| |
|
 |
фантастическая повесть.
Старому другу - Михаилу Миркесу
1.
Дождь шел уже почти сутки.
Крысиный король сидел в нише старого пеликанского храма и смотрел на
танцующих зомби. Струи дождя секли их поднятые руки, запрокинутые лица,
насквозь промокшие лохмотья одежды. Размеренно раскачиваясь из стороны в
сторону, зомби пели заунывную песню на гортанном, незнакомом крысиному
королю языке. Время от времени кто-то их них подпрыгивал, словно пытаясь
оторваться от земли и улететь в затянутое свинцовыми тучами небо. Мгновение
спустя остальные зомби издавали резкий, протяжный крик и подпрыгивали тоже.
Далее опять следовало заунывное пение и раскачивание.
Рядом с нишей, где сидел крысиный король, остановились два дэва. Один
из них сказал: - Смотри, радуются. Может, разогнать их?
- Брось, - промолвил другой. - Пусть себе веселятся. Дождя не было уже
по крайней мере лет тридцать. Опять же связываться с зомби... Кстати, с чего
ты взял будто они радуются?
- А разве нет? - По-моему, это какой-то обряд. И вообще... Пойдем, есть
дела поважнее.
Они потопали прочь.
Крысиный король задумчиво почесал живот и попытался прикинуть, чем в
такой дождь можно заняться.
Дела в крысином подземном городе обстояли неплохо. Склады ломились от
еды, поскольку несколько последних охот закончились на редкость удачно. А
устроить еще одну было бы неразумно. Не стоит слишком искушать судьбу. Да и
люди... Возможно, еще одна охота окажется последней каплей, переполнившей
чашу их терпения. И кто мешает им, людям, обратиться к дэвам?
Конечно, до подземного города те не доберутся, но несколько облав
обязательно устроят, и кое-кто из его поданных наверняка попадется. Впрочем,
главное даже не это. После облав, о налетах на закрома, склады и хранилища
людей можно забыть по крайней мере на пару месяцев. Так не лучше ли прямо
сейчас сделать небольшой перерыв, не дожидаясь вмешательства дэвов?
Крысиный король хмыкнул и мысленно поставил на планах провести новую
охоту очень жирный крест.
Что дальше? Вернуться в подземный город и заняться семейными делами?
Наверное, так и стоило поступить. Однако...
Ему вдруг вспомнилось, что в последние несколько дней отношения его
супруги Марши и его королевы-матери значительно улучшились. Более того,
прежде чем отправиться на эту прогулку, он увидел, как они что-то оживленно
обсуждают. Скорее всего, придумали очередной план улучшения жизни обитателей
крысиного города.
Бесспорно, польза от этих планов была. Вот только именно сейчас
крысиному королю менее всего хотелось заниматься административными делами.
"Нет, - решил он. - Не мешало бы слегка отдохнуть. Но каким образом?"
Крысиный король придвинулся поближе к закрывавшей выход из ниши водяной
стене и поглубже вдохнул свежий, пропитанный влагой воздух.
Ему пришло в голову, что с неба каждое мгновение падает столько воды,
сколько он не видел за всю жизнь. И это было просто удивительно.
Он снова посмотрел на зомби. Те все еще пели свою заунывную песню. И
кричали. И подпрыгивали. А потом повторяли это нехитрое действо с самого
начала.
Наверное, они поступали совершенно правильно, поскольку такому чуду,
как падающее с неба бессчетное количество воды, невозможно было не
удивляться, нельзя было не радоваться.
Эта мысль крысиному королю тоже понравилась. И он наконец-то решился...
Тем более, что именно сейчас ни один из поданных его видеть не мог. А
значит, можно забыть о приличествующем его сану поведении - хотя бы на
время.
Радостно взвизгнув, крысиный король выпрыгнул из ниши и, мгновенно
пробив закрывавшую ее водяную стену, перенесся в другой мир, пропитанный
влагой, наполненный странным, немного заполошным, слегка истеричным
весельем.
Отчаянно работая лапами, предводитель крыс пронесся мимо танцующих
зомби, прочь от пеликанского храма, дальше, вдоль по улице. Дождь
добросовестно колотил его по спине твердыми водяными кулаками. И это
крысиному королю очень нравилось.
Он остановился, поднял голову, как это делали зомби, и глотнул свежей,
упоительной, льющейся с неба совершенно дармовой воды. Почувствовал
затекающие в нос струйки и несколько раз с удовольствием чихнул.
Как раз в этот момент мимо него прошел мокрый - хоть выжимай - дух
песчаной бури. -
- Это что же делается? Когда это кончится? - ошарашено бормотал он,
разводя руками. - Это откуда?
- От верблюда! - радостно сообщил крысиный король.
- От какого верблюда? - встрепенулся дух песчаной бури. - От
священного? От того, который жует вечную колючку и никак не может ее доесть?
- Ну да, от него самого, - с готовностью подтвердил крысиный король. -
Обладающего треугольными копытами, пасущегося на другой стороне земли,
оставляющего огромные следы, которые с нашей стороны превращаются в барханы.
- Вот как? - злобно сказал дух песчаной бури. - Ну, я ему тоже сделаю
пакость. Как только дождь кончится, а он кончится обязательно, я устрою
ужасную бурю и сравняю все барханы. Все до единого. Вот тогда священный
верблюд заблудится, поскольку не сумеет найти своих следов.
Он еще что-то говорил, выкрикивал какие-то угрозы в адрес священного
верблюда, но крысиный король его больше не слушал. Не хотелось ему на это
тратить время. До него вдруг дошло, что дождь и в самом деле может
кончиться. Прямо сейчас, сию минуту. А он, крысиный король, еще не успел
даже толком побегать по лужам, отпраздновать их возникновение и, конечно,
вволю повеселиться.
Громко шлепая лапами по воде, он бросился прочь, подпрыгивая и с
громким плеском погружаясь в нее по самое брюхо, создавая с помощью брызг на
стенах ближайших домов абстрактные картины, то и дело оглашая весь
неожиданно наполнившийся сыростью мир радостным писком.
Он миновал дом старого Пирафа, собирателя забытых предлогов, украшенный
гербами из странных составляющих. Поддерживателями гербов являлись почему-то
две стрекозы с роскошными золотыми крыльями. Он проскочил мимо дворца
Ага-хана, в данный момент медленно, но неизбежно избавлявшегося от
покрывавшей его стены побелки. Он промчался вдоль длинного, казалось,
состоявшего из одних портиков пристанища усталых душ. А далее следовали дома
мастеров по производству золотых рук, питомник глумливых гарпий,
полуразвалившаяся хижина хранителя традиционной медицины и обязательный для
каждого района города дом терпимости к своему ближнему.
Крысиный король бежал. Ему было хорошо. Так хорошо, что даже захотелось
вновь пуститься во все тяжкие, влипнуть в какое-нибудь приключение, конечно,
не обязательно опасное, но непременно забавное; столкнуться с небольшой
угрозой жизни, сразиться с не очень злобным и не таким уж сильным врагом,
победить его шутя и играючи; может быть, даже кого-то спасти, так,
мимоходом...
Жизнь устроена странным образом. Чаще почему-то исполняются именно
такие желания. И как правило, не совсем так, как хотелось бы тому, у кого
они возникают.
СОБЕСЕДНИКИ:
Главный Гостинник и Мореход из Генуи
Гостинник: Поведай мне, пожалуйста, о всех своих приключениях во время
последнего плавания.
Мореход: Я уже рассказывал тебе о своем кругосветном путешествии, во
время которого попал я в конце концов на Тапробану, где был вынужден сойти
на берег. Там, опасаясь туземцев, укрылся я в лесу; когда же я наконец из
него выбрался, очутился я на широкой равнине, лежащей как раз на экваторе.
Гостинник: Ну, а там что с тобой приключилось?
Мореход: Я неожиданно столкнулся с большим отрядом вооруженных мужчин и
женщин, многие из которых понимали наш язык. Они сейчас же повели меня в
Город Солнца.
Гостинник: Скажи мне, как же устроен этот город и какой в нем образ
правления?
Мореход: На обширной равнине возвышается высокий холм, на котором и
расположена большая часть города; многочисленные же его окраины выходят
далеко за подошву горы, размеры которой таковы, что город имеет в
поперечнике свыше двух миль, а окружность его равна семи. Благодаря тому,
что лежит он по горбу холма, площадь его больше, чем если бы он находился на
равнине. Разделяется город на семь обширных поясов, или кругов, называющихся
по семи планетам. Из одного круга в другой попадают по четырем мощеным
улицам сквозь четверо ворот, обращенных на четыре стороны света. И город
так, право, выстроен, что если бы взят был приступом первый круг, то для
взятия второго понадобилось бы употребить вдвое больше усилий; а для
овладения третьим -- еще того больше. Итак, чтобы захватить каждый
следующий, надо было бы постоянно употреблять вдвое больше усилий и труда.
Таким образом, если бы кто задумал взять этот город приступом, ему пришлось
бы брать его семь раз. Но, по-моему, невозможно взять и первый круг:
настолько широк окружающий его земляной вал и так укреплен он бастионами,
башнями, бомбардами и рвами.
Итак, войдя северными воротами (которые окованы железом и так сделаны,
что могут легко подыматься и опускаться и накрепко запираться благодаря
удивительно ловкому устройству своих выступов, прилаженных для движения в
выемках прочных косяков), увидел я ровное пространство шириною в семьдесят
шагов между первым и вторым рядом стен. Оттуда можно видеть обширные палаты,
соединенные со стеною второго круга так, что они, можно сказать, составляют
как бы одно целое здание. На половине высоты этих палат идут сплошные арки,
на которых находятся галереи для прогулок и которые поддерживаются снизу
прекрасными толстыми столбами, опоясывающими аркады наподобие колоннад или
монастырских переходов. Снизу входы в эти здания имеются лишь с внутренней,
вогнутой стороны стены; в нижние этажи входят прямо с улицы, а в верхние --
по мраморным лестницам, ведущим в подобные же внутренние галереи, а из них
-- в прекрасные верхние покои с окнами как на внутреннюю, так и на наружную
сторону стены и разделенные легкими перегородками. Толщина выпуклой, то есть
внешней, стены -- восемь пядей, вогнутой -- три, а промежуточных -- от одной
до полутора пядей.
Отсюда можно пройти к следующему проходу между стенами, шага на три уже
первого, с которого видна первая стена следующего круга с подобными же
галереями вверху и внизу; а с внутренней стороны идет другая стена,
опоясывающая палаты, с такими же выступами и переходами, опирающимися снизу
на колонны; вверху же, там, где находятся двери в верхние покои, она
расписана великолепною живописью. Таким образом, по подобным же кругам и
через двойные стены, внутри которых находятся палаты с выступающими наружу
галереями на колоннах, доходишь до самого последнего круга, идя все время по
ровному месту; однако же при проходе сквозь двойные ворота (во внешних и
внутренних стенах) приходится подниматься по ступеням, но устроенным так,
что подъем почти не заметен: идешь по ним наискось, и высота лестниц поэтому
едва ощутима. На вершине горы находится открытая и просторная площадь,
посередине которой возвышается храм, воздвигнутый с изумительным искусством.
Гостинник: Продолжай же, продолжай, говори, заклинаю тебя жизнью!
Мореход: Храм прекрасен своей совершенно круглою формой. Он не обнесен
стеками, а покоится на толстых и соразмерных колоннах. Огромный, с
изумительным искусством воздвигнутый купол храма завершается посередине, или
в зените, малым куполом с отверстием над самым алтарем. Этот единственный
алтарь находится в центре храма и обнесен колоннами. Храм имеет в окружности
свыше трехсот пятидесяти шагов. На капители колонн снаружи опираются арки,
выступающие приблизительно на восемь шагов и поддерживаемые другим рядом
колонн, покоящихся на широком и прочном парапете вышиною в три шага; между
ним и первым рядом колонн идут нижние галереи, вымощенные красивыми камнями;
а на вогнутой стороне парапета, разделенного частыми и широкими проходами,
устроены неподвижные скамьи; да и между внутренними колоннами,
поддерживающими самый храм, нет недостатка в прекрасных переносных креслах.
На алтаре виден только один большой глобус с изображением всего неба и
другой -- с изображением земли. Затем на своде главного купола нанесены все
звезды неба от первой до шестой величины, и под каждой из них указаны в трех
стихах ее название и силы, которыми влияет она на земные явления. Имеются
там и полюсы, и большие и малые круги, нанесенные в храме перпендикулярно к
горизонту, однако нe полностью, так как внизу нет стены; но их можно
дополнить по тем кругам, которые нанесены на глобусах алтаря. Пол храма
блистает ценными камнями. Семь золотых лампад, именующихся по семи планетам,
висят, горя неугасимым огнем. Малый купол над храмом окружают несколько
небольших красивых келий, а за открытым проходом над галереями, или арками,
между внутренними и внешними колоннами расположено много других просторных
келий, где живут до сорока девяти священников и подвижников. Над меньшим
куполом возвышается только своего рода флюгер, указывающий направление
ветров, которых они насчитывают до тридцати шести. Они знают и какой год
предвещают какие ветры, и какие перемены на суше и на море, но лишь в
отношении своего климата. Там же, под флюгером, хранится написанный золотыми
буквами свиток.
Гостинник: Прошу тебя, доблестный муж, разъясни мне подробно всю их
систему управления. Это меня особенно интересует.
Мал огонь, а сколько опалить может. Язык -
огонь, прикраса неправды, таково место языка в
теле человека, что все тело может он осквернить
и опалить круг жизненный, и сам опаляем адом
Ибо все живое - звери и птицы, гады и рыбы -
укрощено людьми и повинуется им, язык же никто
не может подчинять - необуздано это зло и полно
яда смертельного.
Иван Грозный
Я наблюдал его в одни и те же часы зимой и летом, весной и осенью на
протяжении нескольких лет, а когда я не наблюдал его, я его слышал. У него
был приятный голос, мягкий низкий баритон с большим диапазоном
всевозможных оттенков и модуляций, менявшийся в зависимости от того, что и
от чьего имени он говорил. Он много говорил. Иногда его ни к кому не
обращенная речь (а может быть, ко всем обращенная?) прерывалась глуховатым
покашливанием, к которому он, видимо, привык и не замечал его, но по утрам
его прямо-таки раздирал чуть не до рвоты выворачивающий кашель, кашель
упрямого несдающегося курильщика, - я слышу его до сих пор.
Он был похож на отставного английского полковника, какими их изображают
в кино, а вернее, он был похож на сэра Энтони Идена в последние годы его
жизни. Он был высок, статен, прям, снисходительно благожелателен, и -
странное дело! - эта черта была в нем и тогда, когда он был один, - она
была так же неотделима от него, как его походка или цвет глаз, но и его
голос присутствовал с ним, даже когда он молчал. И хоть я говорил, что
наблюдал его в любое время года, теперь он мне почему-то видится в его
темно-сером, почти черном, строгого покроя пальто, в темной шляпе
"Борсалино", всегда с длинным черным зонтиком в руке. Я мог бы рассказать,
как он был одет летом или поздней весной, но так я не вижу его, он
становится для меня посторонним, одним из многих встречаемых случайно.
Ведь в наших краях редко и недолго бывает хорошая погода, и поэтому образы
часто встречаемых людей, если только это не твои домочадцы или сотрудники,
связываются обычно с уличной одеждой.
Да, он, пожалуй, был похож на Энтони Идена, и полагаю, он добросовестно
относился к своей внешности и привычкам, и часто недоброжелатели упрекают
таких людей в филистерстве, не учитывая того, что в наше время именно
нарочитая простота одежды и дурные манеры являются характерной чертой
буржуа. Что до его привычек, то мы, наверное, знали их не хуже его самого,
и если бы он почему-либо забыл что-нибудь сделать, то могли бы ему
подсказать. Но он никогда ничего не забывал, так что первые месяцы нас это
даже раздражало. Он даже никогда не болел, точнее, не заболевал, и всегда
выходил в одно и то же время, чтобы каждый раз шаг в шаг и минута в минуту
совершить соответствующий дню недели маршрут. Выйдя из своего подъезда, он
проходил по проспекту мимо овощного магазина (туда он заходил на обратном
пути) до ближайшей булочной на углу, но в нее он тоже не заходил, а,
сверившись со светофором, переходил улицу и шествовал дальше, в гастроном.
Отсюда начинался его путь назад, к дому, но прежде он покупал в гастрономе
сыр, сто граммов масла, сто граммов колбасы или бекона или еще
чего-нибудь, и на обратном пути, постепенно загружая портфель, он заходил
в мясную лавку за куском говядины (ему здесь всегда оставляли хорошие
вырезки), в булочную, где он брал один длинный батон или две французские
булочки (по вечерам на бульваре он скармливал остатки голубям), оттуда в
овощной магазин, там в особую матерчатую сумочку он набирал овощей и
зелени, если в сезон; в бакалею он ходил раз в неделю так же, как в
парикмахерскую. Однажды смеха ради мы поменяли парикмахерскую и булочную
местами. Мы ожидали какого-нибудь замешательства с его стороны и заранее
пересмеивались и перемигивались, увидев его приближающимся по проспекту,
но он, дойдя до угла, только пожал плечами и вошел туда как ни в чем не
бывало. Когда он через двадцать минут вышел оттуда, то на мгновение еще
приостановился на каменном порожке, чтобы снисходительно улыбнуться
невидимым шутникам (то есть нам), и уже потом мы сообразили, что устроили
шутку во вторник, именно в тот день, когда он ходил подправлять свою
"английскую" прическу. Тогда, сидя в парикмахерском кресле, он, вероятно,
заодно разузнал у парикмахера, куда перенесли булочную, а может быть, еще
и почему это вдруг, а выйдя, без лишних поисков направился прямо туда.
После этой, в общем-то хорошо задуманной, но неудавшейся шутки мы сделали
вывод, что профессор, несмотря на стойкость привычек, совсем не педант.
Винный магазин находился напротив его дома, через дорогу, и туда он,
как и в парикмахерскую, ходил раз в неделю. По количеству спиртного,
которым он запасался по средам, мы определили, что пил он немного, но
постоянно, и что его любимые напитки - ром, коньяк и портвейн, но режим и
очередность употребления этих напитков были нам неизвестны, потому что по
звуку наливаемой в стакан жидкости не угадаешь, что именно наливают. Мы
хотели в малейших нюансах изучить его быт и деятельность; хотели знать
точно, что и как он делает в такое-то время и что через час. Мы были очень
любопытны, однако для того, чтобы видеть все, что нас интересовало,
пришлось спилить раскидистое дерево во дворе его дома - оно, как мы
думали, заслоняло окна его квартиры. С деревом были не единственные
хлопоты, так как до этого еще пришлось улаживать отношения с жильцами
внутреннего крыла профессорского дома, которые, как оказалось,
использовали для сушки белья чердак, на котором мы устроили наш
наблюдательный пункт. Поначалу мы ничего об этом не знали, и какая-то
женщина, пришедшая туда с охапкой детских пеленок, обратилась к нам с
жалобой на протечку у нее в потолке - очевидно, она приняла нас за
какую-то комиссию, - но потом мы сменили там замок, чтобы нам никто не
мешал, и только когда спилили это дерево, выяснилось, что все зря, что мы
напутали, разбираясь в планировках, и то, что мы принимали за квартиру
профессора, было на самом деле чьей-то другой квартирой, а профессорские
окна располагались по другой стене, и хотя их можно было увидеть из нашего
слухового окна, но - наискосок, а это нам ничего не давало. Так что нам
только и оставалось, что разыскать ту женщину, которая жаловалась нам на
протечку, и вручить ей ключи от нового замка, но она, естественно, не
выразила нам никакой благодарности, потому что так со своей протечкой и
осталась.
В общем, нам пришлось пока довольствоваться подглядыванием за
профессором на улицах и на бульваре, да мелкими шуточками в стиле той,
которую я уже описал, и они, может быть, и даже наверняка, сбили бы с
толку кого-нибудь другого, но от него они отскакивали, как горох, он их
как будто не замечал, вернее, не обращал на них внимания, - все так же
невозмутимо шествовал дальше и только иногда, время от времени, улыбался в
свои "английские" усы. Я не понимаю: откуда что бралось? Ну хорошо, -
породистую физиономию иногда можно увидеть и у бармена, если, конечно, сам
он при этом не трезвенник, но откуда у профессора взялись эти манеры, этот
неподдельный, совершенно органичный аристократизм? У сына мелкого
ремесленника, с детства болтавшегося по всевозможным интернатам... У него
были седые, просто серебряные, слегка вьющиеся волосы, не короткие и не
длинные, темные внимательные глаза, глаза человека, готового к любому
вашему вопросу, да так, чтобы не ответить, а объяснить вам вашу ошибку; и
седые усы английского фасона, но об этом я уже говорил, так же, как и о
его невозмутимой снисходительной благожелательности ко всем и ко всему. С
этой манерой он смотрел и на влюбленных в него студенток, еще когда он
преподавал, но я наверняка знаю, что любовь их была несчастна, сколько они
ни старались. Иные пытались завоевать его расположение бескорыстно,
насколько может быть бескорыстным желание нравиться руководителю курса;
другие были из нашей компании, но и эти относились к нему с таким
энтузиазмом, что мы переставали им доверять, однако никому не удавалось
поколебать эту его невозмутимость.
HOMO SUPER (РЫБКА-БАНАНКА ЛОВИТСЯ ПЛОХО)
(Из серии <<Жизнь замечательных детей>>)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЭКСТРЕМАЛЬНАЯ ПАРА
1
Судя по всему, мир был с грехом пополам запущенным механизмом, либо
часами, подсоединенными к адской машинке, либо просто стеной без верха и
низа, в которую время добавляло новые бесчисленные кирпичики, складывая
дурацкую башню, бессмысленную мозаику, видимую только со стороны (но кто
обладал даром <<выходить из стены>>?); в любом случае -- как деталь,
шестеренка или кирпич -- Эдуард Пыляев плохо соответствовал замыслу.
Вероятно, где-то там, наверху, его проектировали с похмелья, папаша выполнил
свою постельную работу без особого вдохновения, душа слишком долго
провалялась на складе в ожидании очередного воплощения. В результате зубья
шестеренки покрылись ржавчиной, деталь имела изъян, кирпич получился
неправильной формы, -- и Эдик чувствовал себя в этой жизни крайне неуютно.
Дня не проходило, чтобы он не нарвался на неприятности. Его отличала
удивительная способность наживать себе смертельных врагов. В некоторых
людях он возбуждал необъяснимую, но стойкую ненависть. Он никогда не умел
вовремя уйти в сторону, дабы избежать бессмысленного конфликта. Мир
старательно царапал его острыми краями и щедро раздавал пинки под зад. Эдику
пришлось продираться сквозь толпы враждебно настроенных статистов, ожидать
по
ночам надвигающегося краха и отчаянно дергаться в светлое время суток, чтобы
защитить свою жизнь и микроскопическое достоинство.
Он был одним из неудачников, обреченных на медленное и болезненное
вымирание. Ему не везло ни в мелочах, ни по-крупному. Если он сворачивал за
угол, можно было с уверенностью утверждать, что там расположились менты --
достаточно тупоголовые, чтобы не понять, кто есть кто, -- и полночь он
встречал в предвариловке. На него частенько наезжали в барах, вагонах метро,
парках, непременно на базаре и с почти стопроцентной вероятностью -- после
одиннадцати вечера на любой пустынной улице. В начальники ему всегда
доставались редкостные болваны без чувства юмора, и надо было следить за
собой, чтобы в шутку не назвать отверстие <<дыркой>>. Хорошо, что на
самолете он летал всего один раз. При заходе на посадку <<двести четвертый>>
не мог выпустить шасси, и Пыляев проболтался в воздухе лишних двадцать
восемь минут до устранения неисправности -- двадцать восемь самых долгих
минут в его жизни. С тех пор Эдика вряд ли удалось бы затащить в аэропорт --
даже на бесплатный рейс до Гонолулу с гарантированно приятными
последствиями (хула-хула, вилла на Мауи, серфинг, орхидеи в лунном свете,
томно стонущие гавайские гитары, девочки, не ведающие стыда и не
воспринявшие всерьез концепцию греха).
Эдик был податлив, как дохлая медуза. Легчайшие сквозняки нарушали его
неустойчивое равновесие и сдували карточные домики, возводимые им без
фундамента. Потом он задумался над словами, напечатанными в одной толстой
книге, и бросил это бессмысленное занятие -- строить на песке.
До тридцати пяти он работал <<инженегром>> в <<Тепловых сетях>>. Не
потому, что нравилось, а чтобы не сдохнуть с голоду. Потом вдруг начал
пописывать книжонки. Детективы для дефективных. Не самый худший способ
зарабатывать деньги. Больше денег -- больше проблем... Как выяснилось позже,
его неприятности только начинались.
Он не сумел бы манипулировать ни одним человеком из своего окружения.
Он не мог управлять даже самим собой, и центробежные силы превращали его
раздробленную личность в совокупность бессильных теней, бешено кружившихся
на распадающейся карусели урбанистической паранойи.
В общем, что касается умения жить, Эдик был полный кретин. Ни разу в
жизни ему не удалось заглянуть в будущее хотя бы на одну проклятую минуту.
* * *
Элеонора Пыляева (в девичестве Хрусталь) была особа молодая и на
редкость безалаберная. Многое прощалось ей за красоту. В малых дозах ее
легкомыслие раздражало. В больших начинало приносить вред. Она теряла деньги
регулярнее, чем они поступали на ее банковский счет. Спасало только то, что
счет был огромным. Она частенько не закручивала кран и устраивала в доме
потоп. Оставляла открытым холодильник. Разбрасывала в универмагах ключи,
очки, сигареты и кредитные карточки. Запирая свой собственный антикварный
магазин, она забывала включить сигнализацию. И ставила разогретый утюг на
любимые компакт-диски мужа...
Все, что от нее требовалось, черт ее дери, это предвидеть последствия
своих действий. Такая задача оказалась для Элки совершенно непосильной.
Окружающие люди и предметы мстили ей за то, что она не придавала им должного
значения. В каком-то смысле она была самым <<легким>> человеком на свете.
Она скользила по жизни -- и не замечала, что соскальзывает в пропасть.
Короче говоря, у нее тоже не было ни малейших признаков <<шестого
чувства>>. Если бы где-нибудь действительно с крыши падал кирпич, то
непременно встретил бы по пути ее голову.
* * *
Так откуда же взялся этот <<ужасный>> ребенок? Да все оттуда же.
Правда,
его путь к свету был не совсем обычным.
Посвящается отцу
1. Комната
Женя проснулся оттого, что ему показалось - кто-то гладит его по лицу.
Наверное, мама. Открыл глаза, но в комнате никого не было.
За стеной гости пели пьяными голосами. Выцветшими голосами. Старухи выли.
Они не прекращали выть с тех пор, как вернулись с кладбища,- сначала от
голода, потом от обиды, а теперь у них пучило животы.
Женя вышел в коридор - тут было темно, на ящике у двери спал отец Мелхиседек
Павлов, его еще называли просто - отец Павлов, как отец Павел-Савл. Он
развалил обросшие глиной гигантские кирзовые сапоги, ведь старательно же
отслужил погребальный чин, совершенно вымок под дождем, замерз и
проголодался изрядно - вот его теперь и сморило.
Гроб неровно вынесли из церкви и понесли через поле к погосту, ноги увязали
в грязи, ветер раскачивал деревья, собаки дрались.
Женя наклонился, и поцеловал руку отцу Павлову, и погладил его по лицу,
спящего, тот задергал головой, зарычал, но не проснулся, а вскоре так и
вообще оказался на полу, подоткнув под себя лыжную палку,- столь умаялся за
день, сколь смог. По долгу службы.
Дверь из залы открылась, мелькнула часть стола, гости. У окна сидела Фамарь
в черной косынке. Женечка всегда знал старуху одинаково старой, поджимающей
губы, и они у нее белели оттого. Рядом с ней сидел дед. Вернее сказать,
истукан онемевшего деда, что не выпускал из рук мокрого полотенца,-
интересно, однако, какое же у него было нынче сморщенное лицо, делавшее его
похожим на больного плаксивого ребенка. Сидели еще какие-то родственники,
древние подруги Фамари Никитичны, приживалки, затравленно озираясь по
сторонам, ковырялись в салате из вареной свеклы и репы.
Женя присел на ведро, ведь все они тоже сидели в раме дверной коробки,
сидели под портретом Лиды, перевязанным черной газовой лентой для волос.
В коридор вышел Серега, икнул.
- Вишь, как, малец-то, получилось, приказала мамка долго...- Его шатало.
Держась за стену, Серега добрался до туалета, потом вышел, дверь
захлопнулась, перестав освещать Женю, отрезав тени.
Опять стало темно.
Женя на ощупь пробрался к комнате матери. Зашел. Тут вкусно пахло сырой
затхлостью, обои вздулись и трещали, когда протапливали печь, зеркало
задернуто сукном, а иначе и быть не могло, потому как лампу с налетом
извести и клея вывернули, провода перемещались в поле стены, вдоль двери
перемещались, а на потолке свет уличных фонарей рисовал ветки, раскачиваемые
ветром. Женя подумал: осень, ежедневный дождь, волглые листья залепливают
окно, жесть с крыши сарая улетела, скоро снег.
Теперь голоса звучали где-то очень далеко, и, может быть, впервые в доме
сделалось тихо, и можно было спокойно смотреть туда, где существовала аллея,
скамейки, зеленый дощатый забор без щелей, скелет кровати - пружинами в
темноту, без полосатого, пахнущего мочой тюфяка, перепаханная кривая дорога,
тянущаяся к краю леса, часть поля и рыжие песочные горы на глиняных
разработках, обозреваемые по касательной к плоскости пыльного, покрытого
мушиными трупами подоконника. А еще дальше - на огороде - огромная ржавая
бочка из-под топлива, в которой обмывали мышей, раздавленных железной рамой
на пружине.
Женя подошел к подоконнику, воображая его почти настоящим кладбищем, на
котором и похоронили его мать. Ну, разумеется, разумеется, игрушечным -
кресты из спичек, ограды из клееных коробков, свежая земля (из горшков для
домашних растений), размятая пальцем, и резиновые трубы-кишки, из которых на
кафельные столы льется вода. Старые маленькие старательные девочки погребали
тут своих любимых голеньких куколок - целлулоидных, целомудренных,- обряжали
их в дырявые войлочные подстилки и... в добрый путь!
Потом Женечка прилег на мамину кровать и вспомнил, как в конце лета ему
приснился страшный сон и он, в слезах, прибежал сюда и лег рядом с мамой, а
панцирная сетка - продавленная - свалила их в кучу. Стало жарко, но он
уснул, улыбаясь.
Женя стал раскачиваться на кровати, ведь теперь это можно было делать
совершенно безнаказанно и не бояться старых, расслоившихся пружин, что
прорвут блин тюфяка и вопьются в бока и попу... По крайней мере именно так
ему всегда говорила мама: "Смотри, будешь раскачиваться на кровати, пружины
вопьются тебе в бока и попу!"
Весело.
Кажется, еще утром Женечка сидел на лестнице, на старых деревянных ступенях,
на мохнатых холмах, оставленных заколачивающими шаги-гвозди сапогами, тут же
в матового стекла колпаке была лампа-дежурка. Бабка суетилась, скоро должны
были привезти гроб из морга или даже уже везли его.
За забором у Золотаревых завыла собака: сначала она скреблась когтями в
заколоченную калитку черного хода на огород, потом, исходя слюной, пыталась
ухватить зубами собственный ошейник - столь идиотское занятие,- вертелась,
приседала, облепила толстый, как труба, хвост куриным пометом.
И завыла, как почувствовала.
Во двор въехал грузовик, стал разворачиваться, сдавая задом к крыльцу. Свора
каких-то родственников, теток, паломников, татар, газокалильных ламп,
керосиновых ламп, стариков-канониров из инвалидной роты в медвежьих шапках,
манчьжурцев, дребезжащих на сквозняке старух, клеенчатых, залитых кровью
фартуков, разносчиков кипятка, горюнов и землекопов облепила высокие борта,
колеса и кабину. Жене показалось, что многие уже были пьяны. Они приглашали
водилу зайти обогреться - начал накрапывать дождь, обещали угощение и
выпивку. Даже дед что-то бесшумно вещал, перемешивая ватой губ в беззубой
дырке рта.
Соседские мужики уже сидели в кузове и с уважением щупали черный ситец,
которым был оббит гроб, тихонько переговаривались, потом закурили.
Фамарь Никитична держала Женю за руку. Вдруг водила, его, кажется, звали
Голованом, заблажил дурным ржавым голосом кирного дебила:
- Ну, чео-о, блядь, стали? Давай выгружай ее! Мне еще на лесопункт конец
делать!
Женя вздрогнул. Как по команде бабки завыли, морща свои и без того маленькие
лица, глазки копеечкой, куриные шеи, а мужики, покидав окурки, поволокли
тяжесть по доскам кузова, перегружая гроб на подставленные для того плечи.
А потом был весь следующий день, расцвеченный жидким глиняным редколесьем
поздней осени. Туман двигался вместе с низким небом. Пахло ледяным зубным
настоем заиндевевших лежалых листьев.
Женя вышел со двора. Улица была завалена дровами, привезенными по случаю на
лесовозе. Где-то за забором ревела бензопила, черной трухлявой корягой
упиралась в небо вымороченная колокольня на Филиале, у соседей гудела
паяльная лампа, тянуло бензином и вонючей щетиной - палили борова. В длинной
дренажной канаве дрожал пуховый студень - здесь жили толстозадые прожорливые
утки со своими костяными глотками.
Женя спустился к карьеру. У самой воды, на врытой в землю бочке сидел Леха
Золотарев, трава была вытоптана совершенно.
Женечка представил себе, что на дебаркадере толпились люди и некто, столь
малоразличимый из них, уронил в глубину мутной цементной воды суповой
половник. Половник блеснул своим фальшивым серебром и исчез, зарылся в ил, а
ведь его вполне можно было бы приспособить к ловле слизней в луже у
водоразборной колонки или выкапыванию червей.
Леха ковырял матового цвета болячку на губе.
- Помочь? - усмехнулся Женя.
- Не-е, я сам, мне дома мать не разрешает ковырять, говорит, будет заражение
крови - и все, помрешь...- Леха косил глаза, оттягивал губу, морщился.
- Паром ждешь?
- Ну! - Леха кивнул.- Тебе собака не нужна?
- Не-а, не нужна.- Женя отвернулся.
- Жаль, а то мать говорит - пусти ты ее в лесу или утопи где, старая,
скотина, стала, воет, блажит, житья от нее нет.
Вообще-то тут все действительно ждали парома, чтобы переправиться на тот
берег, ведь многие из стоявших на дебаркадере работали в мастерских, ждали
эту ржавую лоханку, в каких, как правило, с полей вывозят навозные кучи,
реже - глину. По дренажным путям.
- Говорят, к тебе отец приехал?
Женя вздрогнул.
- Злой, что ли?
- Не знаю, я с ним еще не разговаривал, он на похороны опоздал...
- А может, он даже и добрый? - Леха пожал плечами, в том смысле что он и сам
сомневается.
-... а ты ее отрави!
- Кого отравить?
- Ну собаку свою и отрави, если старая стала, сам же говорил.
Леха уставился на Женю.
- Да жалко вроде.
- А утопить не жалко? - Женя усмехнулся.- Привязать к ошейнику камень и
закинуть подальше в карьер, пускай поплавает. А она еще будет кричать:
"Леша, Леша, спаси меня и сохрани!" Это так бабка моя говорит: "Спаси и
сохрани". А потом и захлебнется, в общем, все как положено...
В водяных кустах запутались цветные пятна нефти, пошли волны. Кряхтя и
отплевывая кипяток, к дебаркадеру подвалил паром, нарисовав в глазах
лебедку, троса, длинные вытертые поручни, треснутое и заклеенное газетой
стекло рубки. Кинули трап. На берег вышли приехавшие из мастерских и
кирпичного завода. Кочегар делал неприличные жесты контролеру. Все вышли и
стали подниматься на холм к поселку.
Женя встал.
- Ладно, пошли на Филиал костер жечь.
Леха обернулся.
- Можно вообще-то. Удобрением, например. Оно у нас на чердаке припасено, а
матери скажу, что костью поперхнулась.
- Зачем это?
- Как это зачем? Удобрения нигде нет, а нам еще гряды присыпать.
- Ну присыпай тогда.
Леха продолжал сидеть у воды.
- Ты идешь?
Такой толстый ушастый воротник пальто, спина зашита в нескольких местах,
какие-то узоры шитья и прилипшая глина. Резиновые сапоги выглядывают из
норы, откуда пахнет горячей капустой, извалянной в каше. Шапки почти не
разобрать, ведь она хоронится. Может быть, шерстяная.
Скользко. Здесь мелководье.
Женя подошел и толкнул пальто в воду. Оно мгновенно набухло и превратилось в
колокол.
- Ты чео-о, Жень, одурел совсем? - заорал Золотарев.- Давай вытаскивай меня,
чео-о уставился?!
Потом допоздна жгли на Филиале костер и сушили одежду.
Ночью Женя проснулся оттого, что ему показалось, что кто-то гладит его по
лицу, наверное, мама. Открыл глаза, но в комнате никого не было.
Были только слова отца Мелхиседека: "О славлю тебя, жена, что подвизаешься
здесь в кущах непроходимых, вознесенных трезвением и страстей
строительством, столь влекущими твою натуру - тоскующую, одинокую,
романтическую, а порой и одноглазую..." Фамарь Никитична одобрительно кивала
головой. Вдруг все переглянулись и улыбнулись. Во славу Божию. Во славу
Божию.
Гости засмеялись: смотри, смотри - приехал-таки.
- Что же ты опоздал, братан? - Серега приподнялся из-за стола.
Женя хорошо услышал этот вопрос и сел на кровати.
Кто приехал? Кто опоздал?
В комнате стало совершенно тихо, скорее непроницаемо для посторонних звуков
- потолка было уже не различить, он растворился в вышине. Столь было странно
и одновременно обыденно в этой сырой мгле вдруг услышать гудящий печной
чугунной заслонкой голос бабки: "Женя, иди поздоровайся с отцом".
Потом Серегу поволокли из-за стола, он что-то кричал, выволокли на кухню,
засунули в мойку головой и пустили воду.
Гости запели. Женя вышел в коридор: дед спал на скамейке у двери, Фамарь
Никитична скрежетала зубами во сне. В зале.
Спустился по лестнице и вышел на улицу.
Женя подумал о том, что хорошо бы завтра пойти на карьер и посмотреть, как
приходит паром, привозит работающих в мастерских и на цементном заводе. С
собой на карьер можно взять и Леху Золотарева, а потом пойти на Филиал и
пожечь костер.
Теперь с карьера доносился лай собак, ветер отсутствовал. Крыльцо,
деревянная приступка, скользкие поручни и дорожка к воротам еще хранили
воспоминания о Лиде разбросанными и уже почти ободранными еловыми ветками.
Через огород Женя пробрался к сараю - у входа горел свет.
Раньше здесь дед, как он говорил, "баловался с инструментом", потом сарай
забросили, потекла крыша - жесть улетела, окно заткнули мешком из-под
удобрения, пол погнил. Вообще-то малоприятная местность, какая-то безлюдная,
глухая и чрезмерно сырая. Теперь же, по бабкиному хотению - "Не пущу ирода в
дочкину комнату, пусть, как пес, в сарае ночует",- здесь должен был спать
отец - "Не пущу ирода в дочкину комнату, пусть, как пес, в сарае ночует, как
живет, так пусть и ночует - под забором!".
И уже после этого разжились низкими скрипучими козлами, когда гроб стащили с
грузовика, его поставили на эти низкие козлы, к земле расположив его тем
самым, но исходил снизу холод, и даже лом не втыкался в смерзшийся песок,
звенел, дудел, а еще разжились тюфяком, набитым соломой, дед приволок из
кладовки старое одеяло.
Женя открыл дверь - тут было как в комнате: вкусно пахло сытой затхлостью,
обои вздулись и трещали, когда протапливали печь, но ее никогда не топили
здесь по причине ее отсутствия, зеркало, задернутое сукном, а иначе и быть
не могло, ведь лампу с налетом извести и клея вывернули, полоска света с
улицы проехала по отошедшим от пола и загнувшимся плинтусам, выхватила стол,
обшитый картоном,- гвозди, скобы, проволока, висящее на ней чучело собаки,
шкаф, раньше стоявший в комнате матери, ящик, на котором лежали вещи отца.
Все столь знакомо...
За забором у Золотаревых, видно, проснулась собака, она загремела цепью в
очке покосившейся конуры, зевнула, прилегла на ступеньку, шевеля своими
острыми мохнатыми ушами.
Женя смотрел на отца.
Отец спал - он казался каким-то маленьким, укутанным, замерзшим. Женя
воображал себе, как его отец завернулся в старое одеяло, как подогнул ноги,
как сопел во сне, стонал, чесал заросшую щеку, как положил под голову
свернутую дедову шинель.
"Зачем ты приехал? Зачем? Отвечай!" Вдруг стало душно. Отец завертелся на
хрустящем тюфяке, Женя попятился к двери, наступив в темноте на банку из-под
солидола. Банка с грохотом помчалась по непригнанным доскам пола.
Сквозняк.
"Кто тут?" - закричал спросонья отец. Этот крик из трубы в окружении зубов,
в клоках желтой ваты в сравнении с погребальной урной или бетонной урной,
выкрашенной нитрой, продолжал вертеться, продолжал вопрошать в темноту,
ринулся, ринулся ведь по следам своих горячих слюней, сбегавших по узенькому
желобку. Прикусил язык. Он завыл от боли.
Женя догадался: отец, наверное, испугался, подумал, что его пришли убивать
среди ночи в чужом поселке, в сарае, где из щелей тянуло огородной дрянью
перекопанной на зиму земли.
"Кто здесь?! Кто здесь?!" - ходящий и невидимый, смотрящий и дышащий
кипятком. Женя захлопнул дверь, все погрузилось в темноту. Вот придет
дед-дедушка, похожий на Николая Угодника с бородой, и побалуется с
инструментом, с топориком, например.
Отец стал метаться, стал проситься, стал греметь полностию погребенным в
бочке, стал вопрошать, извиваясь и кривляясь отвратительно: "Кто ты? Кто ты?
Чего тебе от меня надо?"
- Дед, дедушка, а, дедушка! Не слышит, что ли? Приди сюда, завернувшись в
простыню, примись сноровисто орудовать ножовкой, посыпая приступку желтыми
опилками - "Вот сейчас несущие подрежем, а потом и само пойдет...".
- Открой дверь, слышь, открой! Кто тут?!
- Это же я, твой сын Женечка!
- Не знаю я никакого Женечку! Изыди, сатана!
Женя побежал по огороду. За спиной раздался треск рухнувших балок, хотя нет,
сначала сарай зашатался, наружу полезли гвозди, и повалился набок. Отцовский
голос, что исходил из недр, перешел на хрип. У Золотаревых за забором собака
начала рваться с цепи, включили свет:
- Что у вас там происходит? Полпервого ночи! Совсем обалдели!
Вот и побаловались с инструментом, с каким-нибудь штангенциркулем степенным.
ОТ АВТОРА
В 1932 году в Берлине в изд-ве "Парабола" (то же изд-во, что и
"Петрополис") я выпустил две свои книги: "Тухачевский" (красный маршал) и
"Красные маршалы: Ворошилов, Буденный, Блюхер, Котовский". В то время в Сов.
Союзе высшего военного звания - "маршал" - не существовало. "Маршалами"
впервые в истории я назвал вышеперечисленных лиц. И назвал, конечно, по
аналогии с маршалами времен французской революции. В книге "Тухачевский" я
писал: "Революции всегда давали много блестящих военных карьер. Правда,
почти все эти карьеры (кроме генерала Бернадота - короля Швеции) полны
глубокого трагизма. Их вершина - генерал Бонапарт - император Франции. Их
паденья - смерти у стенки - неаполитанского короля генерала Мюрата и "князя
де Москова" маршала Нея. Еще более темна и страшна смерть в застенке
генерала Пишегрю. Русская революция дала своих красных маршалов - Ворошилов,
Каменев, Егоров, Блюхер, Буденный, Котовский, Гай, но самым талантливым
красным полководцем оказался М. Н. Тухачевский" ("Тухачевский", стр. 7,
"Парабола". Берлин, 1932).
Только через три года после выхода моих книг - 22 сентября 1935 года -
сов. правительство, совершив у меня "плагиат", установило в сов. армии
высшее военное звание "маршалов". И наградило им героев моих книг (но не
всех): - Тухачевского, Ворошилова, Буденного, Блюхера. Ни Каменев, ни Гай у
сов. правительства в "красные маршалы" не попали. Не попал, конечно, в
маршалы и Григорий Котовский, которого я возвел в это звание. Да в 1935 г.
он и не мог получить это звание, ибо в 1925 году Котовский был убит при
весьма загадочных обстоятельствах. Вероятнее всего, Котовского убил агент
ГПУ по приказанию свыше. Тем не менее в своем очерке о Котовском я оставляю
за ним высшее военное звание "маршала". По-моему, из всех советских
"маршалов" это была самая красочная фигура. Обе мои книги о "красных
маршалах" были в 30-х годах переведены на французский, немецкий, шведский,
польский и финский языки.
Р. Г.
А вы ноктюрн сыграть могли бы
на флейте водосточных труб?"
Маяковский.
"Полковник? Никакого тут полковника Котовского - нет!
Я - генерал Котовский!"
Из разговора Котовского с поляками.
1. БЕССАРАБСКИЙ КАРЛ МОР.
В 1887 году в местечке Ганчешти Кишиневского уезда Бессарабской
губернии, в семье дворянина инженера Котовского родился мальчик Гриша -
будущий известный вождь красной конницы. Семья Котовского небогатая, отец
служил на винокуренном заводе в именьи князя Манук-Бея, жалованье небольшое,
а у Котовского пять человек детей. К тому ж вскоре в дом вошло и несчастье:
когда будущему красному маршалу исполнилось два года - умерла мать.
Григорий Котовский был нервным, заикой мальчиком. Может-быть даже
тяжелое детство определило всю сумбурную, разбойничью жизнь. В детстве
страстью мальчика были - спорт и чтенье. Спорт сделал из Котовского силача,
а чтенье авантюрных романов и захватывающих драм пустило жизнь по
фантастическому пути.
Из реального училища Котовский был исключен за вызывающее поведение.
Отец отдал его в Кокорозенскую сельско-хозяйственную школу. Но и сельское
хозяйство не увлекло Котовского, а когда ему исполнилось 16 лет внезапно
умер отец и, не кончив школы, Котовский стал практикантом в богатом
бессарабском именьи князя Кантакузино.
Здесь то и ждала его первая глава криминального романа, ставшего жизнью
Григория Котовского. Разбой юноши начался с любви. В имении князя
Кантакузино разыгралась драма.
В статного красавца, силача практиканта влюбилась молодая княгиня.
Полюбил ее и Котовский. И все развернулось по знаменитому стихотворению -
"не гулял с кистенем я в дремучем лесу..."
О любви узнал князь, под горячую руку арапником замахнулся на
Котовского. Этого было достаточно, чтобы ненавидящий князя практикант
бросился на него и ударил. Князь ответил Котовскому тем, что дворня связала
практиканта, избила, и ночью вывезла, бросив в степи.
Вся ненависть, вся страстность дикой натуры Котовского вспыхнула и,
вероятно, недолго рассуждая, он сделал шаг, определивший всю дальнейшую
жизнь. Котовский убил помещика и, подпалив именье, бежал.
Через двадцать пять лет Котовский стал почти что "членом правительства
России", а княгиня Кантакузино эмигранткой, продавщицей в ресторане "Русский
трактир" в Америке. Тогда это было невообразимо.
Корабли к мирной жизни у Котовского были сожжены. Да, вероятно, он и не
хотел ее никогда. Ненависть к помещику в практиканте Котовском смешалась с
ненавистью к помещикам, к "буржуям", а дикая воля подсказала остальное.
Скрываясь в лесах, Котовский подобрал двенадцать человек крестьян,
пошедших с ним на разбой; тут были и просто отчаянные головы и беглые
профессионалы-каторжники. Всех объединила воля и отчаянность Котовского. В
самое короткое время банда Котовского навела панику на всю Бессарабию. И
газеты юга России внезапно записали о Котовском точно также, как Пушкин
писал о Дубровском: - "Грабительства одно другого замечательнее, следовали
одно за другим. Не было безопасности ни по дорогам ни по деревням. Несколько
троек, наполненных разбойниками, разъезжали днем по всей губернии,
останавливали путешественников и почту, приезжали в села, грабили помещичьи
дома и предавали их огню.
Начальник шайки славился умом, отважностью и каким-то великодушием.
Рассказывали о нем чудеса..."
Действительно, необычайная отвага, смелость и разбойная удаль создали
легенды вокруг Котовского.
Так в 1904 году в Бессарабии он воскресил шиллеровского Карла Мора и
пушкинского Дубровского.
Это был не простой разбой и грабеж, а именно "Карл Мор". Недаром же
зачитывался фантазиями романов и драм впечатлительный заика-мальчик.
Но исполняя эту роль, Котовский иногда даже переигрывал. Бессарабских
помещиков охватила паника. От грабежей Котовского более нервные бросали
именья, переезжая в Кишинев. Ведь это был как раз 1904 год, канун первой
революции, когда глухо заволновалась загудела русская деревня.
То Котовский появляется тут, то там. Его видят даже в Одессе, куда он
приезжает в собственном фаэтоне, с неизменными друзьями-бандитами кучером
Пушкаревым и адъютантом Демьянишиным. За Котовским гонятся по пятам и все же
Котовский неуловим.
В бессарабском свете "дворянин-разбойник Котовский" стал темой дня.
Репортеры южных газет, добавляли к былям небылицы в описании его грабежей.
Помещики подняли перед властями вопрос о принятии экстренных мер к поимке
Котовского. Помещичьи же жены и дочки превратились в самых ревностных
поставщиц легенд, окружавших ореолом "красавца-бандита", "благородного
разбойника".
Полиция взволновалась: уже были установлены связи Котовского с
террористическими группами с.-р. По приказу кишиневского губернатора за
Котовским началась невероятная погоня. И все ж рассказы о Котовском в
бессарабском свете, полусвете, среди "шпаны" и биндюжников только множились.
Это происходило потому, что даже в английских детективных романах грабители
редко отличались такой отвагой и остроумием, как Котовский.
Арестованных за аграрные беспорядки крестьян полиция гнала в
Кишиневскую тюрьму, но в лесу на отряд внезапно налетели котовцы, крестьян
освободили, никого из конвойных не тронули, только в книге старшего
конвойного осталась расписка: "Освободил арестованных Григорий Котовский".
Под Кишиневом погорела деревня. А через несколько дней к подъезду дома
крупного кишиневского ростовщика подъехал в собственном фаэтоне элегантно
одетый, в шубе с бобровым воротником, статный брюнет с крутым подбородком.
Приехавшего барина приняла в приемной дочь ростовщика.
- Папы нет дома.
- Может быть вы разрешите мне подождать?
- Пожалуйста.
В гостиной Котовский очаровал барышню остроумным разговором,
прекрасными манерами, барышня прохохотала полчаса с веселым молодым
человеком, пока на пороге не появился папа. Молодой человек представился:
- Котовский.
Начались истерики, просьбы, мольбы не убивать. Но - джентельмeн
бульварного романа - Г. И. Котовский никогда не срывается в игре. Он -
успокаивает дочку, бежит в столовую за стаканом воды. И объясняет
ростовщику, что ничего ж особенного не случилось, просто, вы, вероятно,
слышали, под Кишиневом сгорела деревня, ну, надо помочь погорельцам, я
думаю, вы не откажетесь мне немедленно выдать для передачи им тысячу рублей.
Тысяча рублей была вручена Котовскому. А, уходя, он оставил в лежавшем
в гостинной на столе альбоме барышни, полном провинциальных стишков, запись:
"И дочь и отец произвели очень милое впечатление. Котовский."
Легенды ширились. Человеческая впечатлительность, падкая к мрачному
разбойному очарованью, раскрашивала Котовского, как могла. Котовский был
тщеславен, знал, что вся печать юга России пишет о нем, но продолжал играть
с такой невероятной отчаянностью, риском и азартом, что казалось, вот-вот,
того гляди переиграет и его схватит, его противник, пристав Хаджи-Коли. Но
нет, Котовский ставит один номер сильнее и азартнее другого - публика
аплодирует!
Помещик Негруш хвастался среди кишиневских знакомых, что не боится
Котовского: у него из кабинета проведен звонок в соседний полицейский
участок, а кнопка звонка на полу. Об этом узнал Котовский и очередная игра
была сыграна. Он явился к Негрушу среди бела дня за деньгами. Но для
разнообразия и юмора скомандовал не руки, а
- Ноги вверх!
Котовский ценил юмор и остроумие и в других. В налете на квартиру
директора банка Черкес он потребовал драгоценности. Госпожа Черкес, желая
спасти нитку жемчуга, снимая ее с шеи, словно в волненьи так дернула, что
нитка порвалась и жемчуг рассыпался. Расчет был правилен: Котовский не
унизится ползать за жемчугом по полу. И Котовский подарил госпожу Черкес
улыбкой за остроумие, оставив на ковре ее жемчужины.
Ловкость, сила, звериное чутье сочетались в Котовском с большой
отвагой. Собой он владел даже в самых рискованных случаях, когда бывал на
волос от смерти. Это, вероятно, происходило потому, что "дворянин-разбойник"
никогда не был бандитом по корысти. Это чувство было чуждо Котовскому. Его
влекло иное: он играл "опаснейшего бандита" и играл, надо сказать, -
мастерски.
В Котовском была своеобразная смесь терроризма, уголовщины и любви к
напряженности струн жизни вообще. Котовский страстно любил жизнь - женщин,
музыку, спорт, рысаков. Хоть и жил часто в лесу, в холоде, под дождем. Но
когда инкогнито появлялся в городах, всегда - в роли богатого,
элегантно-одетого барина и жил там тогда широко, барской жизнью, которую
любил.
В одну из таких поездок в Кишинев Котовский, выдавая себя за
херсонского помещика, вписал несколько сильных страниц в криминальный роман
своей жизни. Этот господин был прирожденным "шармером", он умел очаровывать
людей. И в лучшей гостинице города Котовский подружился с каким-то помещиком
так, что тот повез Котовского на званый вечер к известному магнату края Д.
Н. Семиградову.
Если верить этому полуанекдотическому рассказу, то вечер у Семиградова
протекал так: на вечере - крупнейшие помещики Бессарабии - Синадино,
Крупенские с женами и дочерьми. Но неизвестный херсонский помещик все же
привлек общее вниманье: он умен, весел, в особенности остроумен, когда зашел
разговор о Котовском.
- Вот попадись бы он вам - было бы дело! Задали бы вы ему трепку! -
хохочет Синадино, с удовольствием оглядывая атлетическую фигуру херсонского
помещика.
- Да и я бы угостил этого подлеца, - говорит хозяин Семиградов.
- А в самом деле, как бы вы поступили? - спрашивает Котовский.
- У меня, батенька, всегда заряженный браунинг, нарочно для него держу.
Раскроил бы голову, вот что! -
- Правильная предосторожность, - говорит Котовский.
И в ту же ночь, когда разъехались гости, на квартиру Семиградова
налетели котовцы, проникли в квартиру бесшумно, грабеж был большой, унесли
дорогой персидский ковер, взяли даже серебряную палку с золотым
набалдашником - "подарок эмира бухарского хозяину". А на заряженном
браунинге, в комнате спавшего хозяина, Котовский оставил записку: "Не
хвались идучи на рать, а хвались идучи с рати".
Рассказывают, что именно этот "скверный анекдот" и переполнил чашу
терпенья полиции. Губернатор, узнавши, что у Семиградова на вечере пил и ел
сам Котовский, разнес полицию. Дело поимки Котовского было усилено. Вместе с
приставом 2-го участка Хаджи-Коли Котовским занялся помощник полицмейстера
Зильберг. За указание следа Котовского объявили крупную награду. Хаджи-Коли
был хорошим партнером Котовскому и между ними началась борьба.
В этой борьбе-игре, могшей в любую минуту Котовскому стоить жизни,
Котовского не оставляла ни удаль, ни юмор разбойника. Когда по Кишиневу
разнесся слух, что налет на земскую психиатрическую Костюженскую больницу,
где были убиты сторож и фельдшер - дело рук Котовского, последний опроверг
это самым неожиданным образом.
На рассвете у дверей дома Хаджи-Коли вылез из пролетки человек и
позвонил. Пристав поднялся в ранний час, заспанный, отворил дверь.
- Хаджи-Коли, я Котовский, не трудитесь уходить и выслушайте меня. В
городе распространяется подлая ложь, будто я ограбил Костюженскую больницу.
Какая наглость! На больницу напала банда, работавшая вместе с полицией.
Обыск у помощника пристава вам откроет все дело.
И перед оцепеневшим полураздетым Хаджи-Коли Котовский быстрыми шагами
подошел к пролетке, а его кучер вихрем дунул от квартиры пристава.
Расследование, произведенное по указанию Котовского, действительно
раскрыло дело об ограблении больницы.
Яростная ловля Котовского Зильбергом и Хаджи-Коли не прекращалась.
История "бессарабского Карла Мора" стала уже слишком шумным скандалом. За
шайкой Котовского по лесам гоняли сильные конные отряды. Иногда нападали на
след, происходили перестрелки и стычки котовцев с полицией, но все же
поймать Котовского не удавалось.
То на то, то на другое именье налетал Котовский с товарищами, производя
грабежи. К одной из помещичьих усадеб подъехали трое верховых. Вышедшему на
балкон помещику, передний верховой отрекомендовался.
- Котовский. Вероятно, слыхали. Дело в том, тут у крестьянина Мамчука
сдохла корова. В течение трех дней вы должны подарить ему одну из ваших
коров, конечно, дойную и хорошую. Если в три дня этого не будет сделано, я
истреблю весь ваш живой инвентарь! Поняли!?
И трое трогают коней от усадьбы. Страх помещиков перед Котовским был
столь велик, что никому и в голову не приходило ослушаться его требований.
Вероятно, и в этом случае крестьянин получил "дойную корову".
Напасть на след Котовского первому удалось Зильбергу. Меж Зильбергом и
Хаджи-Коли шла конкуренция - кто поймает гремящего на юге России бандита? С
отрядом конных стражников Зильберг налетел на шайку Котовского. Но Котовский
с полицейскими вел настоящую войну. И в результате стычки не Котовский, а
Зильберг попал в плен.
Вероятно, Зильберг считал себя уже мертвецом. Но в который раз
Котовский сделал "эффектный жест". Он не только отпустил Зильберга с миром,
но подарил ему якобы, еще ту самую "серебряную палку с золотым
набалдашником", которую украли котовцы у Семиградова после знаменитого
вечера. Только, отпуская Зильберга, Котовский взял с него "честное слово",
что он прекратит теперь всякое преследование.
Конечно это было нереально. Прекратить преследование Котовского вряд ли
мог и хотел Зильберг. Да к тому же, Зильберг верил, что во второй раз в плен
к Котовскому он, вероятно, не попадет. Но Котовский любил - "широкие жесты
благородного разбойника" - и только остроумничал и хохотал, отпуская
Зильберга, уносящего серебряную палку - "подарок эмира бухарского".
Но не прошло и месяца, как Зильберг, конкурируя с Хаджи-Коли, схватил
потрясателя юга России, героя 1001 уголовных авантюр и политических
экспроприаций. Через провокатора М. Гольдмана Зилъберг устроил Котовскому в
Кишиневе конспиративную квартиру и на этой квартире схватил и Котовского и
его главных сподвижников.
Правда, не прошло года, как котовцы убили Гольдмана, но сейчас весть о
поимке Котовского печаталась уж в газетах, как сенсация: - Котовский пойман
и заключен в Кишиневский замок!
И. Десятое чудо света
Голос кастрата легко проникал сквозь занавеси, отделявшие галерею от
внутренних покоев виллы. Его сказанию о пламенной любви, как и следовало
ожидать, недоставало страсти. Мелодия взмывала над землей и парила, го-
лос то набрасывался на последнюю треть тона, наводя на мысль о муках
здоровой человеческой плоти, то переходил на уверенное вибрато, а то
вдруг сникал и осторожно синкопировал. Юноша, что стоял, прислонясь к
одной из колонн галереи, горестно покачивал головой. Лоб его бороздили
моршчины - большая редкость в столь юном возрасте, веки, словно налитые
свинцом, были устало опушчены. Сад за его спиной утопал в великолепии
заката. Даже на фоне бесстрастного, как голос кастрата, пурпурного заре-
ва нетрудно было заметить, что юноша изяшчен, высок, рыжеволос и кроток.
Вдруг губы его затрепетали, он сокрушенно вздохнул.
Старик, покойно сидевший у другой колонны, оторвался от своих бумаг:
- Мамиллий.
Мамиллий вздрогнул, но глаз не открыл. Старик внимательно посмотрел
на него. Трудно сказать, что выражало в тот момент лицо старика, - лучи
солнца, отражаясь от каменных плит, подсвечивали его снизу, отчего нос
казался приплюснутым, а вокруг рта резче обозначились глубокие складки
деланного благодушия. В них могла таиться и озабоченная улыбка. Он чуть
возвысил голос:
- Почему кастрат не поет?
Послышались звуки арфы: тоника, субдоминанта и доминанта - три тона,
на которых зиждется вселенная. Голос взмыл, а солнце продолжало опус-
каться с надменной и бесстрастной неумолимостью. Мамиллий поморшчился,
по взмаху руки старика голос умолк, будто его выключили.
- Ну скажи мне, что тебя мучит?
Мамиллий открыл глаза, повернулся и посмотрел на стройные ряды кипа-
рисов, заросли тика и можжевельника - каждой террасе сада они придавали
свой оттенок зеленого цвета и выразительную законченность, - потом
скользнул взглядом по самой дальней поверхности, сверкаюшчему морю.
- Ты не поймешь.
Старик скрестил ноги в сандалиях, удобно устроил их на низенькой ска-
меечке и откинулся на спинку кресла. Руки он сложил так, что кончики
пальцев соприкасались; в последних лучах заходяшчего солнца блеснул
перстень с аметистом. Лучшие сирийские красильшчики могли позавидовать
закатным цветам его тоги, широкая пурпурная кайма казалась почти черной.
- Понимать - мое ремесло. Пусть ты и отпрыск побочной ветви импера-
торской семьи, я все же твой дед. Скажи мне, что тебя мучит?
- Время.
Старик с серьезным видом кивнул.
- Время течет, как вода сквозь пальцы. Мы цепенеем от ужаса, обнару-
жив, как мало его осталось.
Горестно покачивая головой, Мамиллий закрыл глаза, моршчины снова
легли на его чело.
- Время не движеця. День длится вечность. Бесконечной скуки етой жиз-
ни мне не вынести.
Старик на мгновение задумался. Он опустил руку в корзину, стоявшую
справа от него, достал свиток, пробежал его взглядом и бросил в корзину
слева. Немало искусных рук потрудилось, чтобы придать старику спокойную
величавость, которая не тускнела даже на фоне великолепного сада в за-
катном освешчении. Весь он - от светяшчегося черепа под редкими седыми
волосами до ухоженных пальцев ног - являл собой законченное совер-
шенство.
- Миллионы людей должны верить, что внук Императора, пусть даже неза-
коннорожденный, счастлив душой и телом.
- Я перепробовал все виды человеческого счастья.
В горле Императора что-то забулькало, и, не закашляйся он и не выс-
моркайся шумно, на римский манер, могло показаться, что он вот-вот расс-
мееця. Император вернулся к своим занятиям.
- Час назад ты хотел помочь мне разобраться с етими прошениями.
- Что было до того, как я начал их читать. Неужели весь мир не спосо-
бен думать ни о чем, кроме выпрашивания милостей?
По саду пролетел соловей, сел на кипарис с теневой стороны и, как бы
пробуя голос, взял несколько нот.
- Напиши ешче несколько изяшчных стихотворений. Мне больше всего по
душе те, что ты сочинил для записи на яичной скорлупе. Я гурман, и мне
ето особенно близко.
- Оказываеця, кто-то уже успел ето сделать до меня. Все, больше не
напишу ни строчки.
Они немного помолчали, готовые внимать соловью, но тот, словно сму-
тившись столь изысканной аудитории, вспорхнул и улетел.
Тога Мамиллия заколыхалась - его передернуло.
- Столько лет оплакивать Итиса. Какая глупая чувствительность!
- Попытай удачи в других искусствах.
- В декламации? В кулинарии?
- Ты слишком робок для первой и чересчур молод для второй.
- А мне казалось, ты привецтвуешь мой интерес к искусству готовить
пишчу.
- Ты должен, Мамиллий, уметь не только произносить слова, но и пони-
мать их. Кулинария - не услада юности, а ее воскрешение в памяти.
- Отец Отечества изволит выражаться туманно. А мне все равно скучно.
- Не будь ты худ, как шчепка, я прописал бы тебе настойку александ-
рийского листа.
- Благодарю покорно. Мой кишечник и без того работает удручаюшче ре-
гулярно.
- Так, может быть, виной всему женшчина?
- Как ты можешь подозревать меня в такой вульгарности?
На сей раз Император не совладал с собой. Он, правда, на какое-то
время сумел сохранить невозмутимое выражение лица, но тело предательски
задергалось в конвульсиях смеха. Смеялся он долго, до слез. Лицо внука
постепенно заливалось краской, сначала цвет его достиг багровости зака-
та, а потом стал и вовсе лиловым.
- Неужели я так смешон?
Император смахнул слезы с глаз.
- Прости. Не знаю, поймешь ли ты, но моя придирчивая любовь к тебе во
многом связана с твоей... Мамиллий, ты так отчаянно современен, что из
боязни прослыть старомодным лишаешь себя многих радостей жизни. Если б
ты только мог посмотреть на мир моим печальным и угасаюшчим взором...
- Не имею ни малейшего желания. Ничто не ново под луной. Все изобре-
тено, все написано. Время остановилось.
Император бросил в корзину очередное прошение.
- Ты когда-нибудь слышал о Китае?
- Нет.
- В первый раз я услышал о Китае двадцать лет назад. Я считал, что
ето остров где-то за Индией. С тех пор до меня порой доходили отрывочные
сведения. Так вот, Мамиллий, Китай - ето огромная империя, больше нашей.
- Какая нелепость! Что противоречит законам природы.
- И тем не менее ето так. Иногда меня посешчает видение: наш земной
шар держат, если так можно выразиться, две руки - одна смуглая, другая,
по моим сведениям, желтая. Может быть, как в известной комедии, человек
наконец встретится со своим близнецом, пропавшим когда-то без вести.
- Выдумки путешественников.
- Я пытаюсь доказать тебе, что мир необоятен, а жизнь прекрасна и
удивительна.
3 вандемьера 2026 года.
Время - среднеевропейское. Вторая половина дня.
И была Европа, и была золотая осень, именуемая по ту сторону океана
индейским летом, и был солнечный день: день первый.
Фотограф тщательно готовил аппарат. Камера была старинного образца, из
тех, что не начинены до предела автоматикой и электроникой - ее хозяин по
праву считался незаурядным мастером и в работе полагался лишь на объектив
да на то неопределимое словами, что несколько расплывчато именуется
мастерством. Или талантом. Те двое за столиком летнего кафе его и не
заметили, не знали, что сразу привлекли внимание. Молодые, красивые,
загорелые, в белых брюках и белых рубашках, бог весть из какого уголка
планеты залетевшая пара, беззаботные влюбленные из не обремененного особыми
сложностями столетия.
Он выжидал самый подходящий момент и, наконец, дождался. Пушистые и
невесомые волосы девушки красиво просвечивали на солнце, четко
обрисовывался мужественный профиль ее спутника, и этот их наклон друг к
другу, отрешенная нежность во взглядах и позах, широкая и сильная ладонь
мужчины в тонких пальцах девушки, крохотная радуга, родившаяся в узких
бокалах, - все и было тем мгновением, которое следовало остановить. Подавив
всплывшее на миг пронзительное сожаление о собственной давно растаявшей
молодости, фотограф нажал кнопку. Едва слышно щелкнул затвор.
- Нас фотографируют, - сказала девушка.
- Это не то, - сказал ее спутник. - Это Нимайер, тот самый. Будет
что-нибудь вроде "Этюда с солнцем". Итак?
Играя его пальцами, девушка с беззаботной улыбкой продолжала:
- Когда он впервые изменил траекторию, в Центре поняли, что это
искусственный объект. Внеземной искусственный объект. К нему приблизился
"Кондор". Через две минуты связь с "Кондором" прервалась. Космолет
дрейфует, такое впечатление, будто он абсолютно неуправляем. К нему вышли
спасатели. Вскоре объект лег на геоцентрическую орбиту и постепенно
снижается. Прошел в полукилометре от станции "Дельта-5", после чего связь
со станцией прервалась. Датчики системы жизнеобеспечения сигнализируют, что
экипаж мертв. Что экипаж сам разгерметизировал станцию...
- Его держат радарами?
- Да, лучи он отражает. Размеры - десять-двенадцать метров, правильных
очертаний.
- Маловато для космического корабля, - сказал мужчина. - Автоматический
зонд?
- Зонд-убийца... - сказала девушка. - Совет Безопасности заседает
непрерывно. Сначала хотели просто сбить его, но потом все же рассудили, что
открытой агрессивности он не проявляет - пострадали только те, кто оказался
близко от него. Так что решено наблюдать.
- И при чем тут я? Неужели...
- Да, - сказала девушка. - Он начал торможение, если не последует новых
маневров, через девять часов с минутами приземлится на территории этой
страны. Поскольку резидентом здесь ты...
- То мне предстоит заниматься еще и инопланетянами. Прелестно, никогда и
подумать не мог.
- Но ты же понимаешь, Ланселот...
- Понимаю, - сказал он. - Все прекрасно понимаю и помню, в какой стране
нахожусь. Нейтралы с тысячелетним стажем, единственное на планете
государство, сохраняющее национальную армию и разведку, одержимое
прямо-таки манией независимости, которую они сплошь и рядом толкуют
просто-напросто как противодействие любым начинаниям Содружества. И в ООН
они соизволили вступить лишь пятнадцать лет назад.
- Тем более нельзя угадать, как они поведут себя сейчас, - сказала девушка.
- Ну конечно. Впервые в истории приземляется искусственный объект
инопланетного происхождения, причем на их территории. Наверняка они не
допустят к себе ни комиссию, ни тем более войска ООН.
- Но ведь на сей раз обстоятельства...
- Именно потому, - сказал мужчина. - Анна, я здесь сижу пять лет, я их
знаю. Конечно, вопрос чрезвычайно серьезен, дипломаты заработают, как
проклятые, но когда-то их еще уломают? И уломают ли? Не драться же частям
ООН с их армией, не оккупировать же страну... И они это очень быстро поймут
и будут держаться до последнего... Пошли.
Он бросил на столик банкнот, и они медленно пошли по набережной, держась
за руки. По голубой воде плавно скользили яркие треугольники парусов,
отовсюду неслась веселая музыка, воскресный день перевалил за полдень.
- Иногда я прямо-таки ненавижу свою работу, Анна, - сказал Ланселот. -
Из-за того, что эти динозавры цепляются за идиотские традиции, мы вынуждены
держать здесь наблюдателей, терять время и силы, чтобы ненароком не
просмотреть какого-нибудь вовсе уж неприемлемого выверта...
- Советник сказал, что у тебя есть человек в их разведке. Он имел в виду
Дервиша?
- Да, - сказал Ланселот. - И не только в разведке. Умные люди, которые
понимают всю нелепость ситуации и, разумеется, не получают от ООН ни гроша.
И тем не менее, по здешним законам любой из них может угодить в тюрьму за
шпионаж в пользу "неустановленного внешнего врага". И мы ничего не сможем
сделать.
- Я, признаться, до сих пор не могу понять...
- Ну да, - сказал Ланселот. - Я через это да-авно прошел. Конечно, это
саднит, Как заноза, это трудно принять и понять - на разоружившейся и
уничтожившей границы Земле существует такое вот государство-реликт. Ну а
что же делать, Анна? Принудить их никто не может. Прав человека они не
нарушают. Завоевательных планов не лелеют, глупо думать, что их армия
способна противостоять всей остальной планете. Остается наблюдать и
надеяться, что им надоест, что найдутся политики-реалисты и сделают
последний шаг. Что, наконец, случится нечто, способное встряхнуть как
следует замшелые каноны. Этот случай, например.
- Ты так спокоен?
- Конечно, нет, - сказал Ланселот. - Я понимаю, что такое случается
впервые. Но я просто не могу представить, что за штука вот-вот приземлится
и почему гибнут имевшие неосторожность оказаться на ее пути. Да и некогда
мне гадать. Если он приземлится здесь, работа предстоит не из легких, нужно
подготовиться...
Она посмотрела с тревогой, и это не была игра на посторонних:
- Я боюсь за тебя...
- Не надо, ладно? - сказал он. - Очень трудно работать, когда за тебя
боятся. Да, если разобраться, какая работа? Мы всего лишь будет следить за
всем, что они предпримут, подслушивать и подсматривать с Земли и со
спутников. Рутина.
Она молчала, и Ланселот, резидент Совета Безопасности, знал, что она
вспоминает о тех троих, все же погибших здесь, несмотря на специфику работы
и столетия.
Она перехватила его взгляд и отвернулась, и он понял, что лучше промолчать
и не упоминать о банановой корке, на которой можно поскользнуться через два
шага, и о прочих верных слугах ее величества теории вероятностей. Он только
чуточку сильнее сжал ее теплую ладонь.
- Когда-нибудь все кончится, - сказал он. - А что до... Анна, милая, я
как-то привык не погибать и добиваться успеха, само собой получается...
- Я знаю, - сказала она.
Прохожих почти не было. Ланселот остановился, повернул ее к себе и
поцеловал. Она тихонько отстранилась и пошла вдоль парапета, ведя ладошкой
по нагретому солнцем граниту. Ланселот неслышно шел рядом. Интересно, думал
он, почему Себастьян стал так часто ее присылать - Считает, что я чуточку
захандрил? Многие ведь хандрят. Трудно быть чем-то вроде персонажа
старинного фильма, пусть ты и прекрасно понимаешь, насколько это важно и
необходимо. Какие там, к черту, супермены...
- Я не верю в инопланетную агрессию, - сказала Анна, не оборачиваясь.
- Я тоже, - сказал он. - Хотя бы потому, что приличная агрессия наверняка
обставлялась бы не так... Что ж, нужно трубить сбор. В первую очередь
разыщу Дервиша. Вот если бы еще и полковник был из наших... Есть тут один
полковник, чертовски любопытный экземпляр. Стоп! - он приостановился. - Вот
с этого и нужно было начинать. Если эта штука все же плюхнется сюда,
наверняка ею займутся именно этот генерал и именно этот полковник. Девять
часов, океан времени. Пошли.
1. УХОД ИЗ ЖИЗНИ
Каждый думающий человек когда-нибудь задает себе вопрос: "Я ухожу из
жизни!" Я разделяю мнение великого комика Эда Винца, который сказал, что
без здоровья богатство, владения, известность - все тина. Что из себя
представляет человек, не имеющий здоровья, даже если он богат и известен!
Богатство не принесет счастья
Если человек достиг известности, это значит, что он счастлив. Я не
отрицаю богатства. Я считаю, что деньги и положение играют определенную
роль в нашем обществе. Удобство и роскошь известны многим людям. Отними у
человека богатство и дай ему только здоровье, и его первым желанием будет
вернуть его положение. Но остается слово, которое мы ненавидим до
крайности, мысль, которую мы страшимся допустить, факт, рождающий печаль,
боль, горе.
Это слово, эта мысль, этот факт есть - СМЕРТЬ.
Даже в том случае, когда жизнь становится бременем, как упорно
цепляется за нее человек! Какой же чувствуется дух в его борьбе со
смертью!
Величайшее человеческое желание - ЗДОРОВЬЕ И ДОЛГАЯ ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ.
"Человек цепляется за этот мир, как за свой дом и хотел бы жить в нем
всегда, если он здоров и долго не стареть."
Я ЛЮБЛЮ ЖИЗНЬ И ХОЧУ ЖИТЬ!
В своих лекциях о здоровье я часто употребляю слова из песни моей
студенческой поры, которая называется: "Я люблю жизнь и хочу жить!". В
этих сильных словах выражение желания каждого человека. Жизнь - это
драгоценность, это сокровище из сокровищ.
Со времен Адама и Евы, живущих в легендарном саду Эдема, проявление
человеческой жизни - самая важная проблема, которая привлекла внимание
человечества. В еще дохристианскую эпоху персидские, греческие мудрецы
обьединяли свои умы для решения этой волнующей проблемы, но безуспешно.
Схоластицизм средних веков также усердно возвращался к этому вопросу,
но с теми же результатами, и сегодня, в нашем ХХ столетии каждый думающий
человек пытается, хотя и слепо, найти решение: ни одному человеку еще не
удавалось избежать такого решения. Ни одному человеку не удавалось
избежать смерти, однако человек путем соблюдения определенных
гигиенических и диетических правил может продлить свою жизнь.
И каждый человек обязан сделать это ради себя, ради своих
родственников и друзей, ради своей страны - заботиться о своем теле, т.к.
только здоровая деятельность может сделать из него ценного для страны
гражданина, и годы его жизни могут достичь своего нормального предела. Я
верю в то, что каждый человек имеет право жить 130 лет и более, как
утверждает Библия.
Долговечность может быть определена продолжительностью жизни
здорового человека, который живет в благоприятных условиях.
ЕЖЕДНЕВНЫЕ ПРИВЫЧКИ, УБИВАВШИЕ АМЕРИКАНЦЕВ. Человек по своему
неблагоразумию в еде, питье и невоздержанности умирает, не прожив и
половины той жизни, которую мог бы прожить; дикие животные, когда их не
тревожат, проживают всю причитающуюся им жизнь.
Человек - единственное исключение. Человеческий род - единственный в
миллионе живущих, не достигающий своего естественного жизненного предела.
В то время, как дикие животные инстинктом чувствуют, как им надо жить, что
есть и что им не есть, где больше целебных веществ для них, а человек ест
и пьет все, потребляя самую трудно перевариваемую пищу и запивая ее
ядовитыми напитками, и после этого поражается, почему он не живет до ста
лет! В теории мы все жаждем долгой жизни, на практике же мы делаем ее как
можно короче.
Есть ли в этом смысл! Почему такой чудесный механизм, как
человеческий организм, совершенный в мельчайшей своей частичке, сочетающий
божественный дух с телом, которому скульпторы стараются подражать, но
никогда не сравниваются с ним в своем мастерстве, почему такой чудесный
механизм должен быть разрушен сам собой! Этому нет оправдания!
Мраморная статуя Апполона в Ватикане, известное на весь мир
произведение искусства - его фигура совершенна, но среди людей нашего
времени есть люди также хорошо сложенные, и все же мраморная статуя
Апполона сохраняется, как нечто бесценное, в то время как человек -
благородное, образованное, утонченное существо, с тонким и чуствительным
строением уделяет своему удивительному телу меньше внимания, чем своей
кошке или собаке.
Все люди с нормальным складом ума желают долгой и счастливой,
полезной жизни. С нашим умом, долговечностью и превосходным здоровьем, это
должно быть правилом, но увы! - ЭТО ИСКЛЮЧЕНИЕ.
БОЛЕЗНЬ - ЭТО ПРЕСТУПЛЕНИЕ, НЕ БУДЬТЕ ПРЕСТУПНИКАМИ!
На рубеже века мне пришлось общаться с Берхаром Макфаденом - отцом и
основателем движения за физкультуру. Я общался также с издателем журнала
'Физкультура'. Hа обложке журнала всегда было написано: - "Болезнь - это
преступление, не будь преступником!"
Физическая слабость, вялость и болезнь казались мне преступлением,
самым большим оскорблением, нанесенным такому прекрасному, как
человеческое тело. С тех пор, как я поправился, восстановил свои силы, я
строго соблюдаю все, что считаю необходимым для поддержания его в таком
состоянии. Я, оставаясь верным высокому идеалу выносливости,
жизнеспособности, здоровью и терпению, я получил нечто неоценимое и
становлюсь "миллионером здоровья". Чтобы быть миллионером здоровья,
наслаждаться бесконечным здоровьем для этого нужно работать.
Секрет этого наслаждения жизнью лежит во внутренней чистоте и
регенерации при помощи натуральной, органически выраженной пищи и др.
обновления, отдыха и т.д. Когда вы очищаете свой организм при помощи
систематического голодания и естественной пищи, вы страстно желаете
упражнений. А упражнениями вы творите свое тело и становитесь такими,
какими хотели бы быть. Подумайте только минуту... Вы приведете свое тело к
физическому совершенству c теми знаниями, которые вы получите из этой
книги, как вам жить.
Человек - это удивительное, уникальное, интригующее существо, но
законы жизни, управляющие человеческим существом, просты, очень понятны,
если только он найдет время их разобрать и проследить, как они действуют
изо дня в день.
ЖИЗНЬ МОЖЕТ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ И РАДОСТНЫМ ПУТЕШЕСТВИЕМ
Узнать себя - кажется бесконечным заданием, но с пристально чистым
наблюдением и ежедневным выполнением этих простых, но решающих законов,
жизнь становится не только волнующим приключением, но и огромной радостью.
Каждому из нас следует принять жизненный курс здоровья. Изучать и
продолжать его годами, и опыт принесет нам единственную радость, счастье и
удовлетворение от здоровья, счастливой и энергичной жизни.
Поль С. Брегг
Общее вступление. Рассказывает физик.
- Нас было трое друзей, влюбленных в одну женщину. Да, я
забыл сказать, что эта женщина была каменная. Когда-то, в далеком
неправдоподобном детстве, мы отправились в путь за красотой. Но двадцатый
век - это странный век метаний между рационализмом и инстинктами, и потому
в нашей попытке найти живой эталон красоты была причудливая смесь того и
другого.
- Мы собрали по всем журналам несколько сот фотографий
красивых женских лиц тех давних времен, пересняли их в одном масштабе и
многократной экспозицией создали один сводный негатив.
- Мы трепетали, когда делали первый отпечаток, и,
видимо, не напрасно. Когда мы вытащили на свет мокрое фото, мы увидели лицо
мертвого человека.
- Надо ли описывать наш испуг? Однако кончилось все
очень странно. Якушев взял себе этот отпечаток и исчез дня на три, а потом
принес его обратно.
- Я тут тронул кое-что, - сказал он. - Потом снова сфотографировал.
На нас глядело живое прекрасное лицо. И мы тогда догадались, что красота не
состоит из признаков. - Мы сделали три отпечатка и
разошлись по трем дорогам. Теперь один из нас - Костя Якушев - художник,
другой - Гошка Памфилов - поэт, третий - физик. Физик это я, Аносов Алексей.
- Через несколько лет после войны мы встретились снова.
- Помните эту историю, когда где-то в Африке нашли
древнюю скульптуру? Фотография женского лица обошла все газеты. Скульптуре
было 12 тысяч лет, цивилизация времен Атлантиды, но не это было самым
интересным, для нас по крайней мере. Самое интересное было то, что она была
как две капли воды похожа на лицо с пожелтевшего фото, которое каждый из
нас хранил с самого детства. Вот так.
- Такая же странная сила и тающая нежность были в этом
лице. Попробуйте найти объяснение этому сходству! Мы попробовали.
- Костя Якушев считал, что эта скульптура - обобщенный
образ красоты, разлитой в мире, и что ее можно только собирать и собирать
по капле, чтобы создавать небывалое, и что одинаковый путь привел к одному
результату и нас и того мастера древних времен - отсюда сходство.
- Я считал, что это портрет женщины, прилетевшей из
космоса 12 тысяч лет назад, и тосковал, что не увижу второго прилета, а
сходство объясняется тем, что в нас заложена программа гармонии, то есть
тяга к человеческому усовершенствованию, и когда мы инстинктивно ее
осуществили в фотопортрете, то результаты невероятно совпали с живым
прототипом.
- Гошка же шел еще дальше. Потому что он был
максималист. А что это за поэт, если он не максималист? Он считал, что
поскольку образ возникает в мозгу по каким-то законам, то эти же законы
могут породить и его реальный прототип.
- Вот причина сходства.
- Мы любили эту женщину, но судьба каждому из нас
готовила поражение.
- Так давайте же расскажем о трех поражениях, потому что
они привели к одной победе.
- Первым расскажет художник.
1. Вижу цель... Цель поражена!
2. Не дай себя обжулить!
3. Жить, следуя системе
4. Те ли зрители?
5. Не верь глазам своим
6. Опасные игры
7. Как настроение?
8. Легенда о логике
9. Вторая кожа
10. Кружева и сети
11. Защититься от гнева
12. Пусть тебе приснится
13. Мудрость страны грез
14. Родословная беды
15. Обуздать гнев
16. Деньги, деньги, деньги...
17. Перед лицом моих товарищей торжественно клянусь!
18. Нету времени
19. Вглядитесь!
20. Без проблем!
21. Хам трамвайный
22. Профессиональные анекдоты
Вижу цель... Цель поражена!
---------------------------------------------------------------------------
№47 (133) ноябрь 1996г.
Ставил перед собой такие большие
цели, что трудно было промахнуться.
Всякое изменение начинается с желания. Чтобы к чему-то стремиться, надо
начала этого захотеть. Наибольшего успеха добиваются люди, одержимые
сильными желаниями, часто патологическими страстями. Что, как не страсть,
давало возможность великим мира сего проводить за рабочим столом по 12(14
часов, оставляя на слон и еду лишь необходимый минимум. Однако эти люди
редко бывают счастливы, да и сама по себе страсть еще не является гарантией
успеха.
Желание животного инстинктивно и неоформленно. Если вы хотите поставить на
службу своим желаниям всю мощь человеческого интеллекта, то придется
действовать осознано и методично. Методическое же и осознанное изменение
требует формализованного и осознанного желания, а формализация и осознание
желания - это постановка цели.
Цель - чрезвычайно мощный и эффективный инструмент в работе над собой.
Грамотно поставленная цель выполняет сразу три функции:
Во-первых, она помогает правильно направлять усилия. До тех пор, пока вы не
поставили себе цель более-менее формально всегда есть риск попасть под
влияние потока обстоятельств, оказаться листком на ветру, делать не то, что
нужно тебе, а то, чего просят другие, или то, что сейчас делать удобнее и
приятнее, или ничего не делать. Цель же является первым шагом к
планированию и структурированию жизни.
Во-вторых, она позволяет оценивать успешность действий. Зная, к чему мы
стремимся, представляя ту точку в пространстве возможных ситуаций, которой
надо оказаться, можно при каждом шаге оценить, насколько мы к ней
приближаемся.
В-третьих, достижение цели приносит позитивные эмоции, которые служат
положительным подкреплением, закрепляющим конструктивную модель поведения.
Поставив цель и достигнув ее, вы испытываете радость, которая поможет вам
повторить этот цикл: снова поставить цель, снова достигнуть ее и снова
испытать радость. Раскручивая в своем характере это колесо можно превратить
себя в машину успеха, которую будет уже не остановить.
Цели можно использовать для увеличения эффективности
и работе, и в личной жизни и в любых других областях,
где вы хотите добиться положительных сдвигов. Однако, постановка правильной
цели дело не такое уж простое, как может показаться. Для того, чтобы вы
могли однозначно понять, достигнута цель или нет, она должна быть
достаточно четкой. Например, если вы зададитесь целью повысить свой
профессиональный уровень в полтора раза, то врядли вам удастся объективно
проконтролировать этот рубеж. Если же вы поставите задачу "стать
бригадиром" (или старшим менеджером), то такая цель тоже может принести
больше вреда, нежели пользы, поскольку ее достижение зависит не только от
вас. Это лотерея. Вы можете сделать все наилучшим образом, но старшим
менеджером вас так и не назначат.
Так что в этом случае правильно поставленной будет, например, такой
вариант: "Научиться варить потолочные швы", "Изучить всю номенклатуру
товара" или "Научиться оформлять накладные на компьютере". И не забудьте о
сроках, чтобы не дать лентяю в себе возможности постепенно свести все
предприятие на нет.
Таким образом:
o Цель должна быть конкретной.
И, что не менее важно:
o Достижение цели должно зависеть только от вас.
Если вы поставите перед собой задачу невыполнимую, или такую, на выполнение
которой шансы не велики, то вы имеете слишком много шансов получить
отрицательное подкрепление, и закрепить в своем подсознании модель
поведения, направленную на неуспех. Однако слишком простая цель тоже не
хороша. Ее достижение не принесет удовольствия, чувства преодоления. Так
что сложность цели должна быть оптимальной. В случае же, если вас всеже
постигла неудача, извлеките положительные уроки и из нее: проанализируйте,
что было не так? Вы прилагали недостаточно усилий? Или шли неверным путем?
Или поставленная задача оказалась сложнее, чем это представлялось вначале?
В любом случае, сейчас вы знаете и умеете больше, чем раньше.
Поэтому помните, что:
o Сложность цели должна быть оптимальной - значительной, но
выполнимой.
Но при этом:
o Извлекайте положительные уроки и из отрицательного результата. Не
останавливайтесь!
А теперь подумаем о временных масштабах. Помните, как Ходжа Насреддин
обещал эмиру научить ишака говорить за 30 лет? Он резонно рассудил, что за
30 лет кто-нибудь точно умрет - либо эмир, либо ишак, либо сам Ходжа. Так и
цель слишком удаленная по времени мало поможет в организации жизни. С
другой стороны за один день, или неделю врядли успеешь много. Как же быть?
Простой выход состоит в том, чтобы структурировать цели, примерно по такой
схеме:
1. Цель- мечта. Ориентация на десятилетия, а то и на всю жизнь. Например:
"Я хочу стать человеком, обладающим всеми полезными в жизни знаниями и
умениями". Эту цель трудно поставить четко. Когда пройдет это время
изменитесь и вы и мир. Но всеже ее полезно иметь на горизонте.
2. Долговременная цель. "Выучить английский до разговорного уровня - 3
года", "Научиться водить автомобиль - 1 год" и так далее. Этот уровень
более конкретен, но и здесь есть некоторая неопределенность, поскольку мы
вынуждены планировать действия, о которых знаем еще слишком мало.
3. Промежуточная цель. Это не то, что вам нужно непосредственно, но как раз
этот уровень планирования позволяет оценивать успешность продвижения к
более крупным целям. Например: "Выучить правила дорожного движения - 1
месяц".
4. Краткосрочная цель. То, что надо делать прямо сейчас. Эти задачи можно
записывать в еженедельник. Например: "Выучить 5 карточек". Краткосрочные
цели помогают планировать день, неделю и превращают не слишком интересное
занятие в игру, в соревнование с самим собой.
Близки цели, суммируясь, образуют более дальние и крупные. Достигнув одного
рубежа, вы уже знаете, каким будет следующий. Но время от времени их все
надо пересматривать - ведь вы, что-то узнали, стали мудрее, изменились.
Так что, при постановке целей придерживайтесь еще двух правил:
o Структурируйте цели.
И:
o Пересматривайте долгосрочные цели по мере приближения к ним.
Конечно, поставить цель, это еще не значит ее достигнуть. Но о том, как
двигаться к поставленной цели, мы поговорим позже. А начинать все равно
надо именно с выбора цели.
Владимир Ефимов
Вадим Гущин
"Силуэт американского авианосца замаячил на горизонте под вечер. Капрал
Курода долго разглядывал в бинокль незнакомый корабль с огромной палубой и
скошенной на бок трубой. Даже на большом расстоянии чувствовалось, какая
это на самом деле громада. Однако ни страха, ни удивления Курода не
испытал. Лишь озабоченно подумал, что завтра янки начнут высадку десанта, и
ему, Куроде, придется их встретить, как подобает солдату. В то, что янки
пошлют десант к берегу ночью, капрал не верил. Он хорошо знал - в темноте
эти вояки рисковать не станут.
Устроившись на камнях Лысой скалы, прогретой за день солнцем, Курода
заснул. Пробудившись посреди ночи он еще раз оглядел в бинокль корабль
противника и удивился, что тот застыл в океане, обозначив себя стояночными
огнями. Для военного корабля это было по меньшей мере непростительной
беспечностью, но янки есть янки и от них всегда можно ожидать чего угодно.
Курода прислушался к равномерному шелесту волн, убедился, что на берегу
ничего не происходит, и снова крепко уснул.
Едва забрезжил рассвет, капрал занялся делом. На Лысой скале он установил
два пулемета, разнеся их друг от друга на двадцать шагов. Закрепил оружие
камнями, приладил к спусковым крючкам шнурки, пропустил их через вбитые в
камень колышки. Теперь, потянув за поводки, он мог заставить стрелять оба
пулемета, не приближаясь к ним. Сам Курода расположился посередине позиции.
Низкорослый, скроенный грубо и прочно, он походил на колоду, узкую снизу и
широкую поверху. У него было круглое, будто очерченное циркулем лицо с
приплюснутым широким носом, узким ртом и тяжелой нижней челюстью.
Немигающие глаза глядели на мир внимательно, словно постоянно
прицеливались. Медлительные, хорошо выверенные движения капрала маскировали
его способность бросаться вперед с силой и скоростью разжимающейся пружины.
В нем жила постоянная настороженность, которая не ослабевала даже во сне.
Рядом с собой - справа и слева - Курода положил два пистолета-пулемета
Томпсона с постоянным прицелом и свою любимую винтовку - "арисаку".
Предстоявший бой капрала нисколько не страшил. Он слишком хорошо знал
противника. Высадившись на берег янки остановятся, едва попадут под
обстрел. Эти вояки не умеют идти напролом. Они обязательно вызовут авиацию.
Начнется бомбежка. Это, конечно, похуже атаки морской пехоты, но и бомбежку
Курода готов был пережить. Кое-какой опыт у него уже имелся. Как никак
капрал уже пятнадцать лет держал на этих камнях оборону.
На тропический остров Кулатан девять солдат японской императорской армии
под командованием капрала Куроды высадили с эсминца "Ивадзима" в июне сорок
третьего года. Покрытый густым лесом остров был необитаем, и командование
решило разместить здесь пост раннего оповещения флота о появлении
американских самолетов. Спустя полгода с проходившего мимо транспорта
"Ниссио-мару" на Кулатан забросили запас провианта и боеприпасов.
То был последний контакт Куроды с соотечественниками. Дальше он и его
солдаты продолжали войну сами.
Первым погиб рядовой Цугумиси. Его укусила в ногу лесная змея. Солдаты -
неотесанная деревенщина - восприняли случившееся как предвестье беды и
упали духом. Курода сам решил расправиться со змеей, чтобы дать подчиненным
урок мужества. Два дня он сидел на поляне, где аспид настиг Цугумиси. Змея
появилась внезапно. Поначалу слегка дрогнули лезвия сочной осоки на краю
болота. Потом зашелестела сухая трава. Курода напрягся, зажав в руке,
обмотанной полотенцем, штык, снятый с винтовки. На поляну, легко скользнув
по земле, выползла гадюка огромных размеров. Обдери с такой кожу и можно
сшить прекрасный пояс на брюхо среднего по весу борца сумо. Черное тело
змеи, перехваченное желтоватыми опоясками, маслянисто играло мускулами.
Заметив противника, змея мгновенно свернулась в кольцо, высоко подняла
голову, отчего та стала похожа на ладонь человека, готовую к тычку.
Курода шевельнул левой рукой, отвлекая внимание гада, и когда голова
качнулась влево, он молниеносным ударом штыка рассек змею пополам.
Изрезанное на части пресмыкающееся солдаты поджарили на костре и съели.
Казалось, все несчастья отведены. Однако в течение месяца один за другим от
лихорадки умерли рядовые Комуро и Наганари. В отделении осталось шестеро,
не считая командира.
В один из дней марта сорок пятого года ближе к вечеру на Кулатан высадился
американский десант - тридцать пять морских пехотинцев с двумя офицерами.
Вдали у самого горизонта маячили силуэты крейсера и двух эсминцев. Что
собирались делать на Кулатане янки Куроде не было ясно. По всему казалось,
что они не знают о присутствии японцев на острове.
Десантники держались на берегу без всякой осторожности. Они вытаскивали из
тупоносых катеров тяжелые ящики, гоготали, громко орали и переругивались.
Курода в душе негодовал - ему предстояло вступить в бой не с организованным
подразделением, а с табором наемных уборщиков кукурузы. Тьфу!
Натянув на пляже тенты, закутавшись в противомоскитные сетки, янки
устроились на ночевку. Их покой охраняли два часовых.
Курода наблюдал за поведением врагов с нескрываемым презрением. Ишивата и
Такеда - ловкие парни - бесшумно сняли охрану. Остальное не составляло
труда. В ту ночь пировали ножи. Бесшумные, острые, злые. Всех, кто
высадился на берег, перерезали одного за другим.
Той же ночью солдаты Куроды перетаскали трупы и побросали их со скалы в
Голубую бухту. Тенты сняли. Захваченный провиант и оружие перенесли в
джунгли.
На Лысой скале напротив песчаной косы Курода поставил сразу три пулемета,
прибавив к одному своему два новых, захваченных у янки. Приготовившись,
стали ждать.
К полудню, не получив сигналов от десанта, командир эскадры выслал к
острову катер. С него на берег сошли три солдата. Они сиротливо бродили по
пляжу, изучая место, где еще вчера вечером располагался десант. Ничего, что
могло бы рассказать о случившемся, не обнаружили. По команде офицера с
катера высадился взвод морской пехоты. Янки развернулись цепью и двинулись
в глубину острова. И вот тогда по ним ударили пулеметы...
С места боя невредимым ушел только катер. А час спустя над островом
появились американские самолеты. Они шли густыми волнами - одно звено за
другим - как на полигонных учениях. Над какой-то невидимой линией строй
распадался, и машины, ревя моторами, поодиночке устремлялись к земле,
роняли на нее смертоносный груз. Воздух стонал от грохота взрывов. Тяжелые
удары осыпали землю каменным дождем, рвали барабанные перепонки. Оранжевые
вспышки слепили глаза. Остров сотрясался до основания. Трещали заросли
бамбука. А самолеты все шли и шли...
В тот день погибли Кабаяси, Нагата, Ишивата, Такеда, Масасиге. Остались в
живых только двое - капрал Курода и рядовой Хацуми. После бомбежки, собрав
американское оружие, оба снова залегли на Лысой скале. Они были готовы
встретить янки огнем, но те новых попыток высадиться не предпринимали. К
вечеру корабли растаяли в океане, и над островом снова воцарилась тишина.
Два года спустя Хацуми умер. Он ушел проверить рыбацкую снасть и не
вернулся. Курода отправился на поиски и обнаружил солдата. Он сидел у
большого камня на самом берегу океана. Безвольно опустившиеся плечи, руки,
разбросанные в стороны, полуоткрытый рот без слов говорили - товарищ умер.
Просто так, от старости. Ему шел пятьдесят первый год, и он отбыл в страну
предков безболезненно, тихо.
Капрал остался на острове один..."
Из космического корабля вышел человек с яйцом, приросшим к груди.
В лучах рассвета вельд Ферала ничем не отличался от африканского буша,
каким тот был до появления белого человека. Сколько видел глаз, простиралось
пространство коричневатой травы в фут высотой. Тут и там, поодиночке или
рощицами, включавшими в себя от пяти до тридцати экземпляров, стояли высокие
деревья с толстыми мощными стволами. Всюду паслись стада животных. Часть из
них щипала траву, а другие толпились у водоема в четверти мили отсюда. С
этого расстояния некоторые напоминали антилоп, гну, жирафов, свиней и
слонов. Были и другие создания, выглядевшие так, словно явились из эпохи
плиоцена Земли. Для остальных было невозможно подобрать земных сравнений.
- Млекопитающие отсутствуют,-сказал чей-то голос из-за спины человека с
яйцом.-Это теплокровные потомки рептилий. Но не млекопитающие.
Говоривший подошел к Джону Кэрмоди. Это был доктор Холмъярд,
исследователь разумных форм жизни, зоолог и глава экспедиции. Высокий
человек лет шестидесяти, худой, с костистым лицом и каштановыми волосами,
которые когда-то были ярко-рыжими.
- Две предыдущие экспедиции установили, что млекопитающих тут никогда не
было или же они вымерли значительно раньше. Не подлежит сомнению, что
рептилии и птицы получили преимущество в эволюционной гонке. Они заняли ту
экологическую нишу, которая на Земле принадлежит млекопитающим.
Кэрмоди был невысоким кругленьким человечком с крупной головой и длинным
остроконечным носом. Левое веко то и дело опускалось на глаз. Прежде чем
покинуть корабль, он облачился в монашескую рясу.
Холмъярд показал на кущу деревьев, располагавшуюся строго на север в миле
от них.
- Это ваш будущий дом, пока детеныш не вылупится,-сказал он.-А если вы
решите остаться там и после сего события, мы будем весьма рады.
Он махнул двум своим спутникам, которые вслед за ним вышли из корабля, и
те приблизились к Кэрмоди. Они сняли с него рясу и расстегнули ремень,
опоясывавший выпуклый животик. Затем натянули на него облачение из потертых
красных и белых перьев. На выбритую голову водрузили парик с высоким
крестообразным хохолком из перьев того же цвета. Далее последовал фальшивый
клюв с зубами, опорой для которого послужил нос. Рот, однкако, остался
свободным. Затем надежно затянули на поясе упряжь с кучей перьев, из которых
торчал плюмаж красно-белого хвоста.
Холмъярд осмотрел Кэрмоди со всех сторон. Покачал головой.
- Этих пернатых-если они в самом деле птицы-не удастся обдурить, если они
присмотрятся к вам повнимательнее. С другой стороны, в целом ваш силуэт
достаточно убедителен, чтобы они подпустили вас довольно близко, не
догадываясь об обмане. Кроме того, снедаемые любопытством, они могут
позволить присоединиться к ним.
- А если они нападут?-спросил Кэрмоди. Несмотря на всю серьезность
ситуации, которая ждала его, он улыбался. Он чувствовал себя сущим идиотом,
как человек, отправляющийся на костюмированный бал в петушиных перьях.
- Мы уже имплантировали вам микрофон в голосовые связки,-сказал
Холмъярд.-Плоский передатчик прилегает к черепу. Стоит вам попросить о
помощи, мы тут же примчимся. Не забывайте выключать передатчик, когда вы им
не пользуетесь. Батарейки рассчитаны на пятьдесят часов работы. Но вы
сможете подзарядить их в тайнике.
- А вы разобьете лагерь в пяти милях к югу отсюда?-уточнил Кэрмоди.-После
чего корабль снимется?
- Да. И помните еще вот о чем. Если... то есть после того, как вы
внедритесь, вернитесь к тайнику и возьмите камеры. Установите их в самых
оптимальных местах, чтобы снять фильм о горовицах.
- Мне нравится это "если",-сказал Кэрмоди. Он кинул взгляд на место
своего предназначения и обменялся со всеми рукопожатиями.-Да пребудет с вами
Господь.
- И с вами тоже,-ответствовал Холмъярд, тепло пожимая ему руку.-Вы
оказываете огромную услугу науке, Джон. А может, и всему человечеству. Не
исключено, что и горовицам. Не забывайте моих слов.
- Среди моих многочисленных недостатков плохая память не числится,-сказал
Джон Кэрмоди и, повернувшись, пошел в сторону вельда.
Через несколько минут огромный корабль бесшумно оторвался от земли футов
на двадцать и, набирая скорость, стремительно ушел в южную сторону.
Одинокий маленький Джон Кэрмоди, забавный в своих накладных перьях,
пробиравшийся сквозь заросли травы, напоминал сейчас не столько человека,
сколько потрепанного в драке петуха, каковым себя и чувствовал в данный
момент. На нем были прозрачные сандалии, так что камни, на которые он
наступал, не резали ног.
Стало лошадиноподобных созданий, перестав кормиться, уставилось на него и
стало принюхиваться. Животные были размерами с зебру, но совершенно
безволосые; их гладкие желтоватые шкуры были покрыты розовыми прямоугольными
пятнами. Ввиду отсутствия хвостов они не могли обороняться от вьющихся
вокруг насекомых, а длинными, но явно не змеиными языками слизывали оводов
друг с друга. Фыркали и ржали они совершенно по-лошадиному. Понаблюдав за
Кэрмоди секунд шестьдесят, они внезапно сорвались с места и отбежали ярдов
на сто, где, сбившись в тесную кучку, опять уставились на незнакомца. Тот
решил, что их, вероятно, обеспокоил исходящий от него странный запах.
Оставалось надеяться, что горовицы не окажутся столь подозрительны.
В этот момент ему пришло в голову, что, должно быть, он сделал глупость,
добровольно вызвавшись на это задание. Особенно, когда огромное животное,
которому для полного сходства со слоном не хватало только бивней, вскинув
хобот, затрубило и двинулось в его сторону. Но тут же принялось стряхивать
плоды с деревьев, не обращая на него никакого внимания.
Искоса поглядывая на зверя, дабы убедиться, что тот не испытывает к нему
интереса, Кэрмоди двинулся дальше. Тем временем он снова обрел свойственный
ему оптимизм и сказал себе, что очутился на этой планете, ведомый совершенно
конкретной целью. Он не знал, в чем она заключалась. Но не сомневался, кто'
послал его.
Каждое звено в цепи событий, что привели его сюда, было слишком странным,
чтобы их сочетание оказалось простым совпадением. Во всяком случае Кэрмоди
так считал. Всего месяц назад он чувствовал себя вполне счастливым, будучи
простым послушником, работавшим в саду монастыря ордена Святого Джейруса в
Городе Четвертого Июля, Аризона, Североамериканский департамент. Затем аббат
сказал, что его переводят в приход на планете Вайлденвули. Тут-то его беды и
начались.
Во-первых, выяснилось, что ему не полагается ни денег, чтобы приобрести
билет на космический корабль, ни рекомендательных писем, ни удостоверения
личности, ни даже подробных указаний. Ему просто велели отправляться. Он не
мог даже купить билет на автобус, который доставил бы его в космопорт из
города под куполом. Он пустился в путь пешком, и такова уж была его планида,
что беды не заставили себя ждать. Он забрел в городской парк, где хулиганы
кинули его в ров, огораживающий зоопарк. Самка горовица, огромная птица с
планеты Ферал, прыгнула в ров и, придавив ногой, снесла ему на грудь яйцо.
Когда Кэрмоди наконец выбрался на ровное место, то убедился, что яйцо,
пустив мясистые отростки, надежно приросло к груди и стало неотъемлемой
частью его тела.
Когда руководство зоосада обнаружило Кэрмоди, ему объяснили, что
поскольку самка горовица, подбирая существо, которое будет вынашивать ее
яйцо, не в состоянии отличить мужскую особь от женской, она может отложить
его на кого угодно. Кэрмоди исключительно не повезло-или, с точки зрения
зоологов, исключительно повезло-стать таким существом. Повезло потому, что
ученым представилась возможность наблюдать, как эмбрион развивается в яйце и
питается соками своего восприемника. Более того-если Кэрмоди отправится на
Ферал и попытается предстать в роли горовица, он может обогатить зоологию
неоценимыми сведениями об этих пернатых. Зоологи считали горовицев самыми
разумными существами в данной галактике из тех, что не обладали эмоциями.
Существовали даже предположения, что они развиты настолько, что имеют язык
общения. Согласен ли Кэрмоди поработать с зоологами, если по окончании
полевых работ ему оплатят путешествие на Вайлденвули?
Вот почему одинокий человечек брел через вельд, неся на груди пушистое
оперенное яйцо, питающееся его кровью. Он был полон опасений, что даже его
молитвы мало что могут изменить.
Над головой пролетела стая из нескольких тысяч птиц. Огромные создания
размерами со слона, но с длинными шеями и четырьмя узловатыми клыками на
морде, снялись с лиственных крон. На человека они не обращали внимания, и
Кэрмоди продолжал движение по прямой, пока не оказался в пятидесяти ярдах от
них.
Над городом стелился густой дым, апельсиновый по цвету и запаху.
Апельсиновым он стал вчера, после того как кунфушники разбомбили
завод, на котором делались всякие прохладительные-усладительные
напитки: соки, шипучки, трясучки. В эту пенистую мочу, для
живописности, похоже добавляли слишком много краски,
овкуснителей и ароматизаторов.
Моя рота занимала позиции в районе пятого пирса.
Через триста метров водной глади, вернее странно пахнущей жижи,
украшенной перевернутыми тушами судов и мазутными разводами, на
острове сидят кунфушники и лопают свою говняную тушенку.
Слева, на мысе, среди портальных кранов, похожих на
обезглавленных жирафов, тоже кунфушники. Там у них, кстати,
полно снайперов -- поэтому дымовую завесу устраиваем. А когда
дымовые заряды кончаются, то лазерных "зайчиков" в снайперские
глазки пускаем -- если он попадает, то и глаз вон.
И кунфушники где-то сзади -- несмотря на бодрые сводки нашего
командования, в которых утверждается, что весь город под нашим
контролем.
Короче, кунфушники сидят где-то в нашем тылу, читают наши
сводки, смеются, жрут дерьмовую тушенку и шлют нам
подарки с помощью 122-мм миномета.
Хотя не исключено, что это бьют наши минометчики, стараясь
попасть по противнику на острове. Ну, немножко не долетает. Есть
еще вариант -- это стараются какие-нибудь вшивые пидоры, которым
кунфушники сбросили ночью пару минометных стволов и мешок с
героином. И такого пидораса даже расстрелом не запугаешь,
жить-то ему из-за болячек может полгода осталось -- и лучше их
прожить с китайским героином.
А миномет, доложу я вам, неприятная штука. Об этом я даже не
подозревал до войны. Мне как-то внушали неприязнь самолеты,
линкоры, танки и прочие грозно рычащие говноходы. Но выяснилось,
что для самолетов у нас есть неплохие гостинцы, типа портативной
ЗРУ <$F зенитная ракетная установка>, танки в городе -- это
такие неповоротливые динозавры, которые подставляют бока любой
пенсионерке с гранатометом, а все линкоры давным давно потоплены
дрессированными осьминогами.
А вот против миномета, который бьет из раскуроченного спального
района, что за железнодорожным мостом, ты ни хрена ни попишешь.
Особенно если минометный расчет пользуются корректировщиками
огня -- маленькими такими детекторами, следящими за твоим
движением. Поскольку у этих сенсорных устройств нет собственных
источников энергии, и работают они на отражении радиоволн, то
фиг их обнаружишь.
Вчера мина типа "ИД" (с инфракрасной донаводкой) накрыла
командира роты, старшего лейтенанта Каплина -- врач сказал,
что жить останется, благодаря бронежилету. Хотя вместо ног будет
прыгать на протезах, а стакан водки придется хватать киберрукой
-- но, ничего, мимо рта не пронесет.
Короче, старлея в госпиталь, меня поставили ротой командовать.
И тут такое началось: я уж думал -- крупномасштабная высадка
кунфушников. Их самолеты по трое с разных сторон из-за облаков
выныривают, шугают по нам кассетными бомбами с лазерным
наведением и резко отваливают. С острова и мыса нас тоже в клещи
огненные берут. Вертушка вражеская чуть ли не над головой висит
и точную наводку артиллеристам делает лазерными "спицами".
Наше ПВО устраивает фейерверки где-то совсем в другой стороне,
полковая артиллерия молчит, у меня разносит пулеметное гнездо и
105-мм безоткатную автоматическую пушку вместе с бетонным
укреплением. Три трупа, пять раненных -- все изрешечены
осколками, иглами, места живого нет. Хорошо хоть, что раненых
сумели быстро охладить, поставить динамические капельницы и
отправить на БТРе в госпиталь.
А на том бережку кунфушники в баржи десантные садятся, в дыму и
собственного члена не видно, да еще ночь на носу.
Я по компи <$F портативный сетевой компьютер с сотовой
радиосвязью> сигналю командованию, чтобы реактивной артиллерией
врезали пока не поздно, чтобы подкрепление прислали. А комбат
словно в дерьмо опущенный. Устало отвечает мне, что вражеские
штурмовики уже разнесли батарею "Тайфунов", а подкреплений нет
и не будет. Какие могут быть подкрепления, если в стране одни
старые пердуны остались, у которых все валится из рук, рта и
задницы, а все призывное юношество уехало пидорасить в
нейтральные страны.
После такой информации только выбирай себе местечко помереть.
Но комбат расстроил меня, а чудеса техники вновь настроили.
Три наши экраноплана "Мир-2М" черными молниями пронеслись
между нами и островом, шарах-шарах из термобарических огнеметов
вакуумно-вихревыми зарядами.
В облаках тоже какое-то сияние началось, похоже там взрывались
кунфушные штурмовики. А кто на них напал, неясно -- то ли наши
перехватчики, то ли спутниковые рентгеновские лазеры, то ли и
спутники и перехватчики вместе. Да еще удалось из переносной
ЗРУ "Игла-7" ссадить вертушку, которая на нас наводку делала.
Дымный ковер стало относить посвежевшим ветерком в
открытое море и в закатных сумерках стало проглядывать некоторое
"запустение" на том бережке.
Одна баржа с кунфушниками, впрочем, до нас в потемках добралась,
их солдатики прыг-прыг и допрыгали в полузатопленный пакгауз,
где у нас второе отделение сидит.
Там резня пошла, стрельба в упор. Но все быстро закончилось.
Наши парни вовремя кунфушников заметили в инфравизоры. У нас ни
одного убитого, у них десятерых положили, остальных в плен
взяли. Да еще все стены человеческими внутренностями оказались
заляпаны до потолка, стрельба-то шла из винтовок "Урал"
объемными зарядами, других "снадобий" у нас нет.
От наступающих знамя осталось -- кумачовое с золотой
звездой, мы его на портянки пустили.
Когда сегодня после завтрака меня в штаб полка по компи
вызвали, я уж думал, что орден дадут -- за то, что не наложил в
штаны и все такое. Я по этому случаю побрился, помыл разные
места, новый тельник одел.
Зря старался, в штабе мне сказали, что я командование роты резко
сдаю лейтенанту Грабовскому, а сам отправлюсь по такому-то
адресу.
Иван Сергеевич Тургенев.
После смерти (Клара Милич)
Весной 1878 года проживал в Москве, в небольшом деревянном домике на
Шаболовке, молодой человек, лет двадцати W пяти, по имени Яков Аратов. С ним
проживала его тетка, старая девица, лет пятидесяти с лишком, сестра его
отца, Платонвда Ивановна. Она заведовала его хозяйством и вела его расходы,
на что Аратов совершенно не был способен. Других родных у него не было.
Несколько лет тому назад отец его, небогатый дворянчик Т... и губернии,
переехал в Москву вместе с ним и Платонидой Ивановной, которую, впрочем,
всегда звал Платошей; и племянник так же ее звал. Покинув деревню, в которой
они все до тех пор постоянно жили, старик Аратов поселился в столице с целью
поместить сына в университет, к которому сам его подготовил; купил за
бесценок домик с одной из отдаленных улиц и устроился в нем со всеми своими
книгами и "препаратами". А книг и препаратов у него было много - ибо человек
он был не лишенный учености... "чудак преестественный", по словам соседей.
Он даже слыл у них чернокнижником; даже прозвище получил
"инсектонаблюдателя" Он занимался химией, минералогией, энтомологией,
ботаникой и медициной; лечил добровольных пациентов травами и металлическими
порошками собственного изобретения, по методе Парацельсия. Этими самыми
порошками он свел в могилу свою молоденькую, хорошенькую, но уж слишком
тоненькую жену, которую любил страстно и от которой имел единственного сына.
Теми же металлическими порошками он порядком попортил здоровье также и сына,
которое, напротив, желал подкрепить, находя в его организме анемию и
склонность к чахотке, унаследованные от матери. Имя "чернокнижника" он,
между прочим, получил оттого, что считал себя правнуком - не по прямой
линии, конечно, - знаменитого Брюса, в честь которого он и сына назвал
Яковом. Человек он был, что называется, "добрейший", но нрава
меланхолического, копотливый робкий, склонный ко всему таинственному,
мистическому... Полушепотом произнесенное: "А!" было его обычным
восклицанием; он и умер с этим восклицанием на устах, - года два спустя
после переселения в Москву.
Сын его Яков наружностью не походил на отца, который был некрасив
собою, неуклюж и неловок; он скорей напоминал свою мать. Те же тонкие,
миловидные черты, те же мягкие волосы пепельного цвета, тот же маленький нос
с горбиной, те же выпуклые детские губки - и большие, зеленовато-серые глаза
с поволокой и пушистыми ресницами. Зато нравом он походил на отца; и
несхожее с отцовским лицо носило отпечаток отцовского выражения, - и руки
имел он узловатые, и впалую грудь, как старик Аратов, которого, впрочем,
едва ли следует называть стариком, так как он и до пятидесяти лет не
дотянул. Еще при жизни его Яков поступил в университет, по
физико-математическому факультету; однако курса не кончил - не по лености, а
потому что, по его понятиям, в университете не узнаешь больше того, чему
можно научиться и дома; а за дипломом он не гонялся, так как на службу
поступить не рассчитывал. Он дичился своих товарищей, почти ни с кем не
знакомился, в особенности чуждался женщин и жил очень уединенно, погруженный
в книги. Он чуждался женщин, хотя сердце имел очень нежное и пленялся
красотою... Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!)
любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и
Медор... Но его постоянно сдерживала прирожденная стыдливость. В доме он
занимал бывший отцовский кабинет, который был также его спальней; и постель
его была та же самая, на которой скончался его отец.
Великим подспорьем всего его существования, неизменным товарищем и
другом была ему его тетка, та Платоша, с которой он едва ли менялся десятью
словами в день, но без которой он не мог бы ступить шагу. Это было
длиннолицее, длиннозубое существо, с бледными глазами на бледном лице, с
неизменным выражением не то грусти, не то озабоченного испуга. Вечно одетая
в серое платье и серую шаль, от которой пахло камфарой, она скиталась по
дому, как тень, неслышными шагами; вздыхала, шептала молитвы - особенной
одну, любимую, состоявшую всего из двух слов: "Господи, помоги!" - и очень
дельно распоряжалась по хозяйству, берегла каждую копейку и все закупала
сама. Племянника своего она обожала; постоянно кручинилась об сто здоровье -
всего боялась - не за себя, а за него, - и, бывало, чуть что ей покажется,
сейчас тихонько подойдет и поставит ему на письменный стол чашку грудного
чаю или погладит его по спине своими мягкими, как вата, руками. Яков не
тяготился этим ухаживаньем, - грудного чаю, однако, не пил - и только
одобрительно покачивал головою. Очень он был впечатлителен, нервен,
мнителен, страдал сердцебиеньем, иногда одышкой; подобно отцу, верил, что
существуют в природе и в душе человеческой тайны, которые можно иногда
прозревать, но постигнуть - невозможно, верил в присутствие некоторых сил и
веяний, иногда благосклонных, но чаще враждебных, и верил также в науку, в
ее достоинство и важность. В последнее время он пристрастился к фотографии.
Запах употребляемых снадобий очень беспокоил старуху тетку - опять-таки не
для себя, а для Яши, для его груди; но, при всей мягкости нрава, в нем было
немало упорства - и он настойчиво продолжал полюбившееся ему занятие.
Платоша покорилась и только пуще прежнего вздыхала и шептала: "Господи,
помози!", глядя на его окрашенные йодом пальцы.
Яков, как уже сказано, чуждался товарищей; однако с одним из них
сошелся довольно близко и видал его часто, даже после того, как этот
товарищ, выйдя из университета, поступил на службу, мало, впрочем,
обязательную: он, говоря его словами, "примостился" к постройке Храма
Спасителя, ничего, конечно, в архитектуре не смысля. Странное дело: этот
единственный приятель Аратова, по фамилии Купфер, немец до того обрусевший,
что ни одного слова по-немецки не знал и даже ругался "немцем" - этот
приятель не имел с ним, по-видимому, ничего общего. Это был чернокудрый,
краснощекий малый, весельчак, говорун и большой любитель того самого
женского общества, которого так избегал Аратов. Правда, Купфер и завтракал,
и обедал у него частенько - и даже, будучи че-лрвеком небогатым, занимал у
него небольшие суммы; но не это заставляло развязного немчика прилежно
посещать укромный домик на Шаболовке. Душевная чистота, "идеальность" Якова
ему полюбилась, быть может, как противоречие тому, что он каждый день
встречал и видел; или, быть может, в этом самом влечении к "идеальному"
юноше сказывалась его все-таки германская кровь. А Якову нравилась
добродушная откровенность Купфера; да кроме того, рассказы его о театрах, о
концертах, о балах, где он был завсегдатаем, - вообще о том чуждом мире,
куда Яков не решался проникнуть, - тайно занимали и даже волновали молодого
отшельника, не возбуждая, впрочем, в нем желания изведать все это
собственным опытом. И Платоша жаловала Купфера, правда, она находила его
иногда чересчур бесцеремонным, но, инстинктивно чувствуя и понимая, что он
искренне привязан к ее дорогому Яше, она не только терпела шумного гостя, но
и благоволила к нему.
Первая страница « 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 » Последняя страница
загрузка...
|
 |
|
|
|
Рекомендовать
Версия для печати 
Добавить в избранное
