знал, что в Орде вроде бы

появилась девятая составляющая раса, встречающаяся пока редко, но уже

успевшая заработать неофициальное прозвище - рикеры или вонючки, но

лицезрел он новый вид впервые, а проверить его на вонючесть пока не

позволяло расстояние. Неподалеку от сборища косо торчало из земли летающее

"веретено" одров, воткнувшееся в почву острым носом - а может хвостом -

черт его разберет: у веретена "перед" от "зада" можно было отличить разве

что во время полета, да и то, как подозревал Хан, не наверняка. Из

этого-то "веретена" - кажется, попавшего в аварию - вся шарага, очевидно,

и повылазила и слонялась теперь вокруг защитного поля "семерки", только

что за руки не берясь и не водя вокруг него хоровода. В нескольких шагах

от "веретена" сидело особняком, словно наблюдая, крупное животное, похожее

на лесного волка, непонятно какими путями забредшего сюда, на степной

простор.

  Такой вот веселенький пикничок.

  Не иначе как Хана угораздило приземлить катер в зоне какой-то магнитной

аномалии, или появление этой аномалии спровоцировало защитное поле катера;

иначе чем объяснить очевидный факт притяжения к этому пятачку всего

местного транзитного железа?

  Обдумывая сию вероятность, Хан одновременно прикидывал, как ему теперь

отделаться от не в меру активных жертв авиакатастрофы. Природу и

назначение поля эти уроды, конечно, уже просекли, и ждать, что они

добровольно покинут окрестности стоянки, явно не имело смысла. К тому же

времени на ожидание у Хана больше не имелось. "Пострадавшие" тоже времени

даром не теряли: кучковались они вокруг поля не просто так, а пытаясь его

всячески продырявить с помощью лазерников и даже посредством одной

дальнобойной морозилки - сложного агрегата, напоминающего с виду

навороченный гранатомет, обращающий выстрелом живые объекты в мороженные

полуфабрикаты. Один из краснокожих многоруков делал упорные попытки

проковырять незримый барьер поля острым камушком, периодически

перекладывая его из одной руки в другую, потом поочередно в третью и в

четвертую. Единственный в компании миллипид был занят рытьем подкопа; дело

у него двигалось, правда, медленно - почва, очевидно, была твердая,

слежавшаяся - но двигалось: голова, по крайней мере, в будущем подкопе уже

скрылась.

  Методы борьбы с незваным агрессором ограничивались единственно очевидным -

огнестрельно-силовым; лазер сейчас был бы менее эффективен, поскольку эгзы

имели свойство его отражать, а хэги и сликеры, хоть и не имели такого

свойства, но были упакованы в комби-отражатели. Хан перевел рычажок на

рамке "Суорда" в режим пулевой стрельбы одиночными. Пятнадцати зарядов

магазина должно было хватить с лихвой на всю компанию, если удастся сразу

попасть миллипиду в нужное место; а если не удастся - что вряд ли - на

миллипида сгодится и лазер. Позиция для стрельбы у Хана была отменная, как

в тире, разве что девчонки могли помешать - наверняка ведь кинутся с

перепугу к своим мотоциклам, устроят суету, могут попасть под перекрестный

обстрел, Хану просто помешают целиться, а одры - так те наверняка их

щадить не будут. Хан мельком глянул на девичью стайку - после

разглядывания чужих глаза на нормальных людях прямо-таки отдыхали -

машинально определил расстояние до машин и лишний раз убедился, что оно

наверняка пересечется с линией огня. Зацепился взглядом за белокурый

одуванчик - голову Фэй. Ее странное поведение задевало, не давая покоя

ощущением нелогичности. Вот оторва, могла бы, кажется, и предупредить. А

впрочем, что бы это изменило? Только то, что она была бы сейчас не там, с

подругами, на возможной линии огня, а здесь, в укрытии, рядом с ним.

"Ладно, девочка, что там ни говори и ни думай, а теперь выбирать не

приходится", - подумал Хан, поднимая "Суорд" и делая первый выстрел.

  Он стрелял через равные промежутки, словно бы даже не целясь, механически

отмечая про себя: "Хэг... Хэг... Сликер... Многорук... Сликер..."

О тех, кого он отметил, можно было уже не беспокоиться: пули входили точно

в головы или в позвоночные столбы у основания шеи. У пятачка началась

суета - противник не сразу сообразил, откуда стреляют, понял только, что

со стороны гор; самыми сообразительными оказались эгзы: заслышав выстрелы,

золотые яйца двумя реактивными ракетами тут же унеслись под защиту

силового колпака. Остальные, которых что ни секунда становилось на одного

меньше, тоже бросились за колпак, по пути беспорядочно отстреливаясь.

Споткнувшиеся на бегу падали и больше уже не вставали. Миллипид, заслышав

стрельбу, высунулся из своего подкопа и тут же плюхнулся наземь безвольным

членистым канатом, полностью парализованный точным попаданием в нервный

узел у основания головы.

  Машинально фиксируя все движущиеся в поле зрения объекты, Хан краем

сознания отметил, что сидящий у веретена волк при первых же выстрелах

вскочил и запрыгнул в распахнутый люк аппарата. "Выходит, это одрова

зверюга; умна, ничего не скажешь", - мелькнула за пределами

сосредоточенности равнодушная мысль. Вслед за этой мыслью уже готова была

появиться новая, менее равнодушная, но события в степи вдруг потекли по

непредвиденному руслу, и мысль прошла мимо, успев лишь пощекотать сознание

кончиком хвоста.

  Странно повели себя девчонки - вдруг разом сорвавшись с места, они

побежали - но не к своим машинам, как ожидал Хан, а к одрам, буквально

загораживая чужих собственными телами, при этом еще прыгая и размахивая

руками, словно нарочно пытаясь отвлечь огонь на себя.

  Их поведение явилось для Хана очередной неприятной и уже в полной мере

неожиданностью, если не сказать больше. Люди на стороне Орды, люди,

защищающие ее собственными телами - такого невозможно было представить, в

это трудно было поверить, и тем не менее это происходило - сейчас, здесь,

на его глазах.

  Ломать голову над причинами столь явного психоза было сейчас недосуг,

поэтому Хан заставил себя воспринимать происходящее без эмоций, просто как

усложнение поставленной задачи: на линии огня появились теперь

дополнительные движущиеся помехи, которые нельзя задеть выстрелами. Это

просто и ясно, это мы, можно сказать, еще в школе проходили.

  Уцелевшие чужие между тем пропали из поля зрения, укрывшись за колпаком,

но уцелеть, несмотря на старания девчонок, удалось лишь одной трети: обоим

эгзам, многоруку, сликеру и хэгу. Хан тут же уменьшил компанию на

многорука, всадив пулю в торчащую над колпаком бардовую брюкву. Девчонки

продолжали прыгать перед колпаком, но Хану, практически, уже не мешали;

ему оставалось лишь проявить немного терпения.

  Вскоре из-за колпака осторожно высунулась рука с лазерной трубкой и

одновременно - краешек головы с глазом. Бесшумная вспышка лазера -

одновременно с шумным выстрелом "Суорда". Хэг... В глаз.

  "Трое осталось. Ну, давайте, кто там следующий... Кстати - не грохнуть ли

пока веретено - мало ли кто там в нем еще отсиживается..."

Из веретена неожиданно выскочил серый лохматый шар, налету отрастивший

четыре лапы, приземлился и тут же кинулся со всех этих лап наутек в степь.

Хан чуть не пристрелил животное - чисто автоматически. В последний миг

сдержался. Зверь-то ни при чем. Хотя...

  Его опять отвлекли девчонки - они вдруг перестали скакать и с визгом

бросились по своим машинам. Ага. Прочухались как будто. Ладно, будет время

- сопоставим, обмозгуем, разберемся. А сейчас их отъезд был как нельзя

более кстати.

  Степь огласилась многомоторным ревом, шальной эскадрон дружно рванул с

места и помчался прочь в ту же сторону, куда улепетывал волк - на запад, к

городу. "Даже направление с перепугу перепутали, чуть правее - и намотали

бы зверя на колеса", - усмехнулся про себя Хан и немного выждал, давая им

возможность отъехать подальше. Потом послал несколько пуль в веретено,

выбирая на нем те места, где с наибольшей вероятностью могли располагаться

топливные баки.

  После третьего выстрела в степи расцвела пламенная роза, заглушив грохотом

своего рождения трескучий вой удаляющейся моторизованной стаи. Разорвав

тройным взрывом стальной бутон и просияв долгое мгновение над равнодушной

степью, огненный цветок увял, усеяв окрестный простор горячими обломками

своей недавней темницы.

  Хан подождал с минуту - не высунется ли кто из одров - но уцелеть в зоне

взрыва удалось, похоже, только "семерке" под силовым колпаком.

  Тогда Хан покинул укрытие и стал спускаться в степь, к своему катеру.

 

 

   Почти  каждый день,  обычно ближе  к полудню, когда все разбегаются  по

базам и заказам, а я остаюсь  в  одиночестве, я  звоню Вере. Всегда подходит

И.В. Валентин - никогда. Его будто не существует.

   - Веры нет, она умерла, - вежливо информирует И.В.

   Сначала она приходила в ужас  от  моего садизма  и разражалась длинными

гневно-плаксивыми  обвинениями в бессердечном издевательстве над  неизбывным

материнским  горем,  но  чуть погодя  смирилась, вступила  со мной в игру, и

теперь даже получает от нее, по-моему,  удовольствие. Во всяком случае, явно

ждет моего звонка - трубка снимается сразу же.

   А то бывает занято. Я  перезваниваю  через  пять минут.  Мне в эти пять

минут, кажется, что на телефоне висит  Вера (хотя на самом деле висит она не

на телефоне), и  ведь  я прекрасно  знаю, что больше пяти  минут  телефонной

болтовни она -  в  отличие  от других мне известных  женщин - выдержать не в

состоянии. Я надеюсь  - ну, знаете  как - вот человек по телефону поговорил,

трубку положил, даже, может, отошел от телефона шага на два-три, а тут опять

звонок. Он трубочку механически снимает и говорит "Алло?". Но Верочку мою не

подловишь - к телефону неизменно подходит И.В.

   Иногда никто не  подходит.  Я настырный, я подолгу  извожу их звонками,

только ухо меняю через  каждые тридцать гудков. Если из автомата - дома-то у

меня  кнопочный с автонабором, удобная такая  вещица.  И все  равно никто не

подходит. Только  раз кто-то (Вера,  кто же еще!) осторожно поднял и  тут же

положил трубку.

   Вот когда я испугался. Я подумал: "А вдруг действительно Вера?" Я и сам

понять не могу, чего я испугался тогда.

   * * *

   Значит, так. По порядку. Не спеша, ничего не пропуская, но  чтоб ничего

лишнего, не слишком уходить в сторону.

   День  Георгеса, тот день, с которого  для  меня все началось.  Хотя все

начинается  с нашего  рождения,  будем считать, что  для меня началось в тот

день.

   Где-нибудь  часа  в  три  это случилось, а в  двенадцать, в полдень, то

есть, я встретился с Ириной Викторовной, мамой Веры. Мамаша сама настояла на

встрече, мне все это ни к чему было.

   И вот  - жара. Дворик перед пятиэтажкой. Я со своей сумкой  через плечо

сижу на металлической ограде  газона. В  несколько минут первого они выходят

из  подъезда - моя  тоненькая, яркая  Верочка и  огрузневшая,  с жалостливым

лицом,  Ирина  Викторовна.  Я  тогда  подумал, что  Мариванна ей куда  лучше

подошло бы.

   Я встал, пошел навстречу.

   - Здрасьте.

   - Здрасьте.

   - Знакомьтесь, - сказала Вера. - Это мама.

   - Ирина Викторовна, - сказала И.В.

   - Очпрятно. Володя.

   - Очпрятно.

   Я  вежливо  улыбался.  Я  был  холоден и  не уверен в  себе.  Вера меня

порядком напугала рассказами о мамаше.

   - Ну что, пойдемте куда-нибудь, поговорим, сядем, - сказала И.В.

   В  сквере неподалеку мы  нашли  скамейку и начали  разговор, совершенно

дурацкий.

   Я плохо помню, о чем  конкретно мы говорили. И.В. упирала на то,  как я

ей не нравлюсь, как разрушаю прекрасную семью с одной только целью доставить

себе   минутное   удовольствие   -  словом,  вали,  паренек,  отсюдова,   не

вписываешься ты в картину нашей семейной идиллии. Жадным взглядом фурии Вера

наблюдала за  нами, прислонившись к дереву.  Этот взгляд освежал. От взгляда

мамаши разило, наоборот, затхлым.

   Я  отвечал в том смысле, что мы любим  друг друга, а  Валентин, будь он

хоть трижды распроперемуж, для Веры совсем не  пара. Она  не любит его. И не

любила. Она вышла за него только по вашему настоянию (быстрый, неприязненный

косяк в сторону дочери - продала!).

   В принципе, для пущей честности, я мог бы добавить, что и я не пара для

Веры. И никто не пара. Это женщина такая особая. Ведьма. Молодая, прекрасная

ведьма. Но, само собой, я смолчал.

   Еще  И.В. говорила о  том, как  трудно мне  будет с Верой и какая  она,

вообще  говоря,  дрянь. Что она  мне  еще  устроит.  Я  на все  соглашался -

неважно, я люблю вашу дочь. А Вера интенсивно смотрела, держась за дерево.

   Под конец всей этой занудятины мамаша тяжко  вздохнула и  сказала -  не

мне, а дочери:

   - Он позабавится с тобой и  бросит.  Он  развратник. Он устроит с тобой

какую-нибудь групповую  любовь.  Ему ничего больше не надо.  Я знаю.  Видала

таких.

   Я  глубоко  оскорбился,  о чем  тут же  заявил  вслух. Но  И.В.  только

вздыхала и, поджав губки, качала  головой, а Вера возмущенно кричала: "Мама!

Думайте, о чем говорите!"

   - Я знаю, ох, я знаю,  - все повторяла И.В. и с тем ушла, огорчась и на

дочь, и на ее любовника непутевого. У нее тогда что-то начиналось с ногами.

   - Проводи меня  до  трамвая, -  сказал  я  Вере.  -  Мне еще на  работу

заглянуть надо.

   На трамвайной остановке она сказала:

   - А ты правда группешник хочешь?

   Я сначала даже не понял.

   - Какой еще группешник?

   - Понимаешь,  мама  у меня - очень тяжелая, с большими  прибабахами, но

очень мудрая  женщина.  Я все думаю,  почему  она вдруг про  этот группешник

заговорила?

   - Окстись, милая. Совсем ты обалдела, -  любовным  тоном  ответил я.  -

"Мама, думайте,  о чем говорите!". Может, она и мудрая, твоя  мама, но здесь

она  совсем  не про то. Она  не  от мудрости такое  сказала, а  просто, чтоб

подъелдыкнуть.  Это  развлечение  вообще  не  моего  типа.  Удовольствие  от

группешников  могут  получать только одноклеточные  -  наподобие фюреров или

вышибал из бара.

   Она  улыбнулась, поцеловала меня  и мы  приступили к самому неприятному

акту, сопровождавшему наш роман, как рыба-лоцман акулу - к акту расставания.

   Какие-то  слова, неотрывные  взгляды, - глупо все,  но я ничего  не мог

поделать с собой.  Как  будто  навсегда  расстаешься. Теперь-то  я ей только

звоню.

   Мы пропустили два трамвая и я начал опаздывать, и она сказала: "Иди".

   Потом я понял - Вера не поверила, что мне не нужен группешник. Дурочка.

Она свято ненавидела свою мать и люто ее любила, она ее ни в грош не ставила

и верила каждому ее слову. Она от матери неотделима была. Ей жутко было, что

пройдет  всего каких-нибудь  двадцать лет и  она из  красавицы превратится в

такую же ноющую бесформенную развалину.

   * * *

   А на  работу я  не пошел - не очень и  надо было,  да и опоздал крепко.

Перекусил  у кооператоров и зашел  в бук  перекинуться  парой  слов  с  Влад

Янычем. А Влад Яныч продал мне Георгеса.

   Вообще-то у  меня  не  было  особых  причин  заглядывать в бук: хорошую

книжку за хорошие деньги можно раздобыть где угодно, только  не в буке - там

все завалено  детективами или серой  мутью прежних времен. Я пошел скорей по

привычке, да и с Влад Янычем терять контакт не  хотелось, потому  что в свое

время он мне слишком дорого дался, этот контакт.

   Влад  Яныч  - пан  вельми  гоноровый,  он отлично умеет свою  седенькую

невзрачную  личность  подать  по-королевски.  С  ним надо сдружиться, только

тогда книжный магазин может стать для тебя действительно книжным. Но пока не

сдружишься, пока не глянешься ему, много крови испортит, много подсунет чуши

разной  под  видом  отличного  чтива,  много  раз ткнет тебя  носом  в  твою

ничтожность, много тебе выкажет августейшего небрежения. Зато потом - свой в

доску.

   В тот  день  Влад Яныч  больше  походил  не  на  короля,  а  на  лидера

оппозиции,  в  самый  патетический момент освистанного сторонниками.  Или на

Александра Матросова, в решительную минуту вдруг потерявшего намеченный дот.

Словом, Влад Яныч был не в себе.

   - Ке тал, Маньяныч! - бурно поприветствовал я.

   - М-м-м... здравствуйте.

   Он  не  воспрянул  при звуке  так  любимого  им  испанского  языка.  Он

отказался поддержать традиционную шутку. Он даже не заметил ее.

   У всех теперь неприятности.

   - Ну-с, что у нас  новенького  под  прилавком? - я все еще  пытался  не

обращать  внимания на  его  растерянность,  все еще удерживал легкомысленный

тон, то есть рисковал, ибо он  мог принять его за настырное  панибратство, а

это  могло  кончиться  охлаждением отношений  на  многие месяцы. Это большая

честь - иметь право на легкомысленный тон с Влад Янычем.

   - Вот, пожалуйста, - он отстраненно указал на бездетективный  прилавок,

где,  как всегда, реденько  лежали Эптоны  Синклеры, члены Союза писателей и

тому подобная дребедень.

   - Что, совсем ничего?

   - Могу  предложить томик Савинкова. "Конь блед". Две пятьсот. Древность

первых лет перестройки.

   - Значит, пусто, - с легкой досадой констатировал я.

   - Так Бахтина и не приносили?

   - Не приносили.

   - Увы! - сказал я. - О, мне увы!

   Я приготовился к отходной светской  микробеседе, но тут лицо Влад Яныча

исказила   мелкая  судорога.  Глаза   необычно   вспыхнули,  узенькая  спина

распрямилась. Он принял какое-то решение. Матросов, наконец, нашел свой дот,

лидер оппозиции встал в оппозицию по отношению к оппозиции.

   -  Отчего же-с? - с напором произнес  он. - отчего же так  прямо-таки и

увы-с, милостивый государь?

   И  осекся, и страдальчески  поморщился,  и  тихо-тихо  простонал сквозь

зубы, как стонут при отвратительном воспоминании о вчерашнем.

   Вообще-то кидаться словоерсами и милсдарями  не в обычае  у Влад Яныча.

Он всегда корректен  и лапидарен. Он даже легкомысленный тон обозначает чуть

заметными   движениями  бровей  и  уголков  рта.  Я  окончательно  убедился:

случилось что- то из ряда вон.

   - Случилось что-то, Влад Яныч?

   Он  почти  воровато огляделся по  сторонам  и жестом фокусника  выложил

передо  мной  томик.  Старинный,  кожаный,  не  раз уже читанный, с  кое-где

облетевшим золотым тиснением.

   - Вот-с... то есть... вот, поинтересуйтесь!

   Любителем прошловековых раритетов я  себя  считать не могу и Влад Янычу

никогда таковым себя не репрезентовал. Во-первых, девятнашки жуть как дорого

стоят,  а  во-вторых,  двадцатый век мне как-то ближе. Так что я без особого

восторга, скорее из вежливости, взял томик в  руки, открыл первую страницу и

прочитал:

   "ГЕОРГЕСЪ СIМЪНОНЪ

   Разследования комиссара Мъгрета

   с иллюстрацiями французскаго художника Эжена Делобра

   Отпечатано в типографии г-жи Панафидиной

   Москва, Покровка

   1876 годъ"

   - Ишь ты, - сказал я. - Госпожи Панафидиной!

   Влад Яныч пристально и нетерпеливо наблюдал за моей реакцией.

   - Вы оглавление, оглавление посмотрите!

   Я  посмотрел оглавление. Оказалось,  что г-жа  Панафидина вознамерилась

ознакомить  г-д  читателей  сразу  с несколькими произведениями  знаменитаго

беллетриста,  из  которых  обращали  на  себя  внимание  романы  "Мегрет   и

разбойники-апаши с Блошинаго  рынка", а также "Мегрет и помощник его Лукас в

поисках безпорочной девицы".

   - Ишь ты! -  хмыкнул я. - В поисках беспорочной  девицы. Во дают хапуги

новые  русские! Я тут недавно детектив  читал, фамилию  забыл  кто автор, но

пятерку  выложил, даром что переплет бумажный - так  он  роман  Агаты Кристи

передрал. Перевод омерзительный, с именами напутано, а так слово в слово. Но

чтоб такое! Чтоб Георгеса Сименона... Чего-то я не дотягиваю - на что им?

   Уперев фаланги пальцев в прилавок и равномерно покачивая головой в такт

моим комментариям, Влад Яныч внимательно слушал. Пришлось продолжать.

   -  Это  же просто глупо, Влад Яныч!  Сименона знают все, его невозможно

выдавать за старинного автора. Всякий сразу поймет, что это фальшивка, и...

   - Это не фальшивка, - тихо сказал Влад Яныч.

   - ... и ни за что... - тут до меня дошел смысл сказанного.

   Я еще раз вгляделся в книжку.

   - То  есть как  не  фальшивка? Да ну  что  вы, Влад Яныч,  вы подумайте

сами...

   -  Это  не фальшивка,  -  чуть громче  повторил  он.  -  Так невозможно

подделать.  Старая  бумага,  форзац,  обтрепанность... и вот,  посмотрите на

корешке. Посмотрите!

   Я посмотрел, ничего не увидел, но кивнул весьма понимающе.

   - А?! - торжествующе сказал Влад Яныч. - Теперь видите?

   - Мда, - ответил я. - Мда-мда-мда. Ничего себе.

   -   И  потом!  -  Типография  Панафидиной  действительно  существовала.

Довольно  по тем временам  известная московская типография. Та же бумага, те

же  шрифты  -  такие   сейчас   специально  надо  было  бы  изготовлять  для

фальшивки...

   -  Ну-у-у, Влад Яныч, в наше  время компьютерной верстки никакие шрифты

не проблема.

   - Компьютерной верстки?! Компьютерной  верстки?! - чуть не завопил Влад

Яныч. - Это вот по-вашему, компьютерная верстка? Да вы пощупайте, пощупайте!

Он  мне  про  компьютерную  верстку рассказывает!  Я  вам говорю,  что здесь

натуральная плоская печать, а он мне про компьютерную верстку. Вот,  правда,

в каталогах эта книга не значится. Вот что странно.

   -  Что  ж тут  странного,  это  естественно,  -  сказал я. - А как  же.

Вот-вот.

   - Ничего не вот-вот, Володя, -  взвился кострами Влад Яныч, - ничего не

вот-вот!

   Он смотрел чуть в сторону от меня и при этом так гневно таращился,  что

я непроизвольно обернулся -  кто  же  это там возмущает нашего дорогого Влад

Яныча. Но сзади никого, кроме книг, естественно, не было.

   - Что вы хотите сказать? Разве...

   -  Я хочу сказать, Володя, что хотя и нет книги в каталогах, она есть в

списках  изданий, вышедших из панафидинской типографии. Списки давно  у меня

лежат, достались по случаю. Так что новые русские их подделать  не могли. Да

и проверить можно, списки-то! У меня ведь не единственный экземпляр.

   Я улыбнулся.

   - Но  ведь чушь,  Влад  Яныч! Ведь чушь!  Как  такое  может  быть?  Вы,

наверное,  что-то не так прочли.  Жорж Сименон - один. И комиссар Мегре тоже

один. Вместе со своим помощником Лукасом.

   - Там еще и Ганвиер имеется...

   - Кто-кто?

   - Жанвье. И  заботливая мадам  Мегрет, - с ядовитейшей улыбкой  сообщил

Влад Яныч кому-то сбоку и я опять оглянулся.

   -  Но что вы такое говорите.  Ведь  вы  не  можете не понимать, что это

фальшивка. Сумасшедшая, гениальная, но - фальшивка!

   - Зарегистрированная в 1976 году, - добавил Влад Яныч.

   - Вы хотите сказать, что это чудо?

   Влад Яныч наконец посмотрел мне прямо в глаза и со значением произнес:

   - Я хочу сказать - началось!

                       1

 

     Если б я курил - было бы легче после каждого тихого,  со  стороны  не

внятного и не прочитываемого скандала выкуривать по  несколько  сигарет  и

дым, никотин, становящийся на время  не  то,  чтобы  смыслом  или  запахом

жизни, но чем-то отвлекающим, как воскуриваемый в свою  собственную  честь

фимиам, помогал  был  мне  в  очередной  раз  увидеть  в  дальнейшем  моем

существовании радость. Но я не курил  с  детства  и  думал,  что  начинать

курить в тридцатилетнем возрасте - это уже точно  проявление  детства  или

глупости.

     Дождь никак не начинался. Вечерело. Жена закрылась в ванной,  но  это

было обычным приниманием ванны. Я тоже иногда закрываюсь в ванне,  хотя  с

чего бы я должен стесняться своей жены.  Вот  тут  и  вопрос,  проясняющий

причину - мы давно уже далеки друг от друга. Вечером, ложась в постель, мы

раздеваемся в темноте, а днем или при свете принимая ванну, мы  стесняемся

своей наготы. Нагота здесь - это ранимость. Она бы тоже самое сказала.  Но

и я раним, и чаще всего раним ею. Мы уже не говорим об этом,  хотя  раньше

пытались все выяснить и улучшить словами.

     Казалось бы - осень, время уходящего тепла, начало сезона  сохранения

прошлого  тепла  во  имя  грядущей  зимы,  чтобы  не   замерзнуть.   Время

заклеивания  окон  и  балконных  дверей.  Когда  еще  сама   природа   так

способствует мыслям о восстановлении или укреплении  уюта,  физического  и

душевного. Но что сентябрь  для  нас?  Ничего.  Мы  молчим,  разговариваем

междометиями. Каждый сам для себя варим кофе и жарим яишницы.

     Пора было это  заканчивать.  Уйти  некуда  -  однокомнатную  квартиру

пополам не поделишь.

     Любовь  прыгать  с  вышки  в  воду  вспоминалась   всякий   раз   при

выглядывании из окна нашего  восьмого  этажа.  Но  не  давала  необходимый

импульс для прыжка. Я не был рожден самоубийцей. Жизнь вне,  за  пределами

моего быта, мне очень нравилась. С каким-то легким замиранием  в  груди  я

проходил иногда вечером по Крещатику,  пытаясь  разглядеть  лица  вечерних

девушек, ожидающих клиентов на скамеечках или у  фонтана  под  кинотеатром

"Дружба". В полумраке, в искусственном городском освещении  они  выглядели

привлекательно, как изящно нарисованные,  многообещающие  силуэты,  обычно

бросающие какой-то карандашный взгляд с книжных мелодраматических форзацов

и обложек. Я легко представлял себя их  клиентом  или  даже  приближенным,

другом. Но представлять себя - это еще далеко  не  быть.  Мне  многого  не

хватало - решительности, денег,  свободы.  Но  они,  как  первая  ласточка

сошедшего с экрана американского образа жизни, дарили надежду на то, что и

другие сладкие американские картинки оживут  и  замельтешат  вокруг  меня,

тут, в Киеве.  И  я  окажусь  захваченным  этим  мельтешением,  постепенно

превращающимся в жизнь и вытесняющим жизнь прошлую, во  всем  временную  и

надоевшую каждой своей деталью, каждой составной частью,  каждой  газетной

статьей, подробно ее же описывающей.

 

      ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

     Наш прадед Моисей был  крестьянином из деревни Сухово. Еврей-крестьянин

-  сочетание, надо отметить,  довольно  редкое.  На  Дальнем  Востоке  такое

случалось.

     Сын  его Исаак перебрался  в город. То есть восстановил нормальный  ход

событий.

     Сначала он жил в  Харбине, где и родился мой отец.  Затем  поселился на

одной из центральных улиц Владивостока.

     Сначала мой дед ремонтировал часы  и всякую хозяйственную утварь. Потом

занимался  типографским делом. Был чем-то вроде метранпажа. А через два года

приобрел закусочную на Светланке.

     Рядом помещалась винная лавка Замараева -  "Нектар, бальзам".  Дед  мой

частенько   наведывался  к  Замараену.  Друзья  выпивали  и  беседовали   на

философские темы. Потом  шли закусывать к деду. Потом  опять  возвращались к

Замараеву...

     - Душевный ты мужик, - повторял Замараев, - хоть и еврей.

     - Я только по отцу еврей, - говорил дед, - а по матери я нидерлан!

     - Ишь ты! - одобрительно  высказывался  Замараев. Через  год они выпили

лавку и съели закусочную.

     Престарелый Замараев уехал к сыновьям в Екатеринбург.  А  мой дед пошел

на войну. Началась японская кампания.

     На одном из армейских смотров его заметил государь. Росту дед был около

семи футов. Он мог положить в рот целое яблоко. Усы его достигали погон.

     Государь приблизился к деду. Затем, улыбаясь ткнул его пальцем в грудь.

     Деда  сразу же перевели в гвардию. Он был там  чуть  ли не единственным

семитом. Зачислили его в артиллерийскую батарею.

     Если лошади выбивались из сил, дед тащил по болоту орудие.

     Как-то  раз батарея участвовала  в  штурме.  Мой  дед побежал  в атаку.

Орудийный расчет должен был поддержать  атакующих.  Но  орудия  молчали. Как

выяснилось, спина моего деда заслонила неприятельские укрепления.

     С фронта дед привез трехлинейную винтовку и несколько медалей. Вроде бы

имелся даже Георгиевский крест.

     Неделю он кутил. Потом устроился метрдотелем в заведение "Эдем". Как-то

раз  повздорил  с  нерасторопным  официантом. Стал орать. Трахнул кулаком по

столу. Кулак очутился в ящике письменного стола.

     Беспорядков мой дед не любил. Поэтому и к революции  отнесся негативно.

Более того, даже несколько замедлил ее ход. Дело было так.

     Народные массы  с  окраин устремились в  центр города.  Дед  решил, что

начинается  еврейский погром.  Он достал  винтовку и залез  на крышу.  Когда

массы  приблизились,  дед  начал  стрелять.  Он  был  единственным   жителем

Владивостока,  противостоявшим  революции. Однако революция все же победила.

Народные массы устремились в центр переулками.

     После  революции   мой  дед   затих.  Опять  превратился  в   скромного

ремесленника.  Лишь  иногда  напоминал  о себе.  Так,  однажды  дед подорвал

репутацию американской фирмы "Мерхер, Мерхер и К".

     Американская фирма через Японию завезла  на Дальний Восток раскладушки.

Хотя называть их  так стали значительно позднее. Тогда это была сенсационная

новинка. Под названием "Мэджик бэд".

     Выглядели раскладушки  примерно так же,  как  сейчас. Кусок  цветастого

брезента, пружины, алюминиевая рама...

     Мой  прогрессивный  дед  отправился  в  торговый  центр.  Кровать  была

установлена на специальном возвышении.

     -  Американская фирма  демонстрирует  новинку! - выкрикивал продавец. -

Мечта холостяка! Незаменима в путешествии! Комфорт и нега! Желаете ощутить?!

     - Желаю, --сказал мой дед.

     Он, не расшнуровывая, стащил ботинки и улегся.

     Раздался треск, запели пружины. Дед оказался на полу.

     Продавец, невозмутимо улыбаясь, развернул следующий экземпляр.

     Повторились те же звуки. Дед глухо выругался, потирая спину.

     Продавец установил третью раскладушку.

     На этот  раз пружины выдержали. Зато беззвучно  подогнулись алюминиевые

ножки.  Дед мягко приземлился. Вскоре помещение было  загромождено обломками

чудо-кровати.   Свисали  клочья   пестрого   брезента.   Изгибалась   тускло

поблескивавшая арматура.

     Дед, поторговавшись, купил бутерброд и удалился.

     Репутация  американской фирмы  была подорвана.  "Мерхер,  Мерхер  и  К"

начали торговать хрустальными люстрами...

     Дед Исаак очень много ел. Батоны разрезал не поперек, а вдоль. В гостях

бабка Рая постоянно за  него  краснела. Прежде чем идти в гости, дед обедал.

Это не помогало. Куски хлеба он  складывал пополам. Водку  пил из бокала для

крем-соды. Во время десерта просил  не убирать заливное. Вернувшись домой, с

облегчением ужинал...

     У деда было три сына. Младший, Леопольд, юношей уехал в Китай. Оттуда -

в Бельгию. Про него будет особый рассказ.

     Старшие, Михаил и  Донат, тянулись  к искусству.  Покинули  захолустный

Владивосток. Обосновались  в  Ленинграде. Вслед за ними  переехали и бабка с

дедом.

     Сыновья женились. На фоне деда они казались щуплыми и беспомощными. Обе

снохи были к деду неравнодушны.

     Устроился  он работать кем-то вроде заведующего  жилконторой.  Вечерами

ремонтировал часы и электроплитки. Был по-прежнему необычайно силен.

     Как-то раз в Щербаковом переулке ему нагрубил водитель грузовика. Вроде

бы обозвал его жидовской мордой.

     Дед ухватился за борт. Остановил полуторку. Отстранил  выскочившего  из

кабины шофера. Поднял грузовик за бампер. Развернул его поперек дороги.

     Фары  грузовика  упирались  в  здание  бани.  Задний  борт -  в  ограду

Щербаковского сквера.

     Водитель, осознав случившееся, заплакал. Он то плакал, то угрожал.

     - Домкратом перетяну! - говорил он.

     - Рискни... - отвечал ему дед.

     Грузовик двое суток торчал в переулке. Затем был вызван подъемный кран.

     - Что же ты просто не дал ему в морду? - спросил отец.

     Дед подумал и ответил:

     - Боюсь увлечься...

     Я  уже  говорил, что младший сын  его,  Леопольд, оказался  в  Бельгии.

Как-то раз от него прибыл человек. Звали  его Моня. Моня привез деду смокинг

и  огромную  надувную жирафу.  Как выяснилось, жирафа служила подставкой для

шляп.

     Моня поносил капитализм, восхищался социалистической  индустрией, затем

уехал. Деда вскоре арестовали как  бельгийского  шпиона.  Он получил  десять

лет. Десять лет без переписки. Это означало - расстрел. Да он бы и не выжил.

Здоровые мужчины тяжело переносят голод. А произвол и хамство - тем более...

     Через  двадцать  лет  отец  стал хлопотать  насчет  реабилитации.  Деда

реабилитировали за отсутствием состава  преступления.  Спрашивается,  что же

тогда присутствовало? Ради чего прервали эту нелепую и забавную жизнь?..

     Я часто вспоминаю деда, хотя мы и не были знакомы.

     Например, кто-то из друзей удивляется:

     - Как ты можешь пить ром из чашки?

     Я сразу вспоминаю деда.

     Или жена говорит мне:

     - Сегодня мы приглашены к Домбровским. Надо тебе заранее пообедать.

     И я опять вспоминаю этого человеке

     Вспоминал я его и в тюремной камере...

     У  меня есть несколько фотографий деда. Мои внуки, листая альбом, будут

нас путать...

 

   - Сплошные герои, верно?

   - Они были невообразимо смелые, - сказала Френсис и судорожно сжала доску

стола.

   А.Мердок

 

   Полковник аэрологии Панарин, славный альбатрос, перевернулся на левый бок

в высокой траве, сорвал и отбросил колючий  стебелек,  неприятно  щекотавший

локоть. Лениво перевел взгляд на плакаты, давно пережившие события, в  честь

коих были вывешены, плакаты - битые  и  трепанные  ветром,  дождем,  снегом,

временем, пьяными художествами. Красный кумач выцвел и прохудился, от  белых

букв кое-где остались лишь бледные контуры.

   "К юбилею Ломоносова проложим дорогу к Ведьминой Гати!"

   А за Михаилу свет Васильича давным-давно опорожнили грузовик вермута, и к

Ведьминой Гати летали уже без особой опаски.

   "Освоим Сарычи" в срок!"

   Это было водружено в те времена,  когда  пытливая  конструкторская  мысль

шагнула вперед, и на подмогу винтовикам  пригнали  эскадрилью  скоростных  и

вертких реактивных самолетов ?Сарыч?. Их  давно  освоили  -  настолько,  что

летали на них за пивом  на  ?материк?,  приземлялись  прямо  возле  сельских

магазинчиков, распугивая собак и снося выхлопами плетни.

   "Достойно  отметим  десятилетие  руководяще-научной   деятельности   тов.

Алиханова!"

   А меж тем тов. Алиханова давненько турнули  за  скучное  головотяпство  и

незнание таблицы умножения, и возглавлял он теперь то ли  прачечную,  то  ли

периферийное общество шиншилловодов-любителей.  Но  что-то  возглавлял,  это

точно.

   И огромный портрет Президента Всей Науки с его бессмертным  высказыванием

касаемо  эпохи  невыразимо  развитой  науки  тоже  потерпел  от  времени   и

заброшенности, так что добрый дедушка Президент, лауреат, кавалер, мыслитель

и гурман, напоминал на означенном плакате то ли монстра из фильма ужасов, то

ли обиженного ребенка, у которого отобрали любимого плюшевого медведика.

   Словом,  похабень  красовалась,  а  не  наглядная  агитация,   призванная

отразить и мобилизовать. Но навести порядок никак не могли, руки не доходили

- завхоз Балабашкин с точностью гринвичского  хронометра  ушел  в  очередной

запой,  и  до  выхода  осталась  ровно  неделя,  а  там  следовала  короткая

передышка, и снова уход.

   Панарин перевернулся на живот, подпер щеки кулаками и стал смотреть вниз,

на Поселок, град науки аэрологии. Отсюда,  сверху,  с  холма  град  выглядел

просто великолепно - паутина взлетно-посадочных дорожек, треугольное  здание

Главной Диспетчерской, утыканное радарами и стеклянными башенками,  красивые

административные  корпуса,  высоченная  статуя  Изобретателя  Колеса,  жилой

городок из двух  сотен  коттеджей  и  десятка  двенадцатиэтажек  (для  особо

стойких урбанистов), аккуратные мастерские и здания  лабораторий,  три  ряда

огромных ангаров под рифлеными крышами, разноцветные  клумбы  и  кипарисовые

деревья. Одним словом, равняется трем Люксембургам, Манхэттену  и  Голштинии

минус Монако.

   Панарин был слишком молод для того, чтобы застать Начало - времена, когда

здесь стояли деревянные бараки, а в полеты над Страной Чудес  уходили  такие

умилительные ныне на желтых фотографиях бипланы с уймой  распорок  и  тяжей.

Однако он помнил Середину -  пору,  когда  половины  нынешнего  благолепного

размаха не было и в помине. А это уже позволяло считать себя старожилом.

   Он вздохнул, поднялся. Там, внизу,  белый  с  красными  крыльями  ?Сарыч?

оторвался от серых квадратов бетонки, прощально качнул крыльями  и  помчался

на северо-восток, туда, где за синей гребенкой гор раскинулся  Вундерланд  -

Страна Чудес. Отсюда нельзя было рассмотреть бортовых номеров, но Панарин  и

так знал, что это  кто-то  из  желторотых  -  среди  стариков  дурным  тоном

считались разного рода прощальные жесты.  Суеверны  были  старики,  видавшие

виды офицеры аэрологии с посеребренными альбатросами на воротниках, суеверны

были Господа Альбатросы - то ли от нешуточных опасностей работы,  то  ли  от

превратившегося в стойкие традиции былого профессионального кокетства.

   Панарин отряхнул ладонями приставшие к комбинезону травинки и пошел вниз,

к полосе. Бар еще не открылся, аттракционы осточертели, а все фильмы он  уже

пересмотрел. Наступал очередной прилив хандры, когда хочется бросить  все  к

черту, обсволочить начальство всех рангов, сесть в машину  и  на  предельной

скорости гнать на ?материк?. Такое случается с Господами Альбатросами. Чаще,

чем хотелось бы. Но в Главном Управлении Аэрологии  никогда  не  подписывают

заявления об уходе сразу, предлагают под благовидными  предлогами  заглянуть

через недельку. А за эти дни человек  быстро  поймет,  что  по  сравнению  с

трагикомическим бардаком ?материка? Поселок, как ни крути, остается  оазисом

чего-то большого и важного, что, обретая огромный мир с коловращением  людей

и машин, уймой сговорчивых девушек в легких платьях,  шикарными  кабаками  и

необременительным сидением за  большие  деньги  в  какой-нибудь  конторе  по

согласованию проектов вечных двигателей, ты навсегда теряешь  Страну  Чудес,

Вундерланд, никогда уже  больше  не  пролетишь  над  смертельно  опасными  и

прекрасными краями...

   Панарин плюхнулся  в  траву  у  самой  взлетной  полосы,  стал  рассеянно

созерцать облака, пухло и глупо клубившиеся над Поселком.  Звонко  застучали

легкие шаги, и он равнодушно поднял голову. По самой кромке  бетонки  шагала

со своей неразлучной камерой Клементина, в белых брючках и  форменной  синей

рубашке с серебряными альбатросами на  воротнике,  очень  красивая  и  очень

милая Клементина, ничем еще себя в кинематографии  не  проявившая.  ?Подарил

уже кто-то рубашечку-то, - вяло констатировал Панарин,  -  зашевелились  уже

вокруг кисы стервецы, подвергая испытанию ее моральную  устойчивость?.  Знал

он   своих   гавриков,   да   и   что   уж   такого,   господа   Альбатросы,

противоестественного в том, что при виде кисы шалеют орлы?

   - Здравствуйте, полковник, - сказала Клементина.

   - Здравствуйте, - сказал Панарин. - Вы садитесь. Тут не пыльно.

   Она присела на бетонный бордюрчик, подтянула колени к подбородку и  стала

смотреть в ту  сторону,  куда  улетали  самолеты.  Светлые  волосы,  голубые

глазищи,  новенький  диплом,  фигурка  -  обалдеть.  И  все  такое   прочее.

?Р-ро-мантика, - с ленивым раздражением подумал Панарин, губами вытягивая из

пачки сигарету. - Мать вашу! И кто только первый  эту  Р-романтику  выдумал,

кто ею стал дурить головы таким вот кисам Клементинам?"

   Звонко щелкнуло, треск разнесся над полем - включились  динамики  Главной

Диспетчерской, и бархатный баритон Брюса возгласил:

   - Передаем сводку Центра. Погода прекрасная  и  летная.  В  рейде  восемь

самолетов россыпью и звено из четырех. Тарантул ожидается  с  ?материка?  со

дня на  день,  а  то  и  сегодня.  (Что-то  явственно  булькнуло.)  Планерка

завсекторов и командиров эскадрилий - в шестнадцать сорок. Лицо,  натянувшее

резиновое изделие на голову  казенному  коту  Магомету,  предупреждают,  что

означенное лицо, точнее, означенная харя почти выслежена местным  комитетом,

и лучше бы ему добровольно повиниться. Ремонтникам  девятого  цеха  объявлен

выговор за срыв месячного плана.

   Засим динамики взорвались меланхоличным  гитарным  перебором,  и  Сенечка

Босый затянул:

 

 

   Ах, гостиница моя, ах, гостиница,

   На диван присяду я, а ты подвинешься...

 

   Слышно было,  как  с  чмокающим  хлопком  выдергивает  пробку  штопор,  и

горлышко звенит о края стаканов.

   - Ну как так можно? - не оборачиваясь, спросила Клементина.

   - А где Тарантул ангелов возьмет? - лениво бросил Панарин, разглядывая ее

спину.

   - Я так не могу, - пожаловалась Клементина. - Ну  не  могу,  и  все.  Нас

учили так, а тут... Конечно, можно слепить стандартный фильм на закваске  из

застарелых штампов,  но  я  так  не  могу,  совести  не  хватает.  Однако  ж

реальность... Понимаете, по всем канонам вы должны пить  только  лимонад,  в

крайнем случае, чешское пиво, по вечерам играть в белых костюмах в теннис  и

выражаться романтически. А вы...

   - А вы привыкайте, - сказал Панарин. - Важен результат. Важна цель. Важна

истина. А кто ее предоставит? И пил ли он спирт, и бегал ли он по  шлюхам  -

это нисколечко не интересует научную общественность, международные журналы и

тех доцентов, что получают докторов,  обрабатывая  наши  материалы.  И  саму

Науку наш моральный облик ни в коей степени не интересует. Главное, мы  даем

Истину.

   Наискосок  к  диспетчерской  через  летное  поле  шагал  Никитич,   майор

аэрологии, славный альбатрос с двадцатилетним стажем и без единого  диплома.

Изо всех карманов у него торчали  горлышки  темного  стекла,  путь  его  был

прихотливо  зигзагообразен,  для  собственного  удовольствия  и   услаждения

окружающих он хриплым  дурноматом  орал  песню  про  то,  как  однажды  юная

принцесса встретила в саду не имевшего твердых моральных  устоев  пирата,  и

как сие рандеву протекало. Песня, в общем,  была  сложена  не  самым  плохим

бардом, но половина употреблявшихся в ней словес и не ночевала  в  учебниках

хороших манер.

   - Ну вот, - жалобно сказала Клементина. Уши у нее горели.

   Панарин хмыкнул. Не было смысла рассказывать ей, что  вышедший  из  запоя

Никитич будет сутками болтаться над Страной  Чудес.  Пусть  сама  постепенно

проникнется, если сможет...

   -  Сколько  за  эту  неделю  вам  сделали  непристойных  предложений?   -

поинтересовался Панарин.

   - Штук двадцать, - сердито повернулась к нему Клементина.

   - Ничего страшного. В пределах средней нормы.

   - Издеваетесь?

   - Ничуточки,  -  сказал  Панарин.  -  Констатирую.  Я  всю  жизнь  мечтал

познакомиться с девушкой по имени Клементина. Моя дорогая  Клементина.  Есть

старый вестерн с таким названием, видели? Прекрасное имя,  в  нем  трепетный

шелест старинной романтики...

   - И вы туда же?

   - Глупости, - сказал Панарин. - Никогда не ощущал тяги соблазнять юных  и

неопытных кинорежиссеров. Даже по имени Клементина.  Просто  мне  интересно,

совратят вас здесь в конце концов, или нет. Как считаете?

   Клементина возмущенно отвернулась.

   В динамиках жалобно блямкнули струны, и все другие звуки перекрыл  мощный

рев,  он  плыл  над  поселком  тяжелыми  волнами,  затопляя  небо,  сто  раз

слышанный, но не  ставший  от  этого  привычным,  он  вообще  не  мог  стать

привычным, потому что нес беды и смерть, по высшей справедливости он никогда

не  должен  был  звучать,  и  то,  что  он  клекочуще  завывал  над   полем,

свидетельствовало - высшей справедливости нет...

   Слева взревели моторы, завопили сирены. Панарин  вскочил,  побежал  туда.

Мысли, как всегда, замыкались на одном вопросе:  кто  на  сей  раз,  Господи

Боже, святые Альберт, Михаил и Энрико?

   Несущаяся ему навстречу громадная пожарная машина  притормозила  на  миг,

Панарин прыгнул на подножку, уцепился левой рукой  за  кронштейн  зеркальца,

правой за ручку, и звероподобный красный ?Посейдон? с ревом помчался дальше.

Ветер бил в лицо тугой резиновой струей, выжимая из глаз слезы. Справа, чуть

впереди, неслась ?скорая?, слева -  грузовик  Отдела  Безопасности,  набитый

геройски выпятившими подбородки охранниками, а следом - еще два ?Посейдона?,

джип  дозиметристов,  два  серо-голубых   фургончика   Лаборатории   Встречи

Случайностей, ?тойота? технической инспекции, ?газик? биологической  защиты,

и все машины этой печальной кавалькады завывали всякая на свой лад, пока  не

остановились, вытянувшись в неровную шеренгу.

   Винтовой ?Кончар? упал из прозрачного голубого неба, и, вихляя, то резким

рывком проваливаясь вниз,  то  задирая  нос  кверху,  шел  к  полосе.  Мотор

захлебывался, взревывал, замолкал, винт из сверкающего диска  превращался  в

три замерших лопасти, потом снова становился диском...

   Он  тяжело  плюхнулся  на  бетонку,   пробежал   метров   сорок,   рыская

вправо-влево, потом замер. Раздалась команда -  и  все  пришло  в  движение.

Безопасники горохом посыпались из кузова, оцепляя  предписанное  инструкцией

пространство, трое в мешковатых серебристых скафандрах побежали к  самолету,

выставив перед грудью приборы. Через несколько секунд  один  из  них  махнул

рукой, и туда бросились все.

   Крылья   самолета   походили   на   листья,   трудолюбиво    прогрызенные

изголодавшейся гусеницей. Сквозь дыры в капоте видны детали  мотора,  сквозь

дыры в фюзеляже - тяги рулевого управления.  От  фонаря  и  элеронов  вообще

ничего не осталось, и непонятно, как они  вообще  дотянули,  как  ухитрились

сесть.

   Из кабины уже вытаскивали Славичека, ватной куклой  мотавшегося  в  руках

спасателей. Положив  его  на  носилки,  задвинули  их  в  машину.  Спасатели

вытаскивали Бонера. Кто-то оступился, кто-то не подхватил вовремя -  тело  в

голубом комбинезоне выскользнуло из рук и рассыпалось облачком бурой  трухи.

Спасатели видели и не такое,  поэтому  замешательства  не  возникло  -  кран

опустил сверху прозрачный колпак, автогенщики быстро и ловко приварили его к

полосе.

   Панарин медленно повернулся и побрел прочь, не взглянув на обогнавшую его

завывающую ?скорую?. Это только в первые годы хочется то ли кричать,  то  ли

немедленно бежать куда-то и делать что-то бессмысленное. Потом... Нет, потом

ты не черствеешь душой и не ожесточаешься. Просто свыкаешься с  мыслью,  что

существует Неизбежное, и ничего не изменят беготня, слезы и крики;  что  эта

Неизбежность - составная часть твоей работы, ее проклятый компонент.  А  вот

Р-романтики нет и в помине. ?Р-романтика, - зло подумал он.  -  Моя  дорогая

Клементина. И ведь завтра обязательно нагрянет комиссия..."

   Флаги над зданием Главной Диспетчерской были оперативно  приспущены  -  и

голубой штандарт ООН с белым земным шариком, и светло-лазоревый стяг Поселка

с  золотым  альбатросом,  и  другие-прочие  знамена,  которым   там   висеть

полагалось.  Динамики  извергали  в  теплый  прозрачный   воздух   ?Прощание

славянки?. Редкая,  печальная,  но  отнюдь  не  уникальная  страница  будней

Поселка была перевернута. Снова предстояло долго и  нудно  отстаивать  одно,

мучительно  докапываться  до  другого,   пытаться   предугадать   третье   и

остерегаться четвертого, о котором пока ровным счетом ничего не известно.  И

все такое прочее. Предстояла жизнь.

   - Эй, Тим! - хрипло заорали сзади.

   Панарин узнал голос и недовольно остановился. К нему торопился Шалыган  -

долговязый, с растрепанными  седыми  патлами,  во  всегдашнем  драном  сером

сюртуке, снятом явно с пугала огородного.

   Многие его уважали, многие боялись, многие не любили, и  никто  ничего  о

нем толком не знал.  Похоже,  он  достался  Поселку  в  наследство  от  того

времени, предшествовавшего Началу, от времени, живых свидетелей которому  не

осталось (болтали, что и Президент Всей Науки этого времени не застал,  хотя

считался основателем всего сущего). Казалось, Шалыган был  всегда,  как  эти

синие горы на горизонте, как снег зимой и жара летом, как  вечно  пьяный  во

все времена года завхоз Балабашкин и  вечно  трезвый  предместкома  Тютюнин.

Столовался Шалыган при поселковой кухне, куда приходил с кастрюльками, спирт

добывал у механиков, отчего-то  крепко  его  уважавших,  от  новой  квартиры

отказывался, от новой одежды тоже, жил в своей неописуемой хибарке,  нелепым

грибом торчавшей на окраине, у самого леса,  и  почему-то  даже  самые  ярые

ревнители инструкций и параграфов на заикались о  том,  чтобы  эту  халабуду

снести, хотя ее существование противоречило и  воспрещалось  всеми  писаными

уставами. Бог его знает, чем Шалыган в  своей  лачуге  занимался  -  за  все

время, что Панарин прожил в Поселке, не было человека, которому  удалось  бы

туда заглянуть.

   Болтали,  разумеется,  всякое.  Что  Шалыган  -  сам  Агасфер,   в   силу

необъяснимых пока наукой причин перешедший на оседлый образ жизни. Что он то

ли последний уцелевший друид, то ли гуру из Непала.  Якобы  он  дал  кому-то

приворотное зелье, а кому-то  -  предохраняющий  от  опасностей  Вундерланда

амулет. Как бы там ни было, примерно раз в месяц он,  отряхнув  ради  такого

случая свой лапсердак от наиболее  крупных  репьев,  являлся  в  дирекцию  и

высказывал свои соображения по поводу некоторых маршрутов и методов  поиска.

По традиции,  сохранявшейся  Бог  знает  с  каких  времен,  его  внимательно

выслушивали и следовали советам. Одни его предсказания не сбывались,  другие

помогали сберечь время,  труды,  средства,  человеческие  жизни,  и  процент

сбывшихся предсказаний был таков, что местные математики заверяли: случайным

совпадением это не  объяснить.  Лет  пятнадцать  назад  только  что  ставший

директором Тарантул хотел зачислить Шалыгана в штат, положить высокий  оклад

и  дать  лабораторию.  Шалыган  последовательно  отклонил  все  три   пункта

тарантуловой программы и остался на прежнем месте в прежнем статусе.

   - Ну, что? - спросил Панарин  неприветливо.  Одно  время  он  по  молодой

дерзости пытался проникнуть в тайны  Шалыгана,  но  неудачно,  как  все  его

предшественники. Не то чтобы он с тех пор невзлюбил  старика  -  просто  тот

вызывал у него раздражение, как всякая неразгаданная загадка.

   Шалыган, похоже, и  не  собирался  ничего  говорить  -  стоял  столбом  и

подбрасывал на ладони кусочек оплавленного металла.

   - Ну? - повторил Панарин.

   - Наука умеет много  гитик,  -  сказал  Шалыган.  -  Временами  она  даже

набирается храбрости и  громогласно  признает  прежние  успехи  ошибками,  а

прежние истины бредом собачьим. И все начинается заново.

   - Секрет полишинеля, - сказал Панарин. - И это все?

   - Ну что вы, мон колонель, -  Шалыган,  похоже,  настраивался  на  долгую

беседу. - Разговор-то у нас не о  прописных  истинах.  Вам  не  приходило  в

голову, что нынешняя наука лишена одного очень  важного  качества  -  умения

вовремя отступать при необходимости и выбирать новые пути? Возможно, обладай

она таковым качеством, многие остались  бы  живы,  а  мир  стал  бы  чуточку

совершеннее. Но вы ломитесь, не разбирая дороги, мон повр  анфан,  мон  повр

колонель... Вы считаете крупным достижением, когда вам удается проложить над

Вундерландом еще один безопасный маршрут. И забываете,  скольких  для  этого

пришлось положить под увенчанные пропеллерами холмики. И  скольких  пришлось

увезти в психиатричку или антиалкогольные  клиники.  И  сколько  их  мчалось

на ?материк?, чтобы никогда больше не вернуться...

   - Это тоже прописные истины, - сказал Панарин.  -  Только  более  юные  и

незахватанные.

   - Я к одному веду, - неожиданно мирно  потянулся  Шалыган.  -  В  Поселке

масса  отделов,  которые  занимаются   открытиями,   но   ни   одного   нет,

занимавшегося бы закрытием.

   - Как при Трофиме с Исааком, что ли?

   - Нет, Тим, вы  не  поняли.  Я  говорю  о  создании  специальной  научной

дисциплины, которой вменялось бы в обязанность  экстраполировать,  обобщать,

анализировать  деятельность  всех  прочих  областей  и  дисциплин.  Обрубать

опасные направления, консервировать преждевременные, предвосхищать появление

новых наук или неожиданное слияние старых. Быть, кроме  того,  чем-то  вроде

?адвоката дьявола?, неутомимо бдящей оппозиции.

   - Это был бы адский труд - создать такую науку, - сказал Панарин.

   - Но ведь наука всегда была адским трудом. Молчите? То-то. Пока  что  все

сведено к одному - летать и исследовать, исследовать и летать.  Может  быть,

смысл жизни не только в  этом.  Кто  знает,  наберись  вы  смелости  завести

этого ?адвоката дьявола?, вдруг да на вашу долю пришлось бы меньше работы по

выметанию из кабин бурой трухи, и меньше бы вы кляли романтику  во  всех  ее

проявлениях, чем вы сейчас и заняты...

   - Откуда вы...

   Панарин осекся - из-под седых вихров на  него  смотрели  бездонные  глаза

бродячего дервиша, в которых можно усмотреть что угодно - ласку,  ненависть,

гнев, любовь, презрение,  -  и  все  же  нельзя  утверждать,  будто  удалось

правильно истолковать увиденное.

   - Кстати, почему с самого начала исследования Страны Чудес велись  только

с самолетов? - спросил Шалыган. - Почему никто и не пытался вести  работы  с

машин? Верхом на верблюде? Просто  пройти  пешком,  проплыть  по  Реке?  Кто

первый сказал, что земля Вундерланда убивает, если к ней прикоснуться, и кто

это доказал на практике? Вы никогда  не  задавались  этими  вопросами,  Тим,

верно? Кабина самолета и штурвал для вас так же естественны, как солнце  над

головой, - потому что ничего  другого  вы  и  не  знаете.  Нет  Бога,  кроме

аэрологии, и самолеты - пророки ее...

   - Вы... Я... - сказал растерянно Панарин.

   - Бросьте. - Голос Шалыгана был неожиданно властным.  -  Ну  да,  вы  уже

готовы задуматься, бежать, драться и открывать Америки. Только через  минуту

вы задумаетесь о своей репутации, через две - о моем сумасшествии, через три

- трезво взвесите мои слова и разобьете их с помощью богатого багажа цитат и

теорий, коими вас вооружили и научили пользоваться. Ни на что вы не решитесь

и ни до чего не додумаетесь, пока вас не прихватит всерьез - вот в чем  беда

вашего поколения, милый мальчик...

   Внезапно Панарин схватил его  за  правую  руку  и  резко  вздернул  рукав

ветхого сюртука. Нет. Ничего. Ошибка. Никакой татуировки-альбатроса, которую

носят все пилоты чуть повыше запястья. Все правильно, смятенно и зло подумал

Панарин - чокнутый, и все тут...

   Он разжал пальцы и торопливо пошел прочь. Дребезжащий хохоток ударил  ему

в лопатки. Притихшие было динамики снова грянули во всю ивановскую:

 

 

   Выходили из избы

   Здоровенные жлобы,

   Порубили все дубы

   На гробы...

 

 

                                    1

 

     Свита темной звезды состояла всего  лишь  из  трех  планет.  По  всей

вероятности, в пору ее юности  она  была  гораздо  многочисленнее,  однако

подрастаяла за многие тысячелетия странствования звезды  по  галактическим

просторам. Небольшая флотилия из четырех обшарпанных, держащихся буквально

на честном слове звездолетов уже побывала на двух из этих планет. А теперь

все четыре корабля держались вблизи самой внутренней из планет в  ожидании

доклада с борта разведчика.

     И вот наконец, этот доклад поступил. В битком  набитой  людьми  рубке

"Доброй Надежды" голос Сэма Флетчера звучал негромко и не очень-то  четко,

поскольку  радио,  как  и  все  остальное  на   борту   "Доброй   Надежды"

функционировало на крайнем пределе своих возможностей.

     -  На  центральном  плато  имеется  отменное   место   для   посадки.

Практически совершенно ровное.

     - Послушай, -  произнес  в  микрофон  Гарри  Экс.  -  Мне  совершенно

безразлично, насколько ровным является это место. Я вот  что  хочу  знать,

стоит ли вообще совершать посадку на этой планете. Мы уже и так  потратили

совершенно зря уйму времени на первых два огромных куля с фигами.

     Гарри Экс был широкоплечим коротышкой, у которого туго затянутый пояс

подпирал округлое объемистое брюхо, которому явно было тесно в засаленном,

обтрепанном комбинезоне, а  сам  Гарри  оброс  уже  до  неприличия  буйной

щетиной, давно нуждавшейся в том, чтобы ее  все-таки  сбрили,  а  короткие

волосатые руки по сути в последний раз были чистыми  лишь  в  те  времена,

когда  его  мать  тщательно  соскребала  с  них  грязь,  с  особой  охотой

пристававшую к ним вследствие того, что Гари была  свойственна  совершенно

необычайная потливость. "Добрая Надежда" принадлежала ему лично целиком  и

полностью,  а  благодаря  родственным  связям  ему   же   принадлежала   и

значительная доля стоимости остальных трех кораблей. Вот это-то  и  делало

его боссом, фактическим хозяином всей флотилии, однако это  само  по  себе

отнюдь не делало его богачом.

     - Давай, Флетч, рассказывай как на духу! - рявкнул он.  -  Обо  всем,

что ты там внизу видишь. Абсолютно обо всем, что только ни попало  в  поле

твоего зрения, понятно?

     - Самое замечательное, о чем стоит упомянуть, это дьявольски огромная

расщелина, - раздался далекий голос Флетчера, - рассекающая чуть ли не всю

поверхность планеты от полюса  до  полюса.  Скорее  всего,  это  результат

тектонических подвижек коры планеты.

     - Ну и  что  еще  можно  сказать  об  этой  всепланетной  щели  в  ее

преисподнюю?

     - Она черным черная, будто сплошь заполненная сажей.  И  глубиной  во

много-много миль!

     - Флетч, скажи честно, ты трезв или нет?

     - Трезв?

     - Вот именно, трезв!

     - Кто? Я? Совершенно трезв! Ни капли во рту!  -  произнес  Флетчер  и

рассмеялся.

     Гарри Экс плотно сцепил ладони и стал натужно дышать.

     - Ладно. Ладно. Ты, как мне сдается, слишком  пьян  для  того,  чтобы

рассказывать мне о том, что на планете есть хоть что-то ради чего,  стоило

бы совершить посадку?

     - На плате, о котором я уже сообщал,  имеются  какие-то  образования,

едва ли естественного происхождения. Поскольку  они  квадратной  формы.  В

виде геометрически правильных квадратов - по крайней  мере,  та  часть  из

них, которая сохранилась  до  сих  пор.  По-моему,  они  очень  похожи  на

массивные фундаменты, заглубленные в скальные породы.

     - Вот те на! - воскликнул Экс, у которого вдруг пробудился огромный и

неподдельный интерес к тому, что услышал из уст Флетчера.

     - Вот так-то! И, очень большие! Зондирование показало,  что  металлов

там более, чем достаточно. Сейчас я  покажу,  какой  курс  вы  все  должны

взять, чтобы оказаться поближе ко всему этому.

     - Отлично! И Флетчер, послушай: вот что, Флетчер! Ни единой  капли  в

рот до тех пор пока все мы не совершим посадку. Понял, Флетчер?

     В ответ - молчание...

     Экс развернулся и пинком ноги вышвырнул своего зятя с сидения  пилота

корабля.

     - Я ведь я говорил тебе, проследить, чтобы он не  прихватил  с  собой

бутылку.  Разве  тебе  не  ясно,  Джо,  что,  собственно,   ты   из   себя

представляешь? Ты такое ничтожество, что тебе и жить не стоит! Ясно?

     Джо Лиди выпрямился,  задумчиво  потирая  свой  подбородок.  Это  был

высокий, крайне нескладный худой парень, настолько неухоженный,  что  всем

своим видом  очень  напоминал  непомерно  разросшуюся  сорную  траву,  его

светлые, цвета соломы, волосы свешивались на лоб плотным снопом.

     - Я обыскал его, Гарри, - кротко возразил  он.  -  Но  вы  же  знаете

Флетча. Ему не занимать ума и хитрости, чтобы так припрятать бутылку,  что

ее не смогли бы найти ни дьявол, ни сам Господь-Бог!

     - Он слишком умен для вас обоих, вот в чем все несчастье, -  раздался

женский голос у них за спинами, - независимо от того, пьян он  или  трезв.

Из кормового отсека в рубку прошла женщина, не закрыв  за  собой  дверь  в

переборке, отделявшей носовую часть корабля от хвостовой. Это была молодая

женщина  с  полными  чувственными  губами  и  густыми  светло  каштановыми

волосами цвета спелого меда, спадающими ей на плечи. Она  очень  гордилась

своими волосами. На ней был  вылинявший  комбинезон,  где-то  подвязанный,

где-то расстегнутый - в общем доведенный ею до такого состояния,  что  она

умудрилась выглядеть полураздетой, оставаясь в одежде. Звали ее Люси,  она

была второй женой Гарри Экса.

     - За каким чертом ты сюда приперлась? - грубо спросил у нее муж.

     - Единственное в чем ты преуспел, это раздавать оскорбления и  тумаки

своим близким, - произнесла она, затем стала глядеть с явным  неодобрением

на своего брата. - Почему бы тебе, Джо, не дать ему сдачи?

     Джо пожал плечами, голос его звучал весьма рассудительно:

     - Я не хочу, чтобы у меня оказалась сломанная шея, вот почему.  -  Он

прошел чуть дальше и расположился перед рацией.

     - Так что, идем на посадку? - спросила Люси.

     - Что за глупый вопрос? - переспросил ее Гарри Экс. -  Ну  а  что  же

еще, как по-твоему, нам остается делать?

     - Откуда мне знать, что у тебя на уме? - возмущенно воскликнула Люси.

- Ты считаешь, будто мы хоть  что-нибудь  слышим  через  железную  стенку,

которой вы здесь отгородились от всех остальных? Кстати, все эти  дети  не

только мои, но и твои тоже! И если они набьют шишки  на  свои  головы,  то

тебе от этого будет куда больше, чем мне - и ты  это  прекрасно  понимаешь

без лишних напоминаний с моей стороны.

     Она захлопнула  дверь  и  отправилась  на  корму  помогать  жене  Джо

привязывать  детишек  к  люлькам  для  смягчения  ударов,  неизбежных  при

выполнении маневров, связанных с обеспечением достаточно мягкой посадки.

 

 

     Далеко внизу, между черным, усыпанным  звездами  небом  и  еще  более

черной поверхностью планеты,  Сэм  Флетчер  постепенно  снижался  в  своем

разведчике с восхищением и благоговейным трепетом глядя на то, как  вокруг

него торжественно и чинно проплывают целые вереницы солнц - ярко голубых и

кроваво красных, будто подхваченные неким галактическим течением,  никогда

не меняющим своего маршрута и  оставляющего  неизменным  состав  компании,

увлекаемой  им  в  глубины  космического   пространства.   Затем   Флетчер

пригляделся повнимательнее к расположенной совсем рядом  потухшей  звезде,

ее огромный черный  диск  полностью  перекрывал  все  звезды,  что  в  это

мгновение оказывались позади него, а сам испускал едва  различимое  глазом

мерцающее сияние, подобающее скорее призраку, а не  живому  организму.  Но

вот взгляд его остановился на расстилавшейся под ним поверхности  планеты,

над которой парил его крохотный, будто игрушечный, кораблик.

     И сейчас в какой уже по счету раз он вновь задал  себе  все  тот  же,

никогда не выходящий из его головы и успевший до чертиков надоесть, весьма

каверзный вопрос. "Чем это,  собственно,  мы  здесь  вздумали  заниматься?

Почему вообще нам пришлось покинуть родную Землю -  нам  нежным  крошечным

существам из крови и плоти,  какая  безумная  одержимость  согнала  нас  с

насиженных мест и заставила отправиться к звездам, для сообщества  которых

мы так и остались все теми же нежеланными и неизвестными  гостями,  какими

могли быть и наши предки, обитавшие в пещерах и среди  древесных  крон,  к

звездам, которые отвергают нас как чужеродное тело, к звездам, что убивают

нас  на  каждом  нашем  шагу  по  пути  к  ним?  И   стал   ли   хотя   бы

один-единственный  землянин  счастливее,  в  действительности   счастливее

вследствие того, что покинул такую уютную и безопасную планету? Стал ли  я

от этого хоть чуть-чуть счастливее?

     Флетчер не видел никакой особой для себя пользы  в  размышлениях  над

этим вопросом. Земляне уже  давным-давно  отправились  в  свои  странствия

среди звезд, и теперь, какими бы  мучительными  или  бесполезными  они  ни

казались, они уже никогда не повернут назад. Да и он сам  уже  никогда  не

вернется на Землю.

     - Да мне в общем-то можно сказать, еще и  немало  везет,  -  произнес

вслух Флетчер. Затем выдернул из гнезда микрофонный штекер, чтобы никто не

мог его слышать. - Я все еще летаю. А вот сейчас готовлюсь к  тому,  чтобы

совершить посадку, и мне совершенно ни к чему  особенно  задумываться  над

чем-нибудь таким, что не имеет к этому ровно никакого отношения.

     С этими словами он извлек из  тайничка  заветную  заначку,  небольшую

пластиковую бутылку и сделал пару глотков из нее.

     Точно под ним сейчас было темное, на  вид  неприветливое  плато.  Оно

было расположенно неподалеку от загадочной расщелины, однако не так  уж  и

близко. "Посадка не вызовет каких-либо затруднений, - не преминул отметить

про себя Флетчер. Глаза его вдруг наполнились слезами. - Неужто этому  так

никогда и не будет конца? - спросил он самого себя, прекрасно понимая  всю

бесполезность постановки подобного вопроса перед кем бы то ни было еще.  -

Неужели вот так и придется перебарывать самого себя всякий  раз  до  самой

смерти, черт возьми?!"

     Ответа на этот вопрос у него не нашлось.

     А посему не осталось ничего иного, как еще раз приложиться к заветной

бутылке. Не прошло и минуты, как унялась дрожь в  руках,  все  еще  крепко

сжимавших рычаги управления.  Подключив  микрофон  к  бортовой  рации,  он

принялся называть координаты, а сам тем временем медленно и осторожно стал

совершать заход на посадку.

     В это же время на свои посадочные траектории вышли один за другим все

четыре остальных корабля, направляясь к погруженному во  мрак  космической

ночи плато.

     Был полдень того промежутка суток этой планеты, который  в  несколько

других условиях можно было бы назвать днем, но сделать этого  нельзя  было

по той простой причине, что на этой  планете  светлого  времени  суток  не

существовало как такового. Высоко вверху продолжало как ни в чем ни бывало

висеть мертвое солнце - огромное  круглое  отверстие  в  небесной  тверди,

через которое не просматривались звезды.  На  небосводе  планеты  не  было

привычной для глаза землян луны, и темень была страшной, если не  обращать

внимания на зыбкие полутени, просматриваемые в мерцающем отраженном  свете

других, еще не отживших  свой  такой  уж  короткий  век,  солнц.  Корабли,

совершая посадку наугад, как взбрело в голову каждому пилоту, оказавшемуся

в это время за пультом управления, образовали не очень-то правильной формы

круг вокруг погруженного во  мрак  плато.  Из  них  уже  начали  выползать

огромные машины и незамедлительно принялись вгрызаться в  толщу  массивных

стен фундаментов каких-то сооружений, разбросанных в беспорядке  по  всему

плато.  Лучи  ярких  прожекторов  во  всех  направлениях  рассекали   мрак

пространства над плато.

     - О чем это, интересно, ты  так  сейчас  сосредоточенно  думаешь?  Я,

кажется не ошиблась? - спросила Люси, глядя наружу через иллюминатор.

     Она переоделась в другой комбинезон, совсем недавно выстиранный и  не

такой вылинявший. Волосы ее были собраны  лентой.  Всем  своим  видом  она

пыталась показать полное  безразличие  к  происходящему.  Неряшливостью  и

вызывающими манерами она хотела доказать  не  столько  остальным,  сколько

самой себе, насколько ей безразличен Флетчер и  все,  чем  он  занимается.

Однако не требовалось особых усилий,  чтобы  понять  истинную  причину  ее

поведения. Жена Джо Люси, уже давно заметила ее интерес  к  Флетчеру.  Она

занималась в углу кормового отсека своим младшим сыном и тайком  улыбалась

происходящему, так, чтобы никто не заметил.

     - О чем это? - произнес Флетчер, усаживаясь за  стол.  Теперь,  когда

посадка  была  успешно  произведена,  он  методично  решил  накачать  себя

спиртным.  Это   было   своеобразной   премией,   причитавшейся   ему   за

двадцатичетырехчасовой полет в пилотском кресле разведывательного корабля,

когда он нес ответственность за посадку всех кораблей флотилии.  А  теперь

он мог позволить себе расслабиться  и  дать  возможность  другим  проявить

себя.

     - А вот о чем! - игриво откликнулась  Люси.  -  Об  этих  построенных

инопланетянами зданиях. Гарри утверждает, что каждое из них в  поперечнике

должно было иметь не  менее  нескольких  миль,  если  судить  по  размерам

фундаментов, на которых они возводились. И наверняка такой  же  высоты.  К

тому же они настолько глубоко уходят  в  скальные  породы  под  ними,  что

составляют как бы одно целое и никакая сила не сможет вырвать из этих стен

что-нибудь  полезное  нам  в  дальнейшем.  -  Она  не   без   определенной

импозантности тряхнула головой, перебросив длинный тугой пучок своих волос

таким образом, что теперь он свешивался не через  плечо,  а  строго  вдоль

позвоночника. - Неужели у тебя не возникает вопроса, что за люди построили

эти здания и зачем?

     Флетчер в ответ только что-то произнес нечленораздельно.

     -  Я  вот  что  имею  в  виду,  -  сказала  Люси,   отвернувшись   от

иллюминатора. -  Это  заставляет  размышлять  над  течением  времени,  над

смыслом жизни и смерти. В общем, о таких вот высоких материях.

     В раздумьях она подошла к столу и села как раз напротив Флетчера.

     - Неужели ты не думаешь никогда ни о чем  другом,  кроме  выпивки?  -

спросила она.

     Он ответил  хоть  и  затуманенным,  однако  на  удивление  понимающим

взглядом.

     - У тебя именно тот тип  мышления,  который  и  положено  иметь  жене

такого типа как Гари Экс, - он изобразил подобие улыбки и покачал головой.

- Ответ мой: и да, и нет. Я думаю о ней, что да, то да! Однако я  не  тешу

себя мыслью, будто ей самой так уж хочется, чтобы я только  и  делал,  что

думал о ней, отнюдь нет!

     Контуры ее лица стали более жесткими,  а  в  голосе  появились  нотки

грубости.

     - А что, собственно, ты имел в виду, столь красочно расписывая  перед

нами явившуюся твоему взору трещину,  пересекающую  чуть  ли  не  всю  эту

мерзкую  планетенку?  Какие  мысли  возникли  в  твоем   извращенном   уме

закоренелого алкоголика?

     - Ты - просто расчудесная малышка, Люси. Это ведь так хорошо,  что  в

действительности ты никогда не  прячешь  камень  за  пазухой,  а  говоришь

честно и откровенно все, что у тебя на уме. Единственный  твой  недостаток

заключается в том, что ты мечтаешь только о том, чтобы любой мужчина падал

замертво, едва завидев тебя. -  Он  налил  себе  еще  и  сразу  же  выпил,

продолжая улыбаться Люси. - Ты хочешь,  чтобы  меня  до  безумия  изводили

мысли о том, что  ты  принадлежишь  Гарри  Эксу,  а  я  лишен  возможности

обладать тобою, - он сделал отрицательный жест рукой,  давая  понять,  что

дальнейшее препирательство не имеет никакого смысла ни для одного из  них.

- Ха-ха! Не на такого напала! Но пойми вот что,  Люси!  Кто-нибудь  другой

может и клюнет на твою наживку - вот тогда  и  жди  по-настоящему  крупных

неприятностей от Гарри. Так что лучше  уж  изволь  быть  как  можно  более

осторожней.

     Лицо Люси теперь вновь раскраснелось, адское  пламя  вспыхнуло  в  ее

глазах.

     - Так вот ты каков, пьянчужка  вонючий,  вот  какое  поганое  у  тебя

нутро, как же это я раньше тебя не раскусила? Вот что я не  могу  простить

себе, - выпалила она. - И я вот что еще скажу  вам,  господин  хороший!  Я

никогда не хотела заполучить тебя, если...

     - А что, собственно, во мне такого  особого?  -  возмущенно  произнес

Флетчер. - Я по-сути  мертвец.  Неужели  это  так  до  сих  пор  для  тебя

непонятно? Я мертв вот уже в течение семи - нет, даже девяти лет.  О,  как

быстро летит время! - Он сгреб ладонью свою бутылку. - Адью!

     - Как по мне, так можешь быть в самом деле мертвым, если  тебе  этого

так хочется, - не без злорадного ехидства в тоне голоса произнесла Люси. -

Как бы то ни было, для меня ты ровно ничего  не  значишь,  поэтому  вполне

можешь считать себя кем угодно.

     Люси с грохотом опустила на стол свои кулаки.

     - Что это он себе втемяшил в башку? - прохрипела она. - Он прямо таки

сводит меня с ума!

     - Шшшш, - перебила ее жена Джо. - Ребенок только-только заснул!

     Сэм Флетчер вышел в коридор и направился к своей койке в дальнем углу

грузового отсека. По дороге  он  прошел  мимо  воздушного  шлюза.  Флетчер

приостановился, продолжая раскачиваться из стороны в сторону,  но  держась

на ногах все же достаточно крепко. Это был высокий мужчина, худощавый,  но

ладно скроенный, мускулистый, с лицом, изборожденным глубокими морщинами и

высокими впалыми скулами, в его густых темно-каштановых  волосах  здесь  и

там пробивалась седина. Глаза его,  наполовину  спрятанные  под  лохматыми

бровями полыхали недобрым огнем. Опустив на минуту на пол свою бутылку, он

принялся возиться с ручками настройки изображения на экране  просмотрового

устройства воздушного шлюза. Голова его поднялась далеко вперед,  чуть  ли

не в плотную прильнув к экрану.

     На экране просматривалось совершенно все, что можно  было  увидеть  с

этой стороны корабля. Справа, до самого дальнего края плато вдаль  уходили

искореженные во многих местах и потерявшие былую прямизну контуров  стенки

цоколя грандиозного  некогда  сооружения.  Одному  Господу-Богу  известно,

сколько веков или даже  тысячелетий  они  стояли  здесь.  Теперь  подобный

вопрос выглядел просто  праздным,  хотя  все  же  было  крайне  интересно.

Сколько же лет этим циклопическим развалинам и что  из  себя  представляла

эта планета, когда все  эти  сооружения  были  совсем  новыми?  Гигантские

механизмы землян с жадностью вгрызались в самую толщу этих стен и  крошили

их в удобную для их пищеварения пыль, чтобы побыстрее извлечь из нее пусть

даже ничтожные частицы таких драгоценных на Земле металлов, как  вольфрам,

ванадий, цикорий, молибден, иридий и многие  другие,  без  которых  трудно

было представить технологическую мощь  современной  цивилизации.  Все  эти

металлы  непременно  должны  были  быть  использованы   строителями   этих

фундаментных стен, если они желали  придать  им  достаточную  прочность  и

долговечность.  Одному  небу  было  известно  в  соответствии   с   какими

вариантами молекулярных структур закладывались сюда эти металлы,  нынешнюю

рыночную стоимость которых невозможно было даже представить себе -  именно

они придавали этим стенам те свойства,  что  были  столь  же  неподвластны

всеразрушающему времени, что  и  базальтовое  основание,  на  котором  они

возводились,  полностью  сохранившее  ту   первозданную   структуру,   что

сложилась внутри него еще в ту эпоху, когда образовывалась из сгущавшегося

звездного газа эта планета-спутник давно погасшего солнца. Завтра он будет

наравне со всеми вгрызаться в кладку фундаментных стен и  перекрытий.  Это

будет продолжаться до тех пор, пока каждая горсть редких металлов, которую

удастся наскрести при переработке  залежей  космического  утиля  не  будет

соответствующим  образом  промаркирована  и  упрятана  в  трюмы  кораблей,

совершивших посадку на этом сулящем  неслыханные  богатства,  ровном,  как

поверхность хорошо отполированного стола, базальтовом плато.

     Спасательные суда - так они числились в  регистрационных  документах,

освобождаемые от различных таможенных сборов. Куда более  верным  было  бы

простое и ясное всякому слово "мусорщики", а еще  правильнее  -  "сборщики

всевозможного  космического  утиля"  или  "космические  старьевщики".  Они

подбирали, а затем продавали все, что только ни оставляли  после  себя  на

необъятных галактических просторах время и превратности судьбы.  Именно  к

этому и сводилась в конечном счете вся их казавшаяся бесконечною, борьба с

пространством  и   временем;   к   омерзительному   зашибанию   денег   из

многочисленных бед и несчастий,  подстерегавших  человечество  при  каждом

шаге на пути освоения ближнего и дальнего космоса, сводилась  к  собиранию

праха,  оставшегося  от  смелых  космопроходцев   на   поверхности   тысяч

разбросанных по всей Галактике планет. Вот на чем зиждилось благосостояние

Гарри Экса и ему подобных, которых вернее было  бы  называть  межзвездными

"стервятниками" или  "падальщиками".  Вот  истинное  лицо  компании,  куда

слепая судьба занесла меня,  с  горечью  подумал  Сэм  Флетчер,  глядя  на

копошившиеся среди завалов, обломков скал и  фундаментных  блоков  могучие

машины, завезенные сюда на борту кораблей,  входивших  в  состав  флотилии

Гарри Экса. Они теперь деловито сновали здесь под покровом ночи  по  всему

пустынному плато вплоть до загадочной расселины, а с другой стороны вплоть

до самого горизонта.

     И вдруг, в глаза Флетчеру бросилось нечто совершенно неожиданное  для

такого вот совершенно заброшенного пустынного места, как вот это плато  на

поверхности планеты-спутника давно уже испустившего дух солнца.  На  самом

краю чего-то не заслуживающего  даже  самого  малейшего  внимания  одиноко

стояла четко различимая на черном фоне испещренного  россыпью  звезд  неба

бледно-серебристая фигурка какого-то существа,  глядевшего  на  корабли  и

бурную деятельность людей и механизмов среди циклопических развалин.

 

                      Прежде, чем начать самостоятельною жизнь,

                      ты должен выдержать маленький экзамен.

 

                                                А. Чехов

 

     --  Ну  что  ж,  милая  барышня,  --  проговорил  профессор  Коробов, с

сомнением глядя на Люду Берг, -- что  ж  будем  делать?  Опасаюсь,  что  ваш

коллега,  --  он  покосился на застывшего на стуле Игорька, -- знает вс„ это

основательней... Но на то он и  горняк.  Он  вс„  это  не  бось  Константину

Федоровичу  Белоглазову  давным-давно  сдал.  А, что там: понимаю я вас! Год

рождения? Ну вот! Оно и видно! Химиком быть не собираетесь? Ну вот... Нет  у

вас  других  дел,  как  растворы  титровать... Сергей Игнатьевич! Разве я не

прав? Люда Берг, студентка третьего курса Первого медицинского, сидела,  как

пушкинская  муза  --  "под  лавку  ножки,  ручки  в  рукава". Игорь Строгов,

явившийся вместе с ней только для храбрости, понимал  ее:  хвост  с  первого

года,  и  напросилась  сдавать  на  дому!  Ужас! От одного кабинета поджилки

трясутся...

     Профессорский кабинет был, как Игорек определил его  внутренне,  не  от

мира  сего.  Огромная  комната, щедро освещенная майским солнцем. В открытое

окно заглядывает ветка сирени: там -- сад. На стене  портрет  дамы  в  очень

открытом платье: масло... и подпись: "Кончаловский". С ума сойти!

     Впервые  в  жизни  горняк Строгов попал в такой кабинет, видел _живьем_

профессора (да пуще того: членкора!) не на кафедре, не в  лаборатории,  а  у

себя дома...

     --  Так  как  же,  Сережа?  Зачтем, что ли? Полный, с не вполне обычным

важным щегольством одетый, русобородый человек, лениво  читавший  английскую

газету в дальнем углу, чуть пошелестел страницами.

     -- Я же не химик, Павлик... Я сопроматчик, -- высоким капризным тенором

проговорил. он. -- Я в химии ничего не понимаю.

     Чем-то  он был недоволен, бесспорно, но, пожалуй, не ответами студентки

Берг. Он опустил на миг газету, и у Игоря сердце екнуло: "Еще того не легче!

Это же Сладкопевцев, из Техноложки... Из зверей зверь!  Ну  влипли!"  Доктор

технических  наук  Сладкопевцев  поверх  своей  газеты взглянул на Люду. "Да

махни ты на нее рукой, Павлик! -- написалось на его лице. -- Посмотри на  ее

нос.  Разве  он  из  тех  носов, которыми фосфористые соединения отличают от

мышьяковистых? Отпусти ее подо брупоздорову..."

     У него были основания досадовать. Сговорились  отправиться  сегодня  на

машине  на Пюхя-Ярви на рыбалку. Погода -- прелесть! А старик не предупредил

вчера. Он, оказывается, назначил зачет этому мимолетному  веденью.  Хвост  у

нее, видите ли: неорганика! Теперь ка кая же поездка!

     --  По-моему...,  коллега знает вполне удовлетворительно! -- неожиданно

добавил он и спрятался за газету. Профессор Коробов через  пенсне  (пенсне!)

подозрительно  поглядел  в его сторону: -- Вполне, по-твоему? Ну что же быть

по  сему...  Вообще-то  говоря,  на  большинство  вопросов  мы   как   будто

ответили...  Вот только с закисью азота у вас почему-то нелады. С _веселящим

газом_,.. Както он вас, по-видимому, не слишком  _развеселил_...  Проскочили

мимо в пылу зубрежки?

     Люда  Берг умела краснеть, как опоссумы умеют притворяться мертвыми, --

необыкновенно, не так, как все. Даже враг  номер  один,  Вадик,  двоюродный,

признавал:  "Когда  Людка  краснеет,  у  нее,  наверное,  и пятки становятся

розовыми, как у новорожденных!" А что? Очень возможно!

     -- Ой, Павел Николаевич, что вы! Я просто... как-то так...  Я  подумала

--  закись...  Она  же  теперь  почти  не применяется... Медику с ней вообще

никогда не придется встретиться...

     Она сказала так потому, что вообразить себе не  могла,  какое  действие

произведут  эти  ее  легкомысленные  слова. Членкор Коробов за секунду перед

этим уже взял в мягкие пальцы великолепную паркеровскую  вечную  ручку,  уже

развернул  Людочкину зачетку, уже занес перо над страничкой, на которой было

помечено: "Фармакология -- уд., пат. анатомия -- хор", и вдруг замер, точн о

споткнулся. Хуже того: он положил ручку на стол. Он прикусил нижнюю  губу  и

даже  часть  аккуратной  седенькой эспаньолки и уставился на Люду так, точно

тут только заметил, что она внезапно появилась и сидит против него.

     -- Ах вот как вы полагаете,  коллега!  --  каким-то  совершенно  новым,

зловещим  голосом  протянул  он,  рассматривая Людочкину прическу, Людочкину

блузку, Людочкину сумочку на коленях. -- Не придется встретиться,  говорите?

Это -- с закисью азота? С эн-двао? Сергей Игнатьевич, ты, я полагаю, слышал?

Ну а если, паче чаяния, вс„ же столкнетесь?

     В случаях крайней опасности -- "мрачной бездны на краю" -- Людмила Берг

применяла  улыбку.  Ту,  которую  тетя  Соня  именовала "с„ сурир наиф" /Эта

наивная улыбочка (франц.)/ (Вадька свирепо переводил это как "подсмешка юной

идиотки").  На  любого  фрунзенца,  даже  старших  курсов,   такой   "сурир"

действовал  как  команда  "Ат-ставить!".  Но  бело-розовый старичок в черной

шелковой тюбетеечке видывал, должно быть, на своем веку всякие "суриры".  Он

взял ручку со стола и безнадежно навинтил на нее колпачок. И, навинтив, опус

тил ее, колпачком вверх, в хрустальный стакан. И откинулся в кресле.

     --  А  если вс„-таки придется вам с ней встретиться, уважаемая коллега?

-- с непонятной настойчивостью повторил он. -- Сереженька, ты  слышал:  _Она

ее_  не  встречала, а?! А ну-ка, если ты сам не позабыл, припомни, голубчик,

где и как мы с тобой на нее впервые напо ролись, на закись-то эту самую?  На

ЭН-ДВА-0, да еще ПЛЮС ИКС ДВАЖДЫ? Сохранилось это событие в твоей памяти?

 

МИНА ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ

 

     Человек в кресле преобразился. Он шумно швырнул па ковер толстую стопку

газет. Лицо его оживилось, точно он вдруг очнулся от спячки.

     --  Было бы по меньшей мере странно, Павлик, -- высоким бабьим голосом,

но с чрезвычайной энергией заговорил он. -- Было бы _нелепо_, если бы  мы  с

тобой это запамятовали! Удивительно уже и то, что мы с тобой о нем так давно

не  вспоминали.  Скажу  сейчас! Мы шли н а Щукин рынок, за яблоками для Анны

Георгиевны...  Нет!  Для  Лизаветочки!  Был   ветер,   конец   августа,   по

Забалканскому несло пыль...

     --  Не  нынешнюю, Сереженька, тогдашнюю, желтую... Измельченный конский

навоз! -- со странным энтузиазмом подхватил Коробов...

     -- Как охра желтую! И вот как раз, выйдя на Фонтанку...

     -- Ей-богу, вс„ верно! Вс„ точно,  молодые  люди!  --  Членкор  Коробов

развел  в  стороны  недлинные  свои  ручки. -- Фонтанка, угол Забалканского!

Обухов, следовательно, мост! На крышах: "Пейте "Майский бальзам"!"  На  воде

-- тысячи барок. Десятый год нашего удивител ьного века! Третья, не тем будь

помянута, Государственная дума! Блерио перелетает Ла-Манш. Граф Роникер убил

миллионера  Огинского.  Никаких вам газовых войн, никаких атомных бомб... А!

Какие там атомные! Вон эту штуку именовали не "свет",  а  "электричество"  .

Машину   называли   "мотором".  Машиной  тогда  простонародье  звало  поезд.

_Простонародье_, Сереженька, а? Ведь было же такое?!

     Вот в этот-то день она и наскочила на  нас...  Прямо  по  Фонтанке,  со

стороны  электрической станции Бельгийского общества. Как -- кто? Она! _Он_!

Закись азота...

     -- Он бегом бежал...

     -- Ну, скорее, шел очень быстро. На нем был старый  морской  офицерский

плащ, с львиными мордами на застежке...

     -- И узкие брючки. И чудовищные лакированные башмаки: каблуки набок, но

лакированные. И -- усы...

     --  Усы?! Ну какие же усы, Сергей Игнатьевич? Я его и не видел с усами:

он уже носил бороду! Припомни: борода, как у царя Дария, и  страшные  глаза.

Факирские  глаза.  Ужас,  дорогая  коллега!  "Закись"  тогда приняла обличье

студента-технолога, каким были и мы оба. Ничего, это к ней  шло,  получилось

нечто  вроде  писателя  Гаршина  перед  кончиной  -- вид одухотворенный и не

вполне здоровый...

     Ну вот... Бородатый питерский студент шел нам  навстречу  по  Фонтанке.

Под  мышкой у него были три толстенные тома: на переплетах тисненные золотом

орлы, следовательно -- из Академической библиотеки. В левой руке  он  держал

ломоть  ситного (тогдашнего, его прод авали караваями, величиной с прачечное

корыто), в правой -- фунта два чайной колбасы по восемь копеек фунт, на  ней

следовало  бы  ставить  череп и кости для предупреждения... Зубы у него были

белые, как у крокодила, он вгрызался ими поочередно то в растительную  пищу,

то в животную. Он был голоден.

     --  Павлик, а ты не перепутал? -- улучил момент Сергей Сладкопевцев. --

Это не десятый год -- одиннадцатый... Еще  Тамара  пела  в  "Летнем  Буффе".

Шляпы были аршина полтора в поперечнике...

     --  Да  оставь, Сергей Игнатьевич, какая Тамара, какой одиннадцатый?! В

августе одиннадцатого Петра Столыпина -- уже тово, в Киеве. А тут -- вспомни

конец истории: "Подлинный скрепил Председатель Совета Министров..."

     -- "Петр Столыпин!" Ты прав, как всегда, Павлуша... Август десятого!

     -- Конечно. А ты не забыл его первые слова? Он увидел технологов, вынул

колбасу изо рта и на ходу: "Слушали фан д„р Флита о коллоидах? Спорно? Споры

-- бессмысленны. Коллоиды -- чушь. Есть вещи поважнее".

     -- Да. И ты еще спросил его не без яда: "А может быть, вы сообщите нам,

какие _вещи_ вы имеете в виду, милостивый государь?"

     -- А он, опять набив рот полуфунтом студенческой,  уже  разминувшись  с

нами, этак нечленораздельно, через плечо: "Жакишь! Жакись ажота! Эн-два-о...

Не интересуетесь? Ничего, придется заинтересоваться!"

     -- И ведь что ты скажешь, Павлушенька: жаинтере-шовались! Еще как!

     --  Да-с,  милая  барышня:  встретились  мы  с  этой закисью, не станем

скрывать -- встретились! И в неблагоприятных условиях. Ну... Вы теперь  нам,

двум  почтенным склеротикам, вправе и не поверить, но ведь сколько нам тогда

лет было? Да не намного больше, чем сего  дня  вам.  Ему  двадцать,  мне  --

двадцать  один.  "Жакиши"  этой  самой,  _ему_, и то было не больше двадцати

трех... Хотя... За него никто и ни в чем не мог бы поручиться... Но так  или

иначе -- молодо-зелено! Вроде вас, вроде вас...

     Павел  Коробов, доктор, членкор, лауреат, остановился па полуслове, как

язык прикусил. Как-то понурясь, он облокотился, положил подбородок на руку и

уставился вдаль, не то на сиреневую ветку, не то па портрет на стопе... Дама

с портрета улыбалась странной, не очень доброй улыбкой...

     Профессор Сладкопевцев, встав с кресла, подошел к  двери  на  маленький

балкон, взялся за притолоку и тоже молча задумался.

     "Вот на кого он похож: на Стиву Облонского!" -- обрадовался Игорь.

     Было  неловко  прервать  это  малопонятное молчание старших. "Семьдесят

лет? -- вдруг подумала  Людочка.  --  Ужас  какой!  А  были  студентами,  за

яблоками бегали..." Ей стало холодновато...

     Деликатно  прикрыв  рот  ладошкой,  Люда осторожно зевнула. Фрунзенцы и

дзержинцы любого курса  содрогнулись  бы  от  такого  сдержанного  зевка  --

"Людочке  скучно!"  Но  профессор  Коробов безусловно привык считать девичьи

зевки  тысячами,  он  даже  по  заметил  _этого_.  Тем  не  менее  он  вдруг

встрепенулся:

     --  Вот  что, дорогие коллеги и, главное, ты, Сергей Ипполитыч! Что там

ни говори, а молодые люди эти разрушили наши с тобой  планы.  Вдребезги.  До

основания!

     Ты  всю ночь лелеял каких-то там своих упарышей или занорышей, мормышки

точил... Я тоже спал беспокойно. А вон -- двенадцатый час,  куда  же  ехать?

Вс„ убито, как мой лаборант говорит...

     Да  нет,  мои юные друзья, судите сами. Двое старцев собрались в кои-то

веки на лоно. Он половить лососей или там омулей,  не  знаю  кого.  Я  --  с

кукушкой поконсультироваться, сколько она мне лет накукует... И вот... Ну...

"Мне  отмщение, и аз воздам!" Сейчас мы им воздадим, Сереженька! Казнь я уже

придумал -- такую казнь, чтоб царь Иван  Василич...  Мы  и  сами  никуда  не

поедем и их не пустим. Мы повелим, чтобы Марья Михайловна распаковывала твой

"Мартель" и мои эти... как их? Ну, ну, не бутерброды, а... сэндвичи, а то ты

меня  убьешь, и еще хороший кофе. И заставим мы их разделить с нами трапезу.

Но главная пытка не в этом. Мы усадим их п поведаем им все про закись азота.

Всю историю, грустную, но поучительную, и в то же время правдивую от первого

слова до последнег о. "Нет  повести  печальнее  на  свете",  чем  повесть  о

Венцеслао  Шишкине,  о  Сереженька!  Ведь  я  не  преувеличиваю? Об одном из

величайших химиков того мира, о человеке, достойном мемуаров  и  памятников,

если  бы...  О  судьбе поразительной и невнятной. О том, что б ыло и чего не

стало...

     Сергей Игнатьевич, ты только подумай!  Та  наука,  к  служению  которой

готовились  мы с тобой когда-то, -- разве она похожа па нынешнюю? Совершенно

не похожа. Те проблемы, которые были для нее передовыми, -- где они  теперь,

в каком далеком тылу мы их оставили?..

     Те  методы, которыми тогда работали ученью, -- кто теперь применяет их?

Так пусть же они заглянут в то наше "тогда". Пусть  они  увидят,  каким  оно

было...  Отказываться?  Ничего  не  получится,  милая барышня... Матрикул-то

ваш... Прошу прощения, _зач„тка-то_  ваша  --  вот  она!  И  он  ее  еще  не

подписал,  этот  вздорный  старик  Коробов.  Так вот: с закисью азота вы еще

как-нибудь разберетесь, а с Коробовым не советую конфликтовать...

     Решено? Принято? Сережа, будь  другом:  сходи  к  Марье  Михайловне  на

кухню...

 

                           ВЕДЕНИЕ

 

      Густой,  тягучий  туман висел над  Лондоном.  В  таком

тумане  легко могла раствориться всякая тайна.  Но...  тайне

арестанта  Бродмурской тюрьмы для душевнобольных не  суждено

было   раствориться   в   лондонском   тумане.   Эта   тайна

превратилась   в  легенду,  привлекшую  всеобщее   внимание.

Обыкновенно    таким    вниманием   пользовались    особенно

прославившиеся  преступники, чьи злодеянья вызывали  в  свое

время  громадный  интерес, и заставляли судей  на  основании

отзыва  врачей-психиатров ссылать таких преступников  в  это

безнадежное место.

      По  двору Бродмурской тюрьмы, опустив голову и заложив

руки  за спину, бродил худой старик в плохо сидевшем костюме

из  серого  сукна.  Это  был  Джон  Флакк  -  живая  легенда

лондонского  преступного мира. Заключенные, содержавшиеся  в

Бродмуре за убийство, гордились старым Джоном.

     - Это Джон Флакк... Флакк... Самый отчаянный преступник

в мире...

     Девять убийств...

      ...Большую  часть  времени он проводил  за  чтением  и

письмом.  За  все  шесть  лет  заключения,  сотни  маленьких

ученических   тетрадок  были  заполнены  его   трактатом   о

преступлениях.

      Начальник  тюрьмы позволил ему хранить  эти  тетрадки,

надеясь присоединить их к своему замечательному музею.

      Однажды старый Джон оказал ему необыкновенную милость,

дав  почитать одну из своих тетрадок. Заглавие гласило: "Как

я  граблю банковские кладовые, когда охрана состоит из  двух

человек".  Это  произведение,  написанное  чистым  и  четким

почерком   Джона   Флакка,   напомнило   начальнику   тюрьмы

дивизионные  приказы к наступлению. Ни одна  возможность  не

осталась не предусмотренной, каждая мелочь имела значение.

      -  И  много  у  вас написано в таком  роде,  Флакк?  -

удивленно спросил начальник.

      - Как так? - Джон Флакк пожал своими худыми плечами. -

Я  это делаю для собственного удовольствия, только для того,

чтобы упражнять свою память.

     Я написал уже шестьдесят три книги на эту тему и больше

добавить  нечего. За все шесть лет, что я здесь,  я  не  мог

внести  ни одной поправки в свою старую систему.  Я  бы  дал

большое состояние в руки какому-нибудь ловкому человеку, при

условии,  конечно, - добавил он в раздумье - что  это  будет

малый  решительный и что книги попадут  к  нему  в  руки  не

слишком  поздно;  в  наше  время научных  открытий  то,  что

a%#.$-o ново, завтра уже никуда не годится.

      Может  быть,  это  было  шуткой  или  плодом  больного

воображения?   Начальник  тюрьмы  несколько   сомневался   в

существовании  этих  опасных книг, но  вскоре  ему  пришлось

изменить свое мнение.

      Несколько  дней спустя Скотленд-Ярд прислал инспектора

Симпсона. Его разговор с Джоном Флакком был очень короток.

      - Речь идет о твоих книгах, Джон, - сказал он. - Плохо

будет, если они попадут не в те руки. Равини говорил, что ты

где-то запрятал около сотни книг.

     - Равини? - Старый Джон Флакк оскалил зубы. - Слушайте,

Симпсон! Что же вы думаете, вы будете всю жизнь меня держать

в этом проклятом месте?

      Да?... Вы жестоко ошибаетесь. В одну прекрасную ночь я

потихоньку  исчезну - можете доложить это  начальнику,  если

хотите, - и тогда я поговорю с Равини с глазу на глаз.

      Голос  его сделался громким и пронзительным и знакомое

Симпсону безумное пламя снова появилось в его глазах.

      - Были ли у вас когда-нибудь сны наяву, Симпсон?...  У

меня  их  три.  Я  изобрел  новый  метод,  как  исчезнуть  с

миллионом.  Это  - номер первый, но это еще  не  так  важно.

Номер  второй  касается Ридера. Я мечтаю о том,  что  я  его

встречу одного, в темную туманную ночь, когда полицейские не

смогут разобрать, откуда доносятся крики. А мой третий сон -

это Равини. Но Георгу Равини везет - он умрет прежде, чем  я

отсюда выйду.

     - Ты с ума сошел! - вырвалось у Симпсона.

      -  Поэтому  я  и здесь, - рассудительно возразил  Джон

Флакк.

      Эти  разговоры - с инспектором и начальником тюрьмы  -

были самыми длинными, которые он вел за все шесть лет своего

пребывания в Бродмуре.

      Обыкновенно  он  или  писал, или бродил  по  тюремному

двору,  опустив  голову и заложив руки за спину.  Иногда  он

подходил к определенному месту возле высокой ограды и,  хотя

это  казалось очень не правдоподобным, поговаривали, что  он

перебрасывает записки. Более вероятным было то, что он нашел

человека,   который   пересылал   во   внешний    мир    его

многочисленные   шифрованные  письма,  а   оттуда   приносил

короткие   ответы.  Он  подружился  с  надзирателем   своего

отделения,  и  однажды последний был найден  с  перерезанным

горлом.  Джон  Флакк вернулся в мир, чтобы осуществить  свои

"сны наяву".

     1 Южный экспресс мчал молодую девушку Маргариту Бельман

к узловой станции Сельфорд, откуда по узкоколейке она должна

была  отправиться  в  Сильтбури. В Сильтбури  было  свободно

место  секретарши  с  шестьюстами фунтами  годового  оклада.

Такое  место ей было совсем не по плечу, и вообще у  нее  не

было  никакого  опыта в отельном деле и притязания  ее  были

очень  скромны.  Она  ни на секунду не воображала,  что  это

место  ей  достанется, хотя, созвонившись с хозяином  отеля,

все же получила приглашение приехать для переговоров.

      Но  не мысли об устройстве на новом месте занимали ее.

Хорошенькое личико Маргариты Бельман омрачалось,  когда  она

"a/.,(-  +   о  двух встречах, состоявшихся перед  отъездом.

Накануне, при встрече с мистером Ридером, она ему сообщила о

том,  что  ищет  место в деревне, а он, вместо  того,  чтобы

высказать   признаки  огорчения,  или  хотя  бы   некоторого

неудовольствия, явно обрадовался.

     - Я боюсь, что не смогу часто приезжать в город.

      -  Это  меня  только радует, - возразил мистер  Ридер,

прибавив   еще   несколько  ничего  не   значащих   слов   о

преимуществах жизни, близкой к природе.

      Он был гораздо веселее, чем на прошедшей неделе, и  ей

это было довольно неприятно.

       Впечатления   от  второй  встречи  были   еще   более

неприятными.  Сегодня утром до самого  вокзала  за  ней  шел

человек,  пытавшийся всячески завязать знакомство.  Судя  по

настойчивости,  с  которой он преследовал девушку,  это  был

итальянец.  И самым огорчительным было то, что он  наверняка

слышал, как Маргарита сказала своей спутнице, что вернется с

шестичасовым   поездом.  Это  была  уж   совсем   неприятная

перспектива.  А  мистер Ридер... Маргарита  нахмурилась.  Ей

было двадцать три года - возраст, когда молодые люди кажутся

иногда  очень скучными. С другой стороны, люди,  живущие  на

свете  пятый  десяток,  тоже не особенно  привлекательны,  а

бакенбарды   мистера  Ридера,  делавшие   его   похожим   на

шотландского  трактирщика, сна положительно не выносила  Он,

конечно, был очень милый человек...

      В  этот  момент поезд подлетел к станции  и  Маргарита

очутилась  на  необыкновенно маленьком вокзале в  Сильтбури,

прежде  чем она успела выяснить, влюблена ли она  в  мистера

Ридера или только на него сердита.

       Станционный  извозчик  остановил  свою  лошадь  перед

узенькой дорожкой, ведущей к воротам, и сказал:

      -  Это  самый удобный путь для вас, мисс. Бюро мистера

Давера находится в конце дорожки.

     Этот хитрый старик возил многих кандидаток на должность

секретаря  в  "Лармс-Кип" и он подозревал что и  эта,  самая

миловидная из всех, едет туда не в качестве гостьи.

     - Не подождать ли мне вас, мисс?

      -  Ах,  да, пожалуйста, - поспешно ответила  Маргарита

Бельман,   вылезая  из  дрожек,  Отсюда  она  могла   хорошо

рассмотреть "Лармс-Кип". Дом вовсе не был похож ни на отель,

ни  на  пансион. Ясно можно было различить только  ту  часть

дома,  которая  в  прежние времена была подземной  темницей,

остальная  же часть была скрыта густым, разросшимся  плющом.

За  садом,  до  самого края скалы, тянулись группы  сосен  и

виднелся кусочек серовато-голубого озера, над которым  вился

легкий дымок невидимого парохода.

      Маргарита  открыла  .дубовые  ворота  и  поднялась  по

дорожке  к  флигелю,  Вероятно ее  увидели,  так  как  дверь

отворилась прежде, чем она успела протянуть руку к звонку.

     На пороге стоял, по-видимому, сам мистер Давер. Это был

высокий, худой мужчина, лет пятидесяти, с желтым лицом  и  с

такой  улыбкой,  что  Маргарита  еле  удержалась,  чтобы  не

расхохотаться. Длинная верхняя губа свешивалась  над  нижней

и, несмотря на то, что его лицо было узким и морщинистым, он

(,%+ вид какого-то необычайно комического божка счастья.

      - Мисс Бельман? - спросил он с некоторой поспешностью,

- Добра пожаловать в мою берлогу.

      Берлога была очень удобным кабинетом, стен которого не

было  видно из-за множества книг. Он закрыл дверь и с  тихим

нервным смехом пододвинул ей стул.

      -  Я  рад,  что вы приехали. Как вам понравилось  ваше

путешествие?  Ну  конечно, очень... А  в  Лондоне?  Жарко  и

душно... могу себе представить. Не хотите ли чашечку чаю?...

Ну  конечно.  Он так быстро говорил, что у нее  не  было  ни

малейшей возможности ответить ни на один из его вопросов,  и

прежде  чем  она  успела выразить какое-нибудь  желание,  он

схватил  телефонную трубку и заказал чай  Вы  молоды,  очень

молоды, - покачал он печально головой. - Двадцать четыре, не

правда  ли?  Умеете вы печатать на пишущей машинке?  Что  за

смешной вопрос!

      Очень  любезно с вашей стороны, мистер Давер,  что  вы

меня  приняли,сказала она. - Но я боюсь, что не  подойду.  Я

совершенно  неопытна  в  этом деле,  а  судя  по  жалованью,

которое вы назначили.

      -  Успокойтесь, - сказал мистер Давер  и  торжественно

покачал головой.Мне как раз это и нужно. Работы очень  мало,

но для меня и этого достаточно.

      Мне  нужна дама, которая вела бы книги и охраняла  мои

интересы. Особа, которой я мог бы всецело доверять.  Я  сужу

по  лицу. Вы также?.. Я думаю, да... И по почерку. Вы также?

Мне  пришлось  говорить  с тридцатью пятью  кандидатками!...

Просто невозможно... А их голоса - ужасно! Я сужу о людях по

их  голосам. Вы, конечно, также. Когда вы телефонировали мне

в прошлый понедельник, я сказал себе сразу: голос!

      Он  так  крепко сжал свои пальцы, что они  побелели  в

суставах.

      -  Но,  мистер Давер, я ничего не понимаю  в  отельном

хозяйстве.  Я  сначала присмотрюсь к  делу,  и  тогда  очень

охотно возьму это место. Жалованье ужасно приличное.

      Ужасно приличное, - проворчал он. - Как странно звучат

эти  два  слова рядом!... Моя экономка. Очень мило  с  вашей

стороны, миссис Бэртон, что вы несете чай.

      Дверь отворилась, и в комнату вошла женщина в опрятном

черном  платье  с  серебряным подносом  в  руках.  Она  едва

взглянула  своими  тусклыми глазами  на  Маргариту,  которая

терпеливо ждала, пока мистер Давер кончит говорить.

      -  Миссис  Бэртон... Эта барышня  -  новая  секретарша

нашего общества.

      Она должна иметь лучшую комнату в доме... голубую.  Но

подождите, - он озабоченно кусал свои губы, - может быть, вы

голубой цвет вовсе не любите?

     Маргарита рассмеялась.

      - Цвет для меня безразличен, - сказала она, - но я еще

не...

      -  Пойдите,  пожалуйста,  с миссис  Бэртон,  осмотрите

дом... ваше бюро, вашу комнату, - Миссис Бэртон!

      Он  показал  на  дверь, и прежде чем  молодая  девушка

сообразила, что делает, она вышла вслед за экономкой в узкий

*.`($.`, соединявший частный кабинет мистера Давера с домом.

Маргарита  очутилась  в большой высокой комнате,  занимавшей

всю ширину дома.

      -  Банкетный  зал, - пояснила миссис Бэртон  тоненьким

голоском, поражавшим своей монотонностью. - Теперь он служит

гостиной.  У  нас только трое пансионеров.  Мистер  Давер  -

человек со странностями. Зимой у нас очень много гостей.

      -  Три  гостя... Это не большой доход.  Миссис  Бэртон

насторожилась.

      -  Мистер  Давер  не заботится о том,  чтобы  ему  это

оплачивалось.  Для  него главное -  общество.  Он  потому  и

устроил   пансион   в   "Лармс-Кип",  что   ему   доставляет

удовольствие смотреть, как люди приходят и уходят, и  вместе

с тем он может с ними не разговаривать. Это его конек.

      -  Дорогой конек, - сказала Маргарита, и миссис Бэртон

опять насторожилась.

      С  другого конца зала дверь вела в маленькую,  гораздо

более  уютную  гостиную, с высокими  окнами,  выходящими  на

лужайку,  на которой сидели за чаем три особы. Одна  из  них

была  пожилым священником с суровым лицом. Он ел поджаренный

хлеб  и  читал газету, забыв, по-видимому, о своих  соседях.

Другая  -  была  молодой девушкой, в  возрасте  Маргариты  с

бледным,  но необычайной красоты лицом. Она быстро взглянула

своими  большими  темными  глазами  на  Маргариту  и   снова

повернулась к своему собеседнику - мужчине лет пятидесяти  с

военной   выправкой.  Миссис  Бэртон  поднялась  вместе"   с

Маргаритой  по  широкой лестнице на  верхний  этаж  и  тогда

только сказала ей:

     - Священник - миссионер из Южной Африки, молодая дама -

мисс  Ольга Крю, а другой господин - полковник Хотлинг.  Все

трое - пансионеры. И вот ваша комната, мисс.

      Это  была  прелестная комната. О такой всегда  мечтала

Маргарита. Она была меблирована с изысканным вкусом и имела,

как  и  все  комнаты в "Лармс-Кип", отдельную ванную.  Стены

были  до  половины  обиты  панелями,  потолок  поддерживался

массивными  балками. Маргарите казалось,  что  под  паркетом

находится прежний каменный пол.

      -  Какая чудесная комната! - воскликнула она, а миссис

Бэртон равнодушно посмотрела кругом.

      -  Это  очень старая комната, сказала она. Я не выношу

старых домов.

     Раньше я жила в Брикстоне.

       Вдруг   миссис  Бэртон  замолчала,  насторожилась   и

загремела ключами.

     - Значит, вам нравится?

      - Нравится? Вы думаете, я уже приняла это место? Я еще

не знаю...

      Миссис  Бэртон опять посмотрела кругом с таким  видом,

как  будто  хотела сказать в похвалу "Лармс-Кип"  что-нибудь

такое,  что  заставило бы Маргариту принять место.  Наконец,

она проговорила:

     - Стол очень хорош. Маргарита улыбнулась.

      Мистер Давер сидел за своим письменным столом  и  грыз

ручку, когда вошли миссис с Маргаритой.

     - Вам понравилась комната? Само собой понятно. Когда вы

переезжаете?  Я  думаю  в понедельник.  Настоящее  спасенье!

Говорили вы с миссис Бэртон? - Он лукаво погрозил пальцем. -

Ага!  Вы  теперь  понимаете? Я должен  иметь  здесь  даму...

должен.   Моя   работа  страдает,  как  видите:   отрываться

приходится из-за мелочей - просто невыносимо!

     - Вы, верно, очень много пишете? - удалось ей, наконец,

вымолвить.

      - Очень много. Криминалистика. Ах, вас это интересует?

Я  работаю над энциклопедией преступлений. Это одна из  моих

фантазий.  Я богат и могу позволять себе различные фантазии.

Этот  дом  принадлежит к их числу. Я теряю на  нем  ежегодно

около  четырех тысяч фунтов, но это для меня пустяки. Гостей

я  принимаю  сюда  с большим разбором. Интересные  мне  люди

наполняют мой дом, составляют мне общество, развлекают меня.

Когда же вы окончательно переедете?

     Она колебалась.

 

   - Под насос его! Живее! Вкатить негодяю двойную  порцию!  -  закричал  до

крайности раздраженный  восемнадцатилетний  Блонт  Блэкаддер,  сын  эсквайра

Блэкаддера, владельца обширной хлопковой плантации в  штате  Миссисипи  близ

Виксбурга.

   Человек,  которому   был   адресован   этот   приказ,   состоял   старшим

надсмотрщиком плантации, а тот, кого Блонт  приказал  подвергнуть  одной  из

самых ужасных пыток, - молодым мулатом, его ровесником,  таким  же  высоким,

сильным и красивым, как он, только смуглее.

   Дело происходило за несколько лет до отмены рабства в Америке. Мулат  был

одним из невольников Блэкаддера.

   Чем же он заслужил такое наказание? Но прежде  скажем  несколько  слов  о

самом наказании.

   Любой скажет, что окатить кого-нибудь из насоса - не более чем шутка. Это

действительно так, но при условии, что подобный  "душ"  продлится  несколько

секунд. Тогда, разумеется, в этом нет ничего страшного, но если  беспрерывно

лить человеку на голову струю воды продолжительное время, это превращается в

невыносимую пытку, по сравнению с которой даже наказание палками и плетьми -

простая забава.

   Страдания, причиняемые беспрерывно  льющейся  на  голову  ледяной  водой,

просто нестерпимы. При этой пытке  создается  ощущение,  что  в  мозг  сразу

вонзается множество  раскаленных  стрел,  и  несчастная  жертва  варварского

издевательства как бы переживает тысячу смертей, одну за другой.

   Судя по наказанию, можно было предположить, что Голубой Дик -  так  звали

провинившегося - совершил очень серьезный проступок.

   Поскольку надсмотрщик Снивели не знал, в  чем  повинен  Голубой  Дик,  то

решил осведомиться об этом у Блонта.

   - Это мое дело, а вы обязаны исполнять приказ! - резко ответил Блонт.

   - Это так, мастер, но...

   - Пожалуйста,  без  рассуждений!  Раз  я  нахожу  нужным  наказать  этого

бездельника, значит, он того вполне заслужил... Говорят вам, под насос  его!

Сейчас же!

   - Не лучше ли подождать возвращения вашего отца, мастер? Мне кажется...

   - Когда нет отца, его  заменяю  я.  Надеюсь,  вам  это  известно,  мистер

Снивели?

   - О да, конечно, но...

   - И  чтобы  я  больше  не  слышал  никаких  "но"!  Делайте  то,  что  вам

приказывают... Раз я говорю, что  этот  негодяй  заслужил  такое  наказание,

можете быть уверены, что это действительно так. Что же касается отца,  то  я

всегда готов ответить перед ним за свои поступки, и вам об  этом  заботиться

нечего.

   Молодой плантатор так и  не  объяснил  причины,  по  которой  он  подверг

Голубого Дика такой страшной пытке. Это было похоже на месть...

   Дело в том, что на  плантации  вместе  с  другими  невольницами  работала

молодая красивая квартеронка, к которой Голубой  Дик  относился  слишком  уж

нежно, не зная, что сын их господина,  Блонт  Блэкаддер,  давно  был  в  нее

влюблен. Поэтому нетрудно представить, каковы  будут  последствия  подобного

соперничества.

   Ухаживания Голубого Дика  молодая  красавица,  носившая  поэтическое  имя

Сильвия, отвергла. Но не к голосу  сердца  прислушивалась  квартеронка.  Она

была слишком тщеславна. Ее ужаснула перспектива остаться вечной рабой, пусть

даже с любимым и любящим мужем. Любовь же господина сулила  если  не  полную

свободу, то хотя бы возможность быть на плантации влиятельной особой и  жить

в свое удовольствие.

   Голубой Дик предложил  Сильвии  стать  его  женой.  Она  в  резкой  форме

отказала,  хотя  еще  недавно  весьма  благосклонно  принимала  его   робкие

ухаживания. Пораженный в самое  сердце  и  не  зная  причины  отказа,  мулат

высказал красавице несколько горьких упреков. Сильвия пожаловалась  на  него

Блонту, а тот накинулся на невольника с руганью и  угрозами.  Выведенный  из

терпения и тут только понявший, в чем дело, мулат в порыве гнева позволил по

отношению к своему господину некоторую резкость  в  выражениях,  чем  сильно

взбесил последнего.

   Такова прелюдия сцены, с которой мы начинаем свой рассказ.

   Мистер  Снивели  был  человеком  справедливым,  насколько  это  допускала

должность  надсмотрщика,  когда  гораздо  чаще  приходится  наказывать,  чем

вознаграждать. Гуманный  и  добрый,  он  часто  спускал  невольникам  мелкие

провинности, нередко даже заступался за  них  перед  хозяевами,  младший  из

которых, Блонт, был очень горяч и необуздан.

   Но Снивели все-таки слишком дорожил своим местом и в серьезных случаях не

решался пойти наперекор воле хозяев. К тому же он и сам верил, что управлять

невольниками  без  наказаний  невозможно.  Да,   хозяева   иногда   чересчур

требовательны, но зачастую и невольники позволяли себе  такие  выходки,  что

очень трудно было  с  ними  совладать,  гораздо  труднее,  чем  с  домашними

животными, к которым в те печальные времена приравнивались рабы.

   Кроме того, Снивели недолюбливал  Голубого  Дика,  считая  его  субъектом

ленивым и мятежным, способным дурно влиять на других рабов.

   Получив заверение Блонта, что тот  лично  ответит  перед  отцом  за  свое

распоряжение подвергнуть Голубого  Дика  истязанию,  надсмотрщик  не  считал

более себя вправе отказываться от исполнения воли молодого господина.

   Все это происходило на открытом дворе, который находился позади  основных

зданий.

   Посреди двора стоял насос, в корпусе из  почерневшего  от  времени  дуба;

стержень этого насоса был так велик и массивен,  что  только  самый  сильный

человек мог поднимать и опускать его несколько минут подряд.

   Вода,  поднимаемая  насосом,  падала  с  высоты  пяти  футов  в   большое

деревянное корыто, из которого поили лошадей и прочих домашних животных.

   Корыто это всегда наполовину заполнялось  водой.  А  поскольку  в  долине

Миссисипи царит палящий зной, вид примитивного бассейна должен был  радовать

обитателей плантации. Но  невольники  мистера  Блэкаддера  смотрели  на  это

приспособление с тем ужасом, с каким осужденный на смерть глядит на эшафот.

   Более половины несчастных в разное время побывали под насосом, струи воды

из которого в течение долгих минут, казавшихся  вечностью,  впивались  в  их

черепа подобно железным гарпунам.

   Этот вид наказания стал применяться  на  плантации  Блэкаддеров  особенно

часто с тех пор, как там начал распоряжаться Блонт.

   ...Мистер Снивели подозвал к себе нескольких крепких негров и передал  им

приказ  молодого  господина.  Те  выказали  полнейшую  готовность  выполнить

требуемую экзекуцию, так как дело шло о Голубом Дике.

   Молодой мулат не пользовался  симпатией  у  обитателей  плантации.  Негры

смотрели на него косо, считая, что он добивается  власти  над  ними.  А  все

оттого, что кожа у парня была светлой, а сам он казался гордецом,  поскольку

близко с неграми не сходился и относился к ним с высокомерным презрением.

   Сам Голубой Дик подвергался этому наказанию впервые, но нередко  подводил

под него товарищей, обвиняя их в непокорности, хотя сам  чаще  других  бывал

виноват в непослушании. Правда, старый  Блэкаддер  многое  прощал  ему,  что

способствовало заносчивости мулата.

   Это предпочтение, отдаваемое Голубому Дику,  такому  же  невольнику,  как

они, очень возмущало негров.

   Не скрывая радости по поводу того, что наконец-то гордец будет  поставлен

на одну доску с ними, рабы, которым Снивели приказал вести мулата, подошли к

нему.

   Двое подхватили Голубого Дика за плечи,  двое  -  за  ноги  и  понесли  к

насосу. Они положили парня в  корыто  и  так  крепко  привязали  к  железным

перекладинам, что тот не мог даже шевельнуться.

   Голова Голубого Дика оказалась как раз под отверстием насоса. И, конечно,

рабы постарались, чтобы он не мог ее никуда повернуть; при малейшем движении

мулата задушили бы сжимавшие шею ремни.

   - Хорошо! - крикнул молодой Блэкаддер. - Теперь можете оставить его. - И,

обратившись к огромному негру, ожидавшему  его  приказа  у  стержня  насоса,

добавил:

   - Валяй, Бланко! Выдай ему двойную порцию! Не жалей воды!

   Бланко, похожий скорее на хищного зверя, чем на человека,  несколько  раз

уже подвергался наказанию под насосом. Оскалив зубы в  злорадной  усмешке  и

зная,  что  сейчас  придется  вытерпеть  ненавистному  мулату,  он  поспешил

привести насос в действие.

   Вода полилась сильной широкой струей на череп мулата, прямо на темя,  что

было особенно мучительно... А в это  время  негры,  покатываясь  от  хохота,

изощрялись в злых и грубых остротах.

   Голубому Дику было не столько больно  от  насмешек  и  самого  наказания,

сколько от того, что он  заметил  среди  зрителей  Сильвию,  очевидно,  тоже

наслаждавшуюся его позором и страданиями.

   Слух о том, что мулат подвергнут наказанию, дошел  до  негров,  и  вскоре

вокруг места экзекуции собралась большая толпа. Никто не жалел  мулата;  все

хохотали и осыпали несчастного насмешками, со зверской жестокостью  упиваясь

его мучениями.

   Наблюдали все это даже обитатели господского дома, среди которых особенно

выделялась Клара Блэкаддер,  сестра  Блонта,  девушка  лет  двадцати,  очень

миловидная, нежная и изящная.

   Стоя на балконе, она глядела на пытки  невольника  с  таким  убийственным

равнодушием, словно присутствовала на представлении  какой-нибудь  банальной

комедии, сюжет которой ей давно известен.

   А вот брат  красавицы  был  далеко  не  бесстрастным:  на  лице  молодого

человека  отразилась  столь  жестокая  радость  и  злобное  торжество,   что

посторонний наблюдатель ужаснулся бы, взглянув на него.

   И  в  самом  деле,  страшно  было  смотреть   на   этого   юношу   и   на

ровесника-невольника, из которых первый торжествовал  победу  деспотизма,  а

второй терпел двойную пытку - физическую и моральную.

   Тот же наблюдатель сразу  подметил  бы  странное  сходство  двух  молодых

людей, несмотря на огромную разницу в их положении.

   Если бы не смуглая кожа и курчавые волосы мулата, он  мог  бы  показаться

двойником Блонта Блэкаддера, до такой степени они были похожи.

   Впрочем, в данную минуту это сходство не так бросалось в глаза:  страшная

пытка изменила лицо мулата до неузнаваемости.

   Сквозь сильную струю воды, беспрерывным потоком падавшую на  истязаемого,

зрители ясно могли различить его неподвижный  взгляд,  устремленный  на  эту

бездушную толпу, наслаждавшуюся его страданиями и  позором,  его  посиневшие

губы, особенно резко искривившиеся, когда он заметил в толпе Сильвию.

   Голубой Дик собрал все свои силы и не только не просил о пощаде, но  даже

не издал ни единого звука, несмотря на то что испытываемые им  страдания  от

бившей в темя воды были выше человеческих сил.

   Лишь тело раба  судорожно  извивалось,  и  он  рисковал  быть  задушенным

накинутой на шею ременной петлей.

   Наконец один из присутствовавших негров, не раз на самом себе  испытавший

то, чему подвергался теперь несчастный мулат, не  выдержал  и  крикнул,  что

пора бы прекратить пытку. Остальные замахали  на  него  руками,  но  Снивели

воспользовался этим. Приказав Бланке остановиться, он спросил Блонта:

   - Не довольно ли на этот раз, мастер?

   - Нет еще, нет, черт вас возьми! - злобно  закричал  молодой  человек,  к

счастью, не слышавший замечания негра, иначе он приказал бы и  его  положить

под насос.

   - Однако, мастер...

   - Прошу вас не рассуждать! Я  сказал,  что  он  должен  получить  двойную

порцию, следовательно, не может быть никаких возражений!

   Среди рабов поднялся слабый ропот, который должен был напомнить  молодому

Блэкаддеру если не о самоуважении, то хоть о жалости. Но такая  реакция  еще

больше вывела из себя молодого господина, и он прикрикнул на них:

   - Молчать,  дурачье!  Разве  вы  забыли,  что  этот  негодяй  никогда  не

заступался за вас? Ну, да ладно, довольно на этот раз, - вдруг прибавил  он,

стараясь овладеть собой. - Но предупреждаю, что при первом же неповиновении,

при малейшей строптивости я прикажу обливать его  водой  до  тех  пор,  пока

череп не продырявится, как сито!

   Произнеся все это дрожащим от злобы и ненависти голосом, молодой  человек

повернулся на каблуках и, улыбнувшись Сильвии,  прошел  прямо  на  балкон  к

сестре.

   Снивели приказал развязать несчастного  мулата.  Тот  закрыл  глаза,  как

только ушел его мучитель, и остался лежать неподвижно,  что,  впрочем,  было

неудивительно после перенесенной пытки.

   Весь посиневший, еле дышащий, раб  казался  умирающим.  Снивели  приказал

отнести его в ближайший сарай и осторожно положить там на солому.

   Зрители разошлись. Каждый вернулся к своему делу. Подобные зрелища должны

были всем служить уроком на будущее, поэтому негров на них всегда  отпускали

охотно.

   Блонт Блэкаддер  еще  грозил  мулату  при  первом  удобном  случае  снова

положить под насос. Но такой случай больше не представился. На  третий  день

после описанного Голубой Дик исчез с плантации.  Товарищи,  носившие  ему  в

сарай хлеб и воду, говорили, что он пролежал без  движения  двадцать  четыре

часа, не прикасаясь к еде и не произнося ни слова.

   Мулат исчез бесследно. Через некоторое время после  того,  как  о  побеге

стало  известно,  в  углу  двора  нашли  труп  Сильвии.  Маленькая   головка

красавицы-квартеронки была рассечена пополам.  Возле  трупа  валялся  острый

топор, очевидно, орудие убийства.

   Из всех обитателей плантации не было человека, который  хотя  бы  на  миг

усомнился, что убийца -  Голубой  Дик.  Все  хорошо  знали  о  привязанности

молодого мулата к Сильвии, все видели, в каком отчаянии он был,  узнав,  что

его соперник - молодой господин; ни для кого не оставалась  тайной  причина,

побудившая Блонта Блэкаддера подвергнуть Голубого Дика такой страшной пытке.

   Поэтому преступление мулата никого не удивило. Один из  негров,  особенно

хорошо знавший его характер, при виде трупа Сильвии невольно воскликнул:

   - Дай Бог, чтобы месть Дика на этом закончилась!

   Самые тщательные поиски следов беглеца не привели ни к чему, несмотря  на

то что  в  поисках  принимали  деятельное  участие  все  владельцы  соседних

плантаций и колоний. Даже ищейки, эти страшные, кровожадные собаки,  которых

плантаторы держат специально для охоты за  беглыми  невольниками,  и  те  не

могли напасть на след мулата. Это казалось особенно невероятным, слишком  уж

тонкое чутье у таких собак.

   Голубой Дик как сквозь землю провалился...

 

     Проснувшись в  пять  часов утра в  своей московской квартире,  Фаддей

Кириллович почувствовал раздражение.  Непотушенный свет горел в комнате, и

где-то визжали толстые крысы.

     Сон  больше  не  придет.  Фаддей  Кириллович одел  жилетку и  уселся,

раскачивая очумелый мозг.  Он лег в час,  еле добравшись до постели,  и не

вовремя проснулся.

     - Ну-с,  Фаддей Кириллович,  нажмем снова, - сказал он самому себе, -

микробы усталости могут успокоиться: я им пощады все равно не дам!

     Он воткнул перо в чернильницу,  вытянул дохлую муху и рассмеялся: это

же, понимаете, мухоловка! И у меня все так, желтые граждане, - перо тычет,

а  не  скользит,  чернила  -  вода,  бумага  -  рогожа!  Это  удивительно,

господа!..

     Фаддей Кириллович всегда представлял свою комнату, населенную немыми,

но  внимательными собеседниками.  Мало  того,  он  тихие вещи  безрассудно

принимал за живые существа, и притом похожие на самого себя.

     Раз,  мрачно утомившись,  он обмакнул в чернила перо,  положил его на

недописанный лист бумаги и сказал: заканчивай, заноза! А сам лег спать.

     Одиночество,   заглушенность  души,   сырость  и   полутьма  квартиры

превратили  Фаддея  Кирилловича  в   пожилого  нерачительного  субъекта  с

житейски неразвитым мозгом.

     Работал Фаддей Кириллович всегда бормоча,  вслух  перебирая возможные

варианты стиля и содержания излагаемого.

     Крысы утихли, потому что Фаддей Кириллович действительно забормотал:

     - Поспешим,  Фаддей!  Поспешим,  сатана души моей!.. Несомненно одно,

что... что как только почва даст вместо сорока пятьсот пудов на десятину и

что... если железо начнет размножаться, то... эти, как их, женщины и ихние

мужья  сразу  возьмут и  нарожают столько людей,  что  не  хватит опять ни

хлеба,  ни  железа  и  настанет  бедность...  Довольно бормотать,  ты  мне

мешаешь, дурак!..

     Выругав  этак  себя,  Фаддей  Кириллович  притих  и  усердно  занялся

работой, выводя аккуратные значки, как на уроке чистописания.

     Москва  проснулась  и  завизжала  трамваями.  Изредка  вольтовы  дуги

озаряли туман, потому что токособиратели иногда отскакивали от провода.

     - Идиоты!  -  не  выдержал Фаддей Кириллович.  -  До сих пор не могут

поставить рациональных токособирателей:  жгут  провод,  тратят  энергию  и

нервируют прохожих!..

     Когда окончательно рассеялся туман и засиял неожиданный торжественный

день,  Фаддей Кириллович протер заслезившиеся глаза  и  начал  в  злостном

исступлении драть ногтями поясницу:

     - Какая-то  стерва  вторые сутки  грызет!  Только успокоишься,  а  уж

какая-нибудь болячка появится! И вечно трудно человеку!..

     В  это  время  к  Фаддею  Кирилловичу постучали:  Мокрида  Захаровна,

старушка, принесла Попову завтрак и пришла убирать комнату.

     - Ну,  как,  Захаровна?  Ничего там не  случилось?  Люди не  вымерли?

Светопреставление не началось еще? Погляди, спина у меня назади?..

     - И что ты,  батюшка, Фаддей Кириллович, говоришь? Опомнись, батюшка,

- такого не бывает!  Сидит-сидит, учится-учится - переучится, - и начинает

ум за разуменье заходить! Поешь, голубчик, отдохни, ан и сердце отойдет, и

дума утихнет...

     - Да,  Захаровна, да, Мокрида! Да, да, да! И трижды кряду - да! И еще

раз  -  да!..  Ну,  давай  твою  вкусную еду.  Будем  разводить гнилостные

бактерии в  двенадцатиперстной кишке,  пускай живут  в  тесноте!..  А  ты,

старушка,  ступай!  Мне некогда,  за  кастрюлями придешь вечером,  тогда и

комнату уберешь. Вечером я уеду.

     - Ох,  батюшка, Фаддей Кириллович, дюже ты чуден да привередлив стал,

замучил старуху!.. Когда ожидать-то вас?

     - Не жди, ступай, считай меня усопшим!

     Спешно поев,  Фаддей  Кириллович  закурил  и вдруг вскочил,  - живой,

стремительный  и  веселый.  -  Ага,  вот  где  ты   пряталось,   сучество,

скотоложество  и супрематия!  Вылазь,  божья куколка!  Дыши,  мое чучелко!

Живи,  моя  дочка!  Танцуй,  Фаддей,  крутись,  Гаврила,  колесо   налево,

оттормаживай историю!  Эх,  моя молодость!  Да здравствуют дети, невесты и

влажные красные жадные губы!  Долой Мальтуса и госпланы  деторождения!  Да

здравствует геометрическая и гомерическая прогрессия жизни!..

     Тут Фаддей Кириллович остановился и сказал:

     - Пожилой  субъект  ты,   Фаддей,   а  дурак!  Еле  догадался,  а  уж

благодетельствовать собираешься,  самолюбивая  сволочь!  Садись  к  столу,

сгною тебя работой, паршивый выродок!

     Усевшись,  Фаддей Кириллович, однако, почувствовал страшную пустоту в

мозгу,  будто там  ливни работы смыли всю  плодоносную почву и  нечем было

питаться зелени его творчества.

     Тогда он начал писать частное письмо:

 

     "Профессору Штауферу, Вена.

 

     Знаменитый коллега!  Вы уже,  без сомнения,  забыли меня, который был

Вашим учеником двадцать один год тому назад. Помните ли Вы звонкую майскую

венскую ночь, когда в самом чутком воздухе была жажда научного творчества,

когда мир открывался перед нами,  как молодость и загадка! Помните, мы шли

вчетвером по  Националштрассе -  Вы,  два венца и  я,  русский,  рыжеватый

любопытствующий  молодой  человек!  Помните,  Вы  сказали,  что  жизнь,  в

физиологическом смысле,  наиболее общий признак всей  прощупываемой наукой

вселенной.  Я,  по  молодости,  попросил разъяснений.  Вы охотно ответили:

атом,  как  известно,  колония  электронов,  а  электрон  есть  не  только

физическая категория,  но также и биологическая - электрон суть микроб, то

есть живое тело,  и  пусть целая пучина отделяет его от  такого животного,

как человек:  принципиально это одно и то же!  Я не забыл Ваших слов. Да и

Вы не забыли:  я читал Ваш труд,  вышедший в этом году в Берлине, "Система

Менделеева как  биологические категории альфа-существ".  В  этом блестящем

труде Вы впервые,  осторожно,  истинно научно,  но уверенно доказали,  что

электроны подарены жизнью,  что они движутся, живут и размножаются, что их

изучение  отныне   изъемлется  из   физики   и   передается  биологической

дисциплине.  Коллега и  учитель!  Я  не  спал три ночи после чтения Вашего

труда!  У Вас есть в книге фраза:  "Дело техников теперь разводить железо,

золото и уголь,  как скотоводы разводят свиней". Я не знаю, освоена ли кем

эта мысль так,  как она освоена мной!  Позвольте же,  коллега, попросить у

Вас  разрешения  посвятить  Вашему  имени  свой  скромный  труд,   всецело

основанный  на  Ваших  блестящих  теоретических  изысканиях  и  гениальных

экспериментах.

 

                                                         Д-р Фаддей Попов,

                                                            Москва, СССР".

 

 

     Запечатав  в  конверт  письмо  и  рукопись  под  несколько  ненаучным

названием "Сокрушитель адова  дна",  Фаддей  Кириллович спешно  утрамбовал

чемодан книжками и отрывками рукописей,  схематически бессознательно надел

пальто и вышел на улицу.

     В  городе сиял электричеством ранний вечер.  Круто замешанные людьми,

веселые  улицы   дышали  озабоченностью,   трудным  напряжением,   сложной

культурой и скрытым легкомыслием.

     Фаддей  Кириллович влез  в  таксомотор и  объявил  шоферу  маршрут на

далекий вокзал.

     На вокзале Фаддей Кириллович купил билет до станции Ржавск.  А  утром

он уже был на месте своего стремления.

     От  вокзала до  города  Ржавска было  три  версты.  Фаддей Кириллович

прошел их пешком:  он любил русскую мертвую созерцательную природу,  любил

месяц октябрь, когда все неопределенно и странно, как в сочельник накануне

всемирной геологической катастрофы.

     Идя уже  по улицам Ржавска,  Фаддей Кириллович читал странные надписи

на заборах и воротах, исполненные по трафарету: "Тара", "брутто", "Ю. З.",

"болен",  "на дорогу собств.",  "тормоз не действ.".  Оказывается, городок

строился железнодорожниками из материалов, принесенных с работы.

     Наконец Фаддей  Кириллович увидел  надпись "Новый  Афон".  Сначала он

подумал,  что это кусок обшивки классного вагона,  потом увидел вырезанный

из  бумаги  и  наклеенный на  окне  чайник,  заурядную личность в  армяке,

босиком вышедшую на двор по ясной нужде, и догадался, что это гостиница.

     - Свободные номера есть? - спросил босого человека Фаддей Кириллович.

     - В наличности, гражданин, в полной чистоплотности, в уюте и тепле!

     - Цена?

     - Рублик, рубль двадцать и пятьдесят копеек!

     - Давай за полтинник!

     - Пожалуйте наверх!

     Проходя,  Фаддей Кириллович заметил на  том  столе,  где дежурил этот

человек, книжку "Парь пар в мае - будешь с урожаем".

     "Народ движется, - подумал Попов, - Петрушка у Гоголя Часослов читал,

и то из любопытства, а не впрок".

 

 

                                  * * *

 

     В полдень Фаддей Кириллович пошел в окружной исполком.  Он попросил у

председателя свидания, причем переговорить желательно вдвоем.

     Председатель  его  тотчас  же  принял.  Это  был  молодой  слесарь  -

обыкновенное лицо,  любознательные глаза,  острая жажда  организации всего

уездного человечества,  за  что  ему  слегка попадало от  облисполкома.  У

председателя были замечательные руки -  маленькие,  несмотря на его бывшую

профессию,   с   длинными  умными   пальцами,   постоянно  шевелящимися  в

нетерпении,  тревоге и нервном зуде.  Лицом он был спокоен всегда, но руки

его отвечали на все внешние впечатления.

     Узнав, что с ним желает говорить доктор физических наук, он удивился,

потом  обрадовался и  велел  секретарю сейчас же  открыть дверь,  досрочно

выпроводив  завземотделом,   пришедшего  с   докладом  о  посеве  какой-то

клещевины.

     Фаддей  Кириллович показал  председателю бумаги  научных институтов и

секций Госплана,  рекомендующих его как научного работника,  и приступил к

делу:

     - Мое  дело просто и  не  нуждается в  доказательствах.  Моя  просьба

обоснована и  убедительна и  не  может быть отвергнута.  Пять лет  назад в

вашем  округе производились большие изыскания на  магнитную железную руду.

Вам это известно.  Она обнаружена на средней глубине двести метров. Руду с

такой глубины добывать пока экономически не выгодно. Она поэтому оставлена

в  покое.  Я  приехал сюда  произвести некоторые опыты.  Мне  не  нужно ни

сотрудников,  ни денег.  Я только ставлю вас в известность и прошу отвести

мне двадцать десятин земли - можно и неудобной. Район я еще не выбрал - об

этом после,  когда я вернусь из поездки по округу. Далее - чтобы вы знали,

что я  приехал сюда не шутить,  я скажу вам:  работы мои имеют целью,  так

сказать, подкормить руду - для того, чтобы она разжирела и сама выперла на

дневную поверхность земли,  где  мы  ее  можем  схватить голыми руками.  В

исходе опытов я  уверен,  но  пока прошу молчать.  Через три дня я  выберу

район и вернусь к вам. Вы поняли меня и согласны мне помочь?

     - Понял совершенно. Держите руку, работайте - мы вам помощники!

     В  тот же день Фаддей Кириллович на подводе выехал в поле -  отыскать

условную высотную отметку экспедиции академика Лазарева,  в районе которой

магнитный железняк высовывает язык  и  лежит  на  глубине  ста  семидесяти

метров.  На  вторые  сутки  Попов  нашел  на  бровке глухого дикого оврага

чугунный столб с условной краткой надписью:  "Э.  М.  А.  38, 24, 168, 46,

22".

 

 

                                  * * *

 

     Через  неделю Фаддей Кириллович прибыл на  это  место  с  землемером,

который  должен  отмежевать  участок  в   двадцать  десятин,   и  Михаилом

Кирпичниковым.

     Кирпичникова    рекомендовал    Фаддею    Кирилловичу    председатель

окрисполкома как совершенно идеологически выдержанного человека,  а  Попов

увидел, что без помощника ему не обойтись.

     Через три дня Попов и Кирпичников привезли из деревни Тыновки,  что в

десяти верстах, разобранную хатку и собрали ее на новом месте.

     - Сколько мы здесь проживем, Фаддей Кириллович? - спросил Кирпичников

Попова.

     - Не менее пяти лет, дорогой друг, а скорее - лет десять. Это тебя не

касается.  Вообще не  спрашивай меня,  можешь каждое воскресенье уходить и

радоваться в своем клубе...

     И  пошли беспримерные дни.  Кирпичников работал по двенадцати часов в

сутки:  покончив дела со  сборкой дома,  он начал рыть шахту на дне балки.

Попов работал не меньше его и  умело владел топором и  лопатой,  даром что

доктор физических наук.  Так,  в глубине равнинной глухой страны, где жили

пахари -  потомки смелых бродяг земного шара, трудились два человека: один

для ясной и точной цели,  другой в поисках пропитания, постепенно стараясь

узнать от  ученого то,  чего сам  искал,  -  как случайную нечаянную жизнь

человека превратить в вечное господство над чудом вселенной.

     Попов молчал постоянно.  Иногда он  уходил на  целый день  в  грязные

ноябрьские поля.  Раз Кирпичников слышал вдали его голос - живой, поющий и

полный веселой энергии. Но возвратился Попов мрачный.

     В начале декабря Попов послал Кирпичникова в областной город - купить

по  списку  книг  и  всяких  электрических  принадлежностей,   приборов  и

инструментов.

     Через  неделю  Кирпичников возвратился,  и  Фаддей  Кириллович  начал

делать какой-то небольшой сложный прибор.

     Один  только раз,  поздно ночью,  когда Кирпичников доливал керосин в

лампу, Попов обратился к нему:

     - Слушай, мне скучно, Кирпичников! Скажи-ка мне, кто ты такой, есть у

тебя  невеста,   цель  жизни,  тоска,  что-нибудь  такое?  Или  ты  только

антропоид?

     Кирпичников сдержался:

     - Нет,  Фаддей Кириллович!  Ничего у  меня нет,  а  хочу понять дело,

которое делаете вы,  но вы не говорите: это зря, я бы еще лучше работал. Я

пойму, Фаддей Кириллович, честное слово!

     - Оставь,  оставь,  ничего ты не поймешь! Ну, довольно, наговорились,

ложись спать, а я посижу еще...

 

 

                                  * * *

 

     Фаддей Кириллович отправился в  свою очередную прогулку -  теперь уже

по  замерзающим недышащим  полям.  Кирпичников тесал  на  дворе  сруб  для

укрепления шахты и вошел в хату за спичкой - закурить.

     Подойдя к столу,  он прочитал несколько слов из того, что писал Попов

ночью,  и,  не зажегши спички,  потерял все окружающее и  забыл свое имя и

существование.

     "Коллега и  учитель!  К 8-й главе той рукописи,  которую я Вам выслал

для просмотра, необходимо сделать добавление:

     "Из  всего  сказанного о  природе  эфира  следует  сделать неизбежные

выводы.  -  Если электрон есть микроб,  то есть биологический феномен,  то

эфир (то, что я назвал выше "генеральным телом") есть кладбище электронов.

Эфир есть механическая масса умерщвленных или  умерших электронов.  Эфир -

это крошево трупов микробов - электронов. С другой стороны, эфир не только

кладбище электронов,  но также матерь их жизни,  так как мертвые электроны

служат единственной пищей  электронам живым.  Электроны едят  трупы  своих

предков.

     Несовпадение  длительности  жизни   электрона   и   человека   делает

необычайно   трудным   наблюдение  за   жизнью   этих,   пользуясь   Вашей

терминологией,   альфа-существ.  Именно,  время  жизни  электронов  должно

исчисляться цифрой пятьдесят -  сто тысяч земных лет,  то есть значительно

продолжительней жизни человека.  Между тем число физиологических процессов

в теле электрона,  как у более примитивного существа,  значительно меньше,

чем  у  человека  -   высокоорганизованного  тела.  Следовательно,  каждый

физиологический процесс в  организме электрона протекает с такой ужасающей

медленностью, что устраняет возможность непосредственного наблюдения этого

процесса даже  в  самый чувствительный прибор.  Это  обстоятельство делает

природу в глазах человека мертвой.  Это страшное разнообразие времен жизни

для  различных  категорий существ  суть  причина  трагедии  природы.  Одно

существо век  чувствует как целую эру,  другое -  как миг.  Это "множество

времен" -  самая толстая и несокрушимая стена меж живыми, которую с трудом

начинает разрушать тяжелая артиллерия человеческой науки. Наука объективно

играет роль морального фактора:  трагедию жизни она  превращает в  лирику,

потому  что  сближает  в  братстве  принципиального единства  жизни  такие

существа, как человек и электрон.

     Но  все же можно ускорить жизнь электрона,  если смягчить те явления,

которые  обусловили  длительность его  жизни.  Необходимо  предварительное

разъяснение.   Эфир,   как   установлено  наукой,   необычайно   инертная,

нереагирующая,   лишенная   основных   свойств   материи,   сфера.   Такая

неощутимость и  экспериментальная непознаваемость эфира  объясняется  тем,

что "подобное познается подобным", а нет большего неподобия, чем человек и

залежи трупов электронов,  то есть эфир.  Может быть,  именно поэтому эфир

"лишен" свойств материи, ибо между человеком и живым микробом - электроном

- с  одной стороны,  и  эфиром -  с другой,  есть принципиальное различие.

Первые - живы, второй - мертв. Я хочу сказать, что "непознаваемость" эфира

скорее психологическая, чем физическая задача.

     Эфир,   на   правах  "кладбища",   не   обладает  никакой  внутренней

активностью. Поэтому те существа (микробы-электроны), которые им питаются,

обречены  на  вечный  голод.  Питание  их  обеспечивается подгонкой свежих

эфирных  масс  за   счет  посторонних  случайных  сил.   В   этом  причина

замедленности жизни  электронов.  Интенсивная жизнь  для  них  невозможна:

слишком  замедлен приток  питательных веществ.  Это  и  вызвало замедление

физиологических процессов в телах электронов.

     Очевидно,  ускорение  подачи  питания  должно  увеличить  темп  жизни

электронов и вызвать их усиленное размножение.  Существующая замедленность

физиологических  актов  легко  превратится,   при  благоприятных  условиях

питания, в бешеный темп, ибо электрон - существо примитивно организованное

и биологические реформы в нем чрезвычайно легки.

     Следовательно,  одно  изменение условий питания должно  вызвать такую

интенсивность  всех  жизненных  отправлений  электрона  (в   том  числе  и

размножение),  что  жизнь этих существ станет легко наблюдаемой.  Конечно,

такая интенсивность жизни будет идти за  счет сокращения продолжительности

жизни электрона.

     Вся загадка в том,  чтобы уменьшить разницу во времени жизни человека

и  электрона.  Тогда электрон начнет продуцировать с такой силой,  что его

сможет эксплуатировать человек.

     Но  как  вызвать свободный и  усиленный приток  питательного эфира  к

электронам? Как технически создать эфирный тракт - дорогу эфиру?..

     Решение просто - электромагнитное русло..."

     На   этом  рукопись  Попова  обрывалась.   Он  ее  еще  не  закончил.

Кирпичников слова не все понял, но всю сокровенную идею Попова ухватил.

     Фаддей  Кириллович вернулся поздно.  Тотчас же  он  лег  спать,  чего

никогда не  было.  Кирпичников посидел еще немного,  почитал книжку -  "Об

устройстве шахтных колодцев" - и ничего в ней не понял.

     Есть  мысли,  которые  сами  собой  ведут  человека  и  командуют его

головой,  хочет он этого или нет -  все едино. Спать еще не хотелось. Было

душно и тревожно. Попов храпел и стонал во сне.

     Кирпичников вынул из сундучка свой старый дневник - самодельно сшитую

тетрадь, открыл и вчитался: "Март. 20. 9 часов вечера. Мать и дети спят на

полу на старой одежде.  Нечем даже укрыться. У матери оголилась худая нога

- и мне жалко,  стыдно и мучительно.  Захарушке 11 месяцев,  его отняли от

груди и питают одной моченой булкой.  Какая сволочь жизнь!  А может, это я

сволочь,  что  до  сих  пор не  свернул скулу такой подлой жизни?  Зачем я

позволяю ей  так  мучать детей и  мать...  Надо жить для  тех,  кто делает

будущее,  кто  томится сейчас  тяжестью грузных мыслей,  кто  сам  весь  -

будущее,  темп и устремление. Таких мало, они затеряны, таких, может быть,

нет.  Но я для них живу и буду жить,  а не для тех, кто гасит жизнь в себе

чувственной страстью и душу держит на нуле".

     Кирпичников вышел на двор,  ухватил бревно и зашвырнул его в лог, как

палку. Потом заскрипел зубами, застонал, вонзил топор в порог и улыбнулся.

На дворе стояло одно дерево -  лоза. Кирпичников подошел, обнял дерево - и

их закачало обоих ночным ветром.

     В день, когда его должны были убить, Сантьяго Насар поднялся в половине

шестого, чтобы встретить корабль, на котором прибывал  епископ. Ему снилось,

что он шел через лес, под огромными смоквами,  падал теплый мягкий  дождь, и

на миг во сне он почувствовал себя  счастливым, а  просыпаясь, ощутил, что с

ног до  головы загажен птицами. "Ему всегда снились  деревья",- сказала  мне

Пласида  Линеро,  его  мать,  двадцать  семь  лет спустя  вызывая  в  памяти

подробности злосчастного понедельника. "За  неделю до  того ему  приснилось,

что он один летит на самолете из фольги  меж миндальных деревьев, не задевая

за них",- сказала она. У нее была  прочная репутация правдивого  толкователя

чужих  снов, если, конечно, они рассказывались натощак,  но в тех двух  снах

собственного сына  она не угадала рокового предвестья, не заметила она его и

в других снах с деревьями, которые он рассказал ей незадолго до смерти.

     Сантьяго  Насар тоже не усмотрел дурного  знака. Он спал мало и  плохо,

прямо в  одежде, и проснулся с головной  болью и медным привкусом во рту, но

счел это естественными  издержками  вчерашнего  свадебного  гулянья, которое

затянулось за полночь. Более того, многие, встретившиеся ему  на пути с того

момента, как он вышел из дому в шесть часов пять минут, и до того, как часом

позже был зарезан, точно хряк, припоминают,  что выглядел он немного сонным,

однако находился  в хорошем настроении и  всем им как бы невзначай  заметил,

что день прекрасный. Никто, правда, не уверен полностью, что он имел в  виду

погоду. Многие сходятся на том, что утро было сияющее, морской бриз продувал

банановые заросли, но это естественный ход мысли, поскольку дело происходило

в хорошем феврале,  которые в те  времена еще  случались. Однако большинство

твердит в  один голос, что день  был  мрачный, небо  темное и  низкое, густо

пахло затхлой водой,  а в минуту самого  несчастья накрапывал  дождь,  какой

накрапывал в лесу, что привиделся Сантьяго Насару во сне. Я приходил  в себя

после свадебного гулянья  в приюте нашего апостола любви - Марии Алехандрины

Сервантес, и с трудом проснулся, когда  колокола уже били набат,  проснулся,

решив, что трезвонят в честь епископа.

     Сантьяго Насар надел белые льняные некрахмаленые брюки и рубашку, точно

такие  же,  что  были на  нем накануне -  на свадьбе.  Это была его парадная

одежда. Если  бы не  ожидавшийся епископ,  он бы надел костюм  цвета хаки  и

сапоги для  верховой езды,  в чем  отправлялся каждый  понедельник  в Дивино

Ростро,  животноводческую  ферму,  которую  унаследовал от  отца,  и  теперь

управлял ею очень толково, хотя и без особых доходов. Собираясь на пастбище,

он цеплял к поясу "магнум-357", стальные пули которого, по его словам, могли

перебить хребет лошади. В пору охоты на куропаток он брал с собой прицельное

оружие.  В шкафу  у  него  хранились  "манлихер-шенауэр-30.06",  голландский

"магнум-ЗОО",  двуствольный  "хорнет-22"   с   телескопическим   прицелом  и

"винчестер". Он, как и его отец, всегда спал  с  оружием под подушкой, но  в

тот день перед выходом из  дому он  вынул из револьвера патроны, а револьвер

положил  в тумбочку  у  кровати.  "Он никогда  не оставлял его заряженным",-

сказала мне  его мать.  Я это знал и еще знал, что оружие  он держал в одном

месте, а патроны - в другом, отдельно,  так, чтобы никто, даже случайно,  не

поддался  искушению пальнуть  в  доме. Эту мудрую привычку  привил ему  отец

после того, как однажды  утром служанка вытряхивала  подушку из наволочки  и

револьвер, упав на пол, выстрелил: пуля пробила шкаф, прошла стену, с боевым

свистом пронеслась через столовую соседского дома и обратила в гипсовый прах

статую святого в  человеческий  рост, стоявшую  в главном  алтаре  церкви на

другом конце площади. Сантьяго Насару, тогда совсем еще ребенку, злополучный

урок запомнился навсегда.

     Последнее,  что  осталось  в  памяти у  его матери,- как он промелькнул

через ее спальню. Он разбудил  ее, когда в  потемках ванной комнаты на ощупь

искал  в аптечке аспирин, она зажгла свет и увидела его в дверях со стаканом

воды  в  руке: таким ей  суждено  было  запомнить  его навсегда. Именно  тут

Сантьяго Насар и рассказал ей свой сон, но она не придала значения деревьям.

     - Птицы во сне - всегда к здоровью,- сказала она.

     Она смотрела на него из гамака, лежа в той самой позе, в какой  я нашел

ее, сраженную  догорающей  страстью, когда вернулся  в  этот  всеми  забытый

городок  и  попытался  сложить из  разрозненных  осколков  разбитое  зеркало

памяти. Она едва различала  очертания  предметов  даже  при свете  дня, и на

висках  у нее лежали  целебные листья от головной боли, которую  оставил  ей

сын, в  тот последний раз  пройдя  через  ее  спальню.  Лежа  на  боку,  она

схватилась  за  веревки  гамака  в  изголовье  и  старалась подняться,  а  в

полумраке  стоял  запах крестильной  купели, который поразил меня  еще  в то

утро, в утро преступления.

     Когда я появился в дверном проеме, ей снова на миг  почудился  Сантьяго

Насар. "Вот тут он  и стоял,- сказала она.-  В белом некрахмаленом костюме -

кожа у него была такая нежная, что не выносила шуршания крахмала". Она долго

сидела  в  гамаке,  пережевывала  зернышки  кардамона,  пока  у  нее  прошло

ощущение,  будто  сын  вернулся.  Тогда  она вздохнула: "В нем  была вся моя

жизнь".

     И я увидел его. Только что,  в последнюю неделю января,  ему исполнился

двадцать  один год, он  был стройным и  белокожим,  с  вьющимися  волосами и

такими  же арабскими веками,  как у отца. Единственный сын супружеской четы,

вступившей в брак по расчету и ни на миг не познавшей счастья, однако сам он

выглядел  счастливым  и при отце, который  умер внезапно  три года  назад, и

оставшись вдвоем с матерью, выглядел счастливым до того самого понедельника,

до  своего смертного  часа. От матери  он  унаследовал инстинкт. А у отца  с

самого  детства  обучился владению  огнестрельным оружием, любви к лошадям и

выучке ловчей птицы; у него же  он научился  и здравому  искусству  сочетать

храбрость с осторожностью. Между собой отец с сыном  говорили по-арабски, но

не в присутствии Пласиды Линеро, чтобы она не чувствовала себя обделенной. В

городке  их   никогда   не   видели  с  оружием,  и  только  один   раз,  на

благотворительный  базар, принесли они  своих обученных соколов  - показать,

что  такое соколиная охота. Из-за  смерти отца  ему пришлось, окончив школу,

заняться принадлежащей  семье фермой. Сантьяго Насар по натуре был веселым и

миролюбивым человеком с легким характером.

     В  то  утро,  когда его  собирались убить, мать,  увидев  на  нем белый

костюм,  подумала,  что  он  перепутал  день.  "Я  напомнила  ему,  что  был

понедельник",- сказала  она мне. Но он объяснил,  что праздничный наряд - на

тот  случай, если посчастливится  поцеловать  епископский перстень.  Она  не

выказала никакого интереса.

     -Да он и с корабля  не  сойдет,- сказала она.- Благословит издали,  для

проформы, как всегда, и уплывет своей дорогой. Он этот город ненавидит.

     Сантьяго  Насар  знал, что  это  правда,  но торжественность  церковных

обрядов завораживала его так, что он не мог устоять. "Это как кино",- сказал

он мне однажды. Его мать во всем этом деле с епископом волновало только одно

- чтобы  сын  не  промок  под  дождем, ночью сквозь сон  она слышала, как он

чихал. Она посоветовала  ему  взять  зонт,  но он только махнул ей рукой  на

прощанье и вышел из комнаты. Она видела его в последний раз.

     Виктория  Гусман,  кухарка, совершенно уверена, что в тот день никакого

дождя не  было, как не было его весь февраль. "Наоборот,- сказала она, когда

я пришел  к ней незадолго до ее смерти.- По утрам солнце пекло жарче,  чем в

августе". Она  разделывала к обеду трех  кроликов, вокруг ждали, жадно дыша,

псы, и тут Сантьяго Насар вошел в кухню. "Лицо  по  утрам у него всегда было

будто ночь не спавши",- вспоминала безо всякой к нему любви Виктория Гусман.

Дивина Флор, ее дочь,  едва начавшая созревать, подала Сантьяго Насару пиалу

с круто  заваренным  кофе,  плеснув  туда тростниковой  водки, как всегда по

понедельникам,- помочь ему одолеть перегрузки минувшей ночи. Огромная кухня,

заполненная  шепотом огня  и  спящими  на насестах  курами,  дышала  тайной.

Сантьяго  Насар  разжевал  еще одну  таблетку  аспирина и стал  пить долгими

глотками кофе; он сидел,  не  сводя глаз с двух женщин, потрошивших у  очага

кроликов, и не спеша думал. Несмотря на  годы, Виктория Гусман  замечательно

сохранилась.  Девочка,  пока еще  дичок,  была  подавлена  готовыми  вот-вот

брызнуть жизненными соками. Когда она подошла убрать пустую  пиалу, Сантьяго

Насар схватил ее за запястье.

     - Самая пора тебя объезжать,- сказал он.

     Виктория Гусман показала ему окровавленный нож.

     - Пусти ее, хозяин,- приказала она серьезно.- Пока я жива, этой воды ты

не напьешься.

     Ее саму, еще девочку, совратил Ибрагим  Насар. Несколько лет он  тайком

любился с ней в стойлах на ферме, а когда страсть прошла, привел прислугой к

себе  в дом. Дивина Флор, ее  дочь от появившегося  позднее мужа,  считалась

предназначенной  для  тайного ложа Сантьяго  Насара, и эта  мысль до времени

томила ее  и не давала  покоя.  "Другого,  как он, не  рождалось  на свет",-

сказала  мне Дивина  Флор,  теперь  толстая  и увядшая,  окруженная  детьми,

появившимися от других привязанностей. "Вылитый отец,- возразила ей Виктория

Гусман.-  Такое  же  дерьмо".  И  снова  не  удержалась  от  удивления   при

воспоминании  о  том,  как  ужаснулся  Сантьяго  Насар,  когда  она  вырвала

внутренности у кролика и швырнула псам еще дымящиеся потроха.

     - Какая ты жестокая,- сказал он ей.- А если б это был человек...

     Виктории Гусман потребовалось почти двадцать лет, чтобы понять, как это

мужчина, привыкший убивать  беззащитных животных, мог вдруг  так ужаснуться.

"Святой  Боже,-  воскликнула  она испуганно,-  да  это  же было откровение!"

Однако в утро  преступления у нее накопилось столько застарелой  злобы,  что

она не остановилась, а продолжала  скармливать псам кроличьи потроха  только

затем, чтобы испортить завтрак  Сантьяго  Насару.  Вот  так все было,  когда

городок проснулся от зычного рева парохода, на котором прибыл епископ.

     Дом Насаров  прежде был двухэтажным складом со стенами из  неструганных

досок и двускатной цинковой крышей, на которой стервятники  вечно  караулили

портовые  отбросы.  Склад  строился  в  те  времена,  когда река была  столь

услужлива,  что многие морские баркасы  и  даже некоторые корабли с глубокой

осадкой добирались через  илистые  заводи  к самым  его дверям. Когда  после

окончания гражданских войн Ибрагим Насар  вместе с последними арабами пришел

в  наш городок, морские корабли из-за перемен в течении реки к складу уже не

подплывали,  и им  перестали  пользоваться. Ибрагим  Насар  купил  склад  по

бросовой цене,  чтобы устроить  в нем лавку  заморских товаров,  да так и не

устроил и, лишь собравшись  жениться,  превратил его в жилой  дом. На первом

этаже он  сделал  залу,  которая  годилась  для чего  угодно,  а  в  глубине

оборудовал  стойла  для четырех лошадей,  туалетные комнаты и  кухню, как на

ферме, с окнами на  порт, через которые в дом входило зловоние портовых вод.

Единственным, что осталось в  зале от  старого,  была  корабельная  винтовая

лестница, уцелевшая, должно быть, от  какого-то  кораблекрушения.  На втором

этаже, где раньше  находилась  контора  таможни,  он  сделал две  просторные

спальни  и  пять  закутков  для  многочисленных  детей,  которыми  собирался

обзавестись, там же он пристроил и деревянный  балкон, прямо над миндальными

деревьями  площади;  на  этот  балкон Пласида  Линеро  выходила  мартовскими

вечерами посидеть- утешиться в своем  одиночестве. Старую дверь на фасаде он

оставил  и  пробил  два широких,  украшенных  резьбою  одностворчатых  окна.

Сохранил  он  и  заднюю дверь, только  сделал  ее  повыше, чтобы  можно было

въезжать верхом, приспособил под службы и часть старого  мола. Задней дверью

пользовались чаще  всего  не  только  потому,  что  через  нее удобнее  было

добираться к стойлам и в кухню, но через эту дверь  можно было  сразу, минуя

площадь,  попасть на  улицу,  ведущую  к  новому  порту. Передняя  дверь, за

исключением праздничных дней, всегда оставалась запертой на ключ и на засов.

И тем  не менее  именно  у парадной, а не у задней  двери поджидали Сантьяго

Насара люди, собиравшиеся его  убивать,  и  через  парадную дверь  вышел  он

встречать епископа, несмотря на то, что в порт из-за этого ему пришлось идти

кружным путем.

     Никто  не мог объяснить сразу столько роковых совпадений.  Следователь,

прибывший из Риоачи, должно быть, чувствовал их, хотя и не решился признать,

так  как в материалах дела явно  проступает стремление дать  им рациональное

объяснение. Дверь, выходящая  на  площадь,  несколько  раз  упоминается  под

душещипательным названием "роковая дверь". Единственное  стоящее объяснение,

пожалуй, дала  Пласида  Линеро, которая  привела материнский довод: "Мой сын

никогда  не  выходил  черным  ходом,  если был  в  хорошем костюме".  Правда

показалось слишком простой, и следователь записал ответ на полях,  но в дело

не внес.

     Что касается  Виктории Гусман, то она  без  колебаний заявила:  ни  она

сама,  ни ее  дочь не знали,  что Сантьяго Насара  караулят, чтобы убить. Но

годы шли, и  со временем она признала, что обеим  им все было известно,  уже

когда он зашел на кухню выпить кофе. Чуть позже пяти  им рассказала  об этом

женщина,  просившая Христа  ради молока, она же указала  им причину и место,

где его поджидали.  "Я не  предупредила его,- думала, мол, болтают спьяну",-

сказала Виктория Гусман  мне. Однако Дивина Флор созналась мне, придя потом,

когда  ее  мать  уже  умерла,  что  та  ничего не  сказала  Сантьяго Насару,

поскольку в  глубине души хотела, чтобы  его убили. Она  же, Дивина Флор, не

предупредила потому, что была  тогда запуганной девчонкой, сама за себя не в

ответе,  к тому  же струхнула  порядком,  когда  он  вцепился ей  в запястье

ледяной и будто каменной рукой, точь-в-точь как у покойника.

     Сантьяго Насар широким шагом прошел в полумраке по дому, подстегиваемый

ликующим  ревом епископского парохода. Дивина Флор  забежала  вперед открыть

ему дверь, стараясь не наткнуться в  столовой на клетки со спящими  птицами,

скользя меж плетеной мебелью  и висящими в зале горшками с папоротниками, но

когда  она отодвинула засов  на двери, ей  не  удалось  ускользнуть  от руки

плотоядного ястреба. "Безо всякого - схватил за грудь,-  сказала мне  Дивина

Флор.- Бывало, увидит - вокруг никого, и прижмет в углу, но в тот раз я даже

не испугалась,  как обычно,  а только чувствую,  сейчас заплачу, и все тут".

Она отступила в  сторону,  давая  ему выйти, и в  приоткрытую дверь  увидела

цветущие  миндальные  деревья на  площади,  заснеженные блеском зари. Однако

разглядеть  что-нибудь еще  у  нее  не хватило  мужества.  "Тут  в самый раз

оборвался пароходный гудок,  и заголосили петухи.- сказала она мне.- Они так

галдели, не  верилось, что  их столько в городе,  я решила,  они  приплыли с

епископом на  пароходе". Единственное, что  она смогла  сделать для мужчины,

которому не суждено было принадлежать ей, это - вопреки распоряжению Пласиды

Линеро - не  заложить засов, чтобы в случае чего он мог  войти в эту  дверь.

Кто-то,  оставшийся  неизвестным,  сунул  под  дверь  записку   в  конверте,

предупреждая  Сантьяго  Насара  о  том,  что его  караулят  и  хотят  убить,

раскрывая место,  причину  и  другие важные  подробности  готовящегося дела.

Записка уже лежала на  полу,  когда Сантьяго Насар выходил из дому, но он ее

не увидел, не увидела  ее и Дивина Флор, не  увидел никто, и  обнаружили  ее

лишь много позже, когда преступление уже свершилось.

     Пробило  шесть, фонари  на улицах еще горели. На миндальных  деревьях и

некоторых балконах еще  виднелись  разноцветные свадебные гирлянды, и  можно

было  подумать, что их  повесили только что- в  честь епископа.  Но площадь,

замощенная плиткой до  самой паперти, где соорудили  помост для  музыкантов,

выглядела   свалкой  опорожненных  бутылок,  объедков   и  мусора  -  следов

выставленного городу угощенья. Когда Сантьяго Насар вышел из дому, несколько

человек бежали к порту, подгоняемые ревом пароходного гудка.

     На  площади  была  открыта только  молочная лавка, приютившаяся сбоку у

церкви,  там-то  двое  мужчин и  караулили  Сантьяго  Насара,  чтобы  убить.

Клотильде Армента,  хозяйка молочной, первой увидела его в сиянии зари, и ей

почудилось, будто на нем одежда из алюминия.  "Уже тогда -  ровно призрак".-

сказала она мне. Два  человека, которые собирались его убить, спали  сидя на

стульях  и зажав меж колен  завернутые в газеты  ножи,  и  Клотильде Армента

затаила дыхание, боясь разбудить их.

     Это были близнецы Педро и Пабло Викарио. Им было двадцать  четыре года,

и  они  так походили друг  на  друга,  что не различить. "На вид угрюмые, но

нрава  доброго",- говорилось  в  деле.  Я,  знавший их со  школьной  скамьи,

написал  бы  то  же самое.  Они даже не  успели  снять  шерстяных  свадебных

костюмов, слишком плотных и парадных для  наших  карибских мест, и вид у них

был опустошенный и измученный после долгих часов пьянки, но побриться они не

забыли. Хотя с кануна свадебного гулянья все три дня они пили не переставая,

пьяными  в  то  утро  не  были,  только  ходили  как  во  сне.  После  почти

трехчасового  ожидания  в  лавке  у  Клотильде Арменты  они  соснули  совсем

немного, перед  рассветом,  когда дохнул предутренний ветер,- заснули первый

раз  с  пятницы. И  встрепенулись  с  первым криком  пароходного  гудка,  но

окончательно пробудил  их  инстинкт, когда  оба почувствовали,  что Сантьяго

Насар вышел из дому. Тогда они вцепились в газетные свертки, а Педро Викарио

приподнялся.

     - Ради Господа,- прошептала Клотильде  Армента.-  Погодите  хотя  бы из

уважения к епископу.

     "Меня как Святой Дух надоумил",- часто  повторяла она потом. И вправду,

мысль пришла ей в голову случайно, но действие возымела мгновенное. Близнецы

Викарио вняли ей, и тот, что уже было поднялся, сел на место. Оба проследили

взглядом за  Сантьяго  Насаром, который шел через площадь. "Они смотрели  на

него пожалуй что  с  жалостью",- говорила  Клотильде Армента.  В  тот  самый

момент по площади беспорядочной стайкой пробегали ученицы монастырской школы

в одинаковых сиротских формах.

     Пласида Линеро была права:  епископ не сошел  с  парохода. В порту было

полно народу, не говоря  уж о городских властях и школьниках,  повсюду, куда

ни  глянь,  виднелись корзины  с откормленными  петухами, которых принесли в

подарок епископу,  поскольку  суп из  петушиных гребешков  был  его  любимым

блюдом. На грузовой причал натащили столько дров, что пароходу  пришлось  бы

грузиться часа два, не меньше. Но пароход не остановился. Он показался из-за

поворота  реки, пыхтя, как дракон, и  тотчас же оркестр заиграл гимн в честь

епископа, а петухи в корзинах заорали так,  что переполошили всех петухов  в

городке.