Зрителей на стадионе было трое. Они сидели бок о бок, в серых  плащах

с поднятыми воротниками и молча  смотрели  на  пустое  поле.  Стадион  был

маленький, неухоженный. Дождь заладил моросить с ночи,  шел  все  утро,  а

теперь с неба летела мокрая пыль. Старик, сидевший посередине, поглядел на

часы, и сосед слева - лет сорока, с лицом,  пухлым,  как  булка,  поспешно

успокоил:

     - Сейчас начнут, сейчас...

     И тут же раздался треск  мотора.  Из-под  трибун  неторопливо  выехал

странный серый автомобильчик, похожий на сильно вытянутую каплю  -  узкий,

почти острый спереди и толстый, круглый сзади. Он ехал  осторожно,  словно

пробуя гаревую дорожку, сделал круг, еще один, стал набирать скорость, все

быстрей, быстрей...

     Старик вздохнул.

     Третий  круг  автомобиль  прошел   стремительно,   будто   и   правда

превратился в невесомую каплю, гонимую ураганом. Звук мотора стал  тонким,

зудящим... Из задней части машины выдвинулось  нечто  вроде  крыльев,  она

задрожала на ходу и вдруг оторвалась от земли, быстро  и  плавно  взлетела

метра на три и легла в крутой вираж. Круг за кругом, подымаясь  все  выше,

она облетела стадион. Потом  быстро  снизилась,  резко  ударилась  задними

колесами о землю, подскочила  и  покатила  по  дорожке,  снижая  скорость.

Крылья спрятались. Автомобиль остановился и постоял, как будто в ожидании.

Трое на трибуне не двигались.  Наконец  поднялась  дверца  машины,  оттуда

выбрались двое водителей, постучали ногами о колеса, что-то  сказали  друг

другу и медленно направились к  зрителям.  Первым  шел  высокий  парень  с

испачканным лбом и улыбался.

     - Ну как? - довольно крикнул он еще издали.

     Старик поднялся, его спутники тоже.

     - Стоило мокнуть, - мрачно сказал он и пошел к выходу.

     Улыбка исчезла с лица чумазого парня, он подбежал к оставшимся.

     - Постойте, товарищи! Вы же обещали...

     Человек-булка развел руками, а второй  -  аскетичный  брюнет  вежливо

пояснил:

     - Это не то, что мы ищем...

     - Да чего искать, чего искать-то?  -  заволновался  водитель.  -  Наш

"Икар" по своим параметрам не имеет аналогов в отечественном  автостроении

и выигрывает у машин зарубежных! Да вы что,  товарищи!  И  мы  это  все  -

своими руками! Каждую детальку! В сарае, без всяких условий! Если нам базу

дать, так мы...

     - Брось, Коля, не унижайся, - зло  крикнул  его  напарник.  -  Ты  же

видишь - этим чинодралам на все начхать!

     - Ну зачем же так!  -  Человек-булка  всплеснул  руками.  -  Вы  меня

простите, но вы нас и Николая Николаевича ввели в заблуждение. Может быть,

невольно, я понимаю,  но  все-таки,  все-таки!  Вы  обещали  показать  нам

уникальное достижение человеческой  мысли,  так?  А  показали  всего  лишь

автомобиль, ну пусть даже летающий...

     - Ни фига себе! - возмутился  Коля.  -  Ну  если  это  не  уникальное

достижение, то я не знаю, какого рожна вам надо! Это же "Шаттл"  советских

магистралей! Неужели непонятно? Это же революция на транспорте, е-мое!

     - Мы этим не за-ни-ма-ем-ся! - как глухим, крикнул "булка".

     - Но хоть как-то помочь вы можете? - сбавил тон  Коля.  -  Ведь  этот

ваш... Николай Николаевич, вы говорили - академик?

     - Да, академик. А  мы  вот  -  доктора  наук.  Но  мы  не  занимаемся

автомобилями...

     - Но связи у вас небось есть... Ведь мы ради дела старались, - сказал

Коля совсем жалко, и напарник его аж плюнул от злости.

     - Хорошо,  -  сказал  брюнет.  -  Я   попрошу   Николая   Николаевича

позвонить... Кому звонить? - спросил он "булку".

     Тот пожал плечами.

     - Может, в КБ АЗЛК? - подсказал Коля.

     Брюнет нервно дернул головой.

     - Я не знаю, что такое АЗЛК. Николай Николаевич позвонит  заместителю

Предсовмина, который курирует  автомобильную  промышленность,  и  тот  вас

примет.

     - Правда, что ли? - недоверчиво хмыкнул Коля.

     - Вы только  серьезно  подготовьтесь  к  разговору,  продумайте  ваши

аргументы, представьте техническую документацию...

     - Да мы уж, конечно, - начал было воспрявший Коля, но брюнет  оборвал

его:

     - Будьте здоровы. Мы свяжемся с вами.

 

 

     Старик, то бишь Николай Николаевич, ждал в "Волге" у ворот  стадиона.

Когда "булка" и брюнет забрались на заднее сиденье, он сказал  шоферу:  "В

институт" - и уткнулся в цветастый шарфик. Все молчали. Разбрызгивая лужи,

"Волга" выбралась на шоссе.

     - Прагматики чертовы! - вдруг буркнул академик. - А ты,  Семен,  тоже

хорош - клюнул!

     - Николай Николаевич! - попытался оправдаться "булка". - Они темнили.

Говорили,  что  покажут  нечто  сверхъестественное,   а   что   именно   -

отказывались сказать...

     - Мне это приглашение на  стадион  сразу  не  понравилось,  -  сказал

брюнет.

     - Разве дело в месте, Костя? - уныло ответил Семен.

     -  Люди  сориентированы  на  немедленную   практическую   пользу,   -

неожиданно академик  заговорил  чеканным  лекционным  тоном.  -  Это  беда

современного мышления. Человек ограничен праксисом, не желает заглянуть за

его границы.  Технократический  образ  мысли  резко  снизил  его  реальные

возможности...

     - Они не виноваты, - вздохнул Семен.

     - Виноваты! Во всем, что происходит с людьми, виноваты  сами  люди  и

никто другой - просто  некому  больше,  -  рассердился  академик  и  вдруг

спросил с упреком: - Костя, ты ищешь Зеркальщика?

     - Пока безуспешно, - сухо ответил брюнет.

     - По-моему, это миф, - сказал Семен.

     - Вот и докажи, что миф!  Бросай  своих  Монгольфье  и  экстрасенсов,

присоединяйся к Косте.

     - Хорошо, Николай Николаевич. Но я почти уверен, что все эти слухи  -

бред.

     - А нам и нужен  бред!  -  тонко  крикнул  старик.  -  Нам  не  нужны

изобретатели  порхающих  сенокосилок  и  ночных  горшков  с  дистанционным

управлением! Мы должны  иметь  дело  только  с  чудовищным,  невообразимым

бредом, с нелепицей, с абракадаброй! Только там нужно искать! Только там!

 

 

     Матвею приснилась  зима.  И  еще  во  сне,  малым,  неуснувшим  краем

сознания он понял: зима пришла наяву. Утром открыл  глаза  и  увидел,  что

комнату залил прозрачный свет - не такой, как в прежние дни мутной  осени.

Матвей встал, тронул ладонями  печку  -  она  ответила  угасающим  теплом:

выстыла за ночь. В окно увидел, что и ждал: покрытые тонким снегом огород,

дровяной сарайчик, дорожку. Накинув тулуп, Матвей  вышел  в  сени,  открыл

дверь и постоял на пороге. Втягивал свежий запах снега,  пропитывался  им.

Не хотел сделать ни  шагу  за  порог,  чтоб  не  нарушить  чистый  покров,

брошенный на семь ступенек крыльца. Скоро замерз и похромал в дом.

     Он ждал эту зиму, с августовской теплыни ждал,  через  бабье  лето  и

промозглый,  дождливый  октябрь.  С  тайной  радостью  видел   отъезжающих

дачников, обнаруживал по вечерам, что вот еще один дом стал темным, и еще,

и еще. Он знал, что совсем один не останется, но  все-таки  жизнь  замрет,

затаится зимой, опустеет и вымерзнет. Не раз уже снилась ему  многоснежная

зима с сугробами до окон и гулом метелей, и виделась почему-то свечечка  в

его  окне,  затепленная,  как  лампада  у  церковных  врат.  Зима  снилась

безлюдная, исчерканная  заячьими  и  лисьими  следами,  примятая  волчьими

лапами. Иногда он говорил с собой, называя себя, как мать звала, а  больше

никто  и  никогда:  Матюшкой.  Осенью  часто  ныла  увечная  нога,  и   он

заговаривал боль, успокаивал себя: "Подожди, Матюшка, придет зима -  сразу

легче станет". И казалось ясным, что зиму он ждет просто из-за ноги, вот и

все, ничего больше. Но тем же  самым,  не  спящим  ни  во  сне,  ни  наяву

краешком сознания знал он, что ни при чем тут боль (ему ли, горящим комком

выбросившемуся из охваченного пламенем истребителя, ему,  ли,  дважды  при

ясном  рассудке  уходившему  в  клиническую  смерть,  перенесшему  десяток

операций, ему ли бояться боли?), а дело в том, что.... Не мог он  сказать,

а только чувствовал, как зверь, чуял, что сейчас нужна  зима.  Потому  что

она - одиночество и  покой,  и  заброшенность,  и  свечечка  грошовая,  от

покойницы бабки Груни оставшаяся. А все это  вместе  -  исцеление.  Не  от

болей - с ними свыкся, с  ними  и  в  могилу,  -  от  смуты  душевной,  от

наваждений минувшего года.

     И вот теперь пришла зима, и он знал, кто остался в поселке. На  сорок

домов - четыре живых души.

     Старуха сдвига Витольдовна - сморщенный остаток человека, - прожившая

жизнь такую страшную, что Матвей побаивался узнавать подробности  -  берег

себя от еще одной беды. Старуха уже много лет была почти невидима: о  том,

что она пока существует на свете, соседи узнавали - зимой  по  расчищенной

дорожке от калитки до дома, а летом по раскрытому в любую погоду  окну  на

веранде. Продукты ей  обычно  приносила  почтальонша,  а  сама  старуха  с

участка почти не выходила. За все прошлое лето Матвей видел ее  один  раз,

да и то мельком - в заросшем саду заметил сгорбленную фигурку  с  огромной

лейкой. Впрочем, зимой Ядвига Витольдовна изредка  гуляла  по  поселку.  С

Матвеем  она  раскланивалась  дружески:  года  два  назад  он  починил  ей

радиоприемник.

     Дядя Коля Паничкин - ветеран пьянства.  "Первую  рюмку,  -  счастливо

вспоминал он, - опростал я на масленой в двадцать третьем году! Ты вникни,

вникни - это ж какой стаж! Ты посчитай - ахнешь! Седьмой десяток пошел.  А

было мне тогда неполных тринадцать лет". В поселке уже не осталось никого,

кому бы дядя Коля не  впечатал  навеки  в  память  эту  масленую  двадцать

третьего года. Каждую весну он отмечал юбилей тот события, и  до  глубокой

ночи над поселком разносилось: "Мы рождены, чтоб сказку сделать  пылью..."

Дядя Коля сознательно пел не "былью", а "пылью", вкладывая  в  это  особый

антирелигиозный смысл, так как под "сказкой" разумел конкретно  Библию,  а

также все имеющее отношение к вере. Он  любил  рассказывать,  как  в  годы

задорной комсомольской юности они  всей  ячейкой  "распатронили"  соседнюю

церковь, и было понятно, что воспоминание греет  ветерана.  В  конце  лета

дядя Коля обходил дома поселка и просил у хозяев по  пятерке,  обещая  всю

зиму сторожить от покражи. За такую пену никто не отказывал, и дядя Коля с

карманами, полными пятерок, направлялся к магазину. Если же зимой какой-то

дом все-таки взламывали (шпана из райцентра набегала), то дядя Коля шел  к

хозяевам каяться: "Виноват! Оплошал, не уберег добро, родные  мои!  Вертаю

средства, совесть не позволяет, раз оплошал!"  -  и  благородно  возвращал

деньги. Поскольку за зиму обычно обкрадывали только две-три дачи, то  дядя

Коля не оставался внакладе.

     Ренат Касимов, приятель и ровесник Матвея, филолог. Он так  устроился

в своем институте, что ездил туда раз или два в неделю, а остальное  время

сидел в огромном пустом доме и писал - который год  писал  исследование  о

временных отношениях в поэзии. Дача сначала была не Рената,  а  его  жены.

При разводе от отдал ей все,  нажитое  двадцатилетними  научными  трудами:

квартиру, мебель, машину и  попросил  только  дачу.  Он  вселился  туда  с

чемоданом одежды и несколькими сотнями книг.

     А четвертая живая душа -  он,  Матвей  Басманов,  военный  пенсионер,

майор  в  отставке,  сорокадвухлетний  летчик-испытатель,   списанный   по

инвалидности семь лет назад после катастрофы. Он давно снимал комнатенку у

одинокой тети Груни сначала на лето, а потом  и  вовсе  переехал  сюда  из

подмосковного городка, где у него была  квартира.  А  перед  смертью  тетя

Груня возьми, да и завещай ему дом.

     Матвей растопил печку и,  сгорбившись,  сидел  перед  ней  на  низкой

скамеечке,  одно  за  другим  бросал  в  пламя  березовые  полешки.  Огонь

заворожил его. Матвей вроде и собирался пойти  на  кухоньку  согреть  себе

чаю, позавтракать, но вот никак не мог оторваться от огня. Нога совсем  не

болела, жар из печки разливался по  лицу,  по  груди  приятным  теплом,  и

Матвей подумал, какая же странная штука  -  исполнение  желаний.  С  каким

судорожным отчаянием ждал он новой поры, немо звал ее, и вот она пришла, а

он как будто не готов. А он как будто медлит вступить в нее, и что  это  с

ним - растерянность счастья? Страх обмануться?

     - Эх, Матюшка, нелепый ты  человек,  -  громко  сказал  он  и,  резко

оттолкнувшись  обеими  руками,  встал  со  скамейки.  Сильно,  с   хрустом

потянулся, как в молодости, и сразу ощутил  себя  здоровым  и  простым.  И

удивительное дело  -  тут  же  захотелось  ему  видеть  людей,  захотелось

поговорить, и он решил пойти к Ренату - позвать к завтраку,  а  то  небось

сидит на книжках в холодной даче и зубы на полку.

 

   Глава первая

   СЛАВА КОНЯ МОРСКОГО

 

   В середине лета 10... года, когда северное солнце все  больше  обогревало

угрюмые прибрежные скалы, а пора осенних штормов и бурь была еще далеко,  из

Нидароса, вдоль Галоголанда, держа  курс  на  полуночь,  шел  небольшой,  но

прочный и стойкий на волне корабль братьев Карле и Гунстейна. Двадцать  пять

викингов, детей фиордов, не верящих ни  во  что,  кроме  своей  храбрости  и

морского бога Ньярда, отправились в поход в далекую Биармию,  страну  лесных

людей, мехов и золота.

   Викинги имели все для того, чтобы вести торг и, если представится случай,

отнять силой то, что принадлежит другим.

   Их парус виден  издалека,  звон  сигнального  гонга  кормчего  слышен  за

несколько миль. Вид боевого драккара наводит страх на всех жителей побережий

северных морей. Викинги не привыкли быть робкими гостями в неведомых  краях.

Еще не познав эти края, не увидев их, они уже готовы стать в них  хозяевами.

Из года в год быстрые разбойные драккары родовой знати норманнов привозили в

фиорды, во владения ярлов? иноземных рабов  -  траллсов.  Траллсам  надевали

кованые ошейники, ставили на лбы раскаленным железом клейма и заставляли  их

ковать железо, пахать землю, пасти  скот,  мастерить  доспехи  и  оружие.  А

хозяева снова и снова шли в море. Богатые за славой, бедные за добычей.

   На корабле - тюки  с  товарами,  нерпичьи  мешки  с  провиантом,  дубовые

бочонки с пресной водой и брагой. Каждый сын фиорда вооружен до зубов. Мечи,

копья, боевые топоры, луки, пращи, глиняные ядра, кольчуги, цельнокованые  и

наборные брони, поножи, наручни, конические и рогатые шлемы, круглые щиты  -

все было под рукой. Железа на корабле столько, что, казалось,  он  чудом  не

шел ко дну.

   Драккар так же, как и его хозяева, окрылен  жаждой  подвига  заманчивого,

неведомого. 0н летел по волнам под прямым парусом, и парусу помогали гребцы.

Они сидели на банках-румах по двое на весло и посылали судно  все  дальше  и

дальше по холодным взлохмаченным волнам. У правила - кормчий и два рулевых в

кожаных штанах и тюленьих куртках. Густую русую бороду кормчего до  чистоты,

до блеска вычесывал упругий ветер.

   Корабль послушен рулю и легок на ходу. Это  -  королевский  драккар.  Сам

Олаф Гаральдсен дал его Карле, в избытке снабдив запасами вяленой и  сушеной

рыбы, муки, масла  и  сала.  В  тайнике,  в  носу  корабля,  братья  прятали

окованный железом сундучок с деньгами.  Драгоценные  шкурки  черного  соболя

биармы продавали только на золото.

   Зачем послал король в холодное море быстрый разбойный драккар?  Что  ищут

викинги под низким северным небом, под шум и плеск обманчивых волн?

   Король Олаф точил меч на  владения  короля  датского.  Предстоящая  война

требовала много денег. Олаф хотел, чтобы братья Карле и Гунстейн привезли  в

Нидарос побольше ценных мехов и моржового зуба. Все это есть  у  биармов,  и

все надо добыть хитростью и обманом на торге, а если представится случай, то

и мечом в кровопролитной схватке.

   Но королевский казначей был озабочен не только расходами  на  предстоящую

войну. Олаф Гаральдсен был верен делу, начатому Хаконом Добрым. Он стремился

объединить владния

   ________________________________

   ? Ярлы, херсиры - родовая знать у норманнов.

   херсиров - своенравных и строптивых князьков Норвегии в одно  целое,  имя

которому - государство. Звезда  единовластия  должна  гореть  над  фиордами.

Христианство станет единой религией. Вот к чему стремился Олаф.  Но  херсиры

были верны вековым традициям. Они привыкли к свободе и неограниченной власти

в своих фиордах. Они не признавали  короля  и  христианство.  Родовая  знать

поклонялась древним языческим богам.

   Херсиры противились замыслам Олафа. Но король силен и  жесток.  Его  воля

ломает силу херсиров. Олаф не останавливался ни перед чем. Часто  трещали  в

пустынных местах по ночам костры, политые кровью непокорных. Сильные их тела

превращались в горсти пепла. Непослушных Олаф  травил  голодными  клыкастыми

псами. Верные слуги короля под покровом ночей сбрасывали врагов в пропасти с

высоких гор.

   Херсиры требовали: пусть Олаф останется верен вековым традициям и  ни  во

что не вмешивается. Пусть он не гнушается жертвоприношениями. Народный тинг?

в Тронхейме заявил Олафу, что он  должен  принести  жертву  богу  плодородия

Фрею. Олаф ответил, скривив рот в усмешке, что  он  принесет  такую  жертву:

казнит и бросит к ногам Фрея представителей самых знатных родов, тех, кто не

признает короля и христианскую веру.

   Карле, богатый ярл с острова Ланге,  был  одним  из  приближенных  короля

Олафа. Король доверял ему. Он вошел с Карле в сделку и  снарядил  драккар  в

страну Холода, Ночи и Смерти.

   И вот королевский драккар режет острым форштевнем волны Норвежского моря.

Карле стоит на небольшой носовой палубе, кутаясь в длинный дождевой  плащ  с

бронзовой застежкой на груди, и думает о тяготах  начатого  похода,  о  том,

какова может  быть  добыча  и  как  лучше  поделить  ее  с  королем  и  Туре

Хундом-Собакой.

   Груз на корабле надежно закрыт бычьими шкурами и крепко увязан  веревками

из китовой кожи. Ближе к носу корабля, на тюках отдыхали свободные от  весел

викинги. Некоторые спали,  укрывшись  оленьими  мехами,  иные  слушали,  как

широколицый, с длинной, как у эльфа?, бородой их товарищ поет вису?. Высокий

голос певца перекрывает шум моря:

 

   Кузнецу подняться

   Надо утром рано.

   К пламени мехами

   Ветер будет позван.

   Звонко по железу

   Молот мой грохочет,

   А мехи, как волки,

   Воя, кличут бурю...

 

   Карле, высокий, с бледным женственным лицом и волосами,  распущенными  по

плечам, сошел с помоста, спустился к певцу. Тот оборвал песню и смешался под

пристальным взглядом ярла. Из-за борта на викингов плеснуло волной.  Корабль

качнулся. Рулевые, с усилием ворочая тяжелое правило, выровняли драккар.

   - Пой славу коня морского! - сказал Карле певцу.  -  Пусть  будет  нашему

драккару попутный ветер. Пусть будет удача  в  торговом  деле  и  счастливый

обратный путь!

   Певец-скальд стал слагать новую вису о том, что судно  храброго  Карле  -

дар короля Олафа, имя ему - Дракон, и потому на всех чужеземцев оно  наводит

страх и  смятение.  На  парусе  изображен  морской  орел.  Честный  Карле  и

светловолосый и умный  брат  его  Гунстейн  приведут  в  повиновение  жалких

биармов, и лесные люди сами  принесут  к  ногам  смелых  викингов  несметные

богатства. Король будет доволен. Он щедро наградит всех, когда они  вернутся

в Нидарос.

   _____________________________

   ? Тинг - собрание.

   ? Эльфы, тролли - сказочные волшебные существа.

   ? Виса - песня, сказание.

   Из носового шатра выбрался Гунстейн. Ростом  он  на  голову  ниже  брата.

Светлые волосы у него кудрявятся, серые глаза спокойны. Гунстейн  подошел  к

Карле, положил руку ему на плечо и тоже стал слушать певца.

   Обгоняя корабль, шумели за бортами зеленовато-серые сердитые волны. Ветер

туго натянул парус. Гребцы, дружно взмахивая  веслами,  откидывались  назад,

упираясь ногами в поперечины, прибитые к настилу на днище. Драккар накренило

внезапным порывом ветра. Кормчий ударил в  медный  гонг.  По  этому  сигналу

левые  гребцы  осушили  весла.  Рулевые   побагровели   от   усилий.   Судно

выправилось.

   Певец умолк. Братья пошли в нос и, склонившись, скрылись в  своем  шатре.

Там они устроились на мехах перед низеньким походным столом. Слуга принес им

еду.

   - Если ветер не изменится, вечером придем в Сандвери, - заметил Карле.

   - Думаю, Туре Хунд ждет нас, - отозвался Гунстейн. -  Не  очень  надежный

спутник в походе. Хитер, как лисица, и злобен, как пес.

   - Недаром и прозвище носит: Собака.

   - Зря ты согласился идти с ним в Бьярмаланд! - пожалел Гунстейн.

   Об этом и думал Карле, угрюмо сдвинув светлые брови. Желая рассеять  свои

сомнения, он сказал брату:

   - Если у него команда будет больше нашей, я не пойду с ним в Бьярмаланд.

   - А что скажет тогда король? - отозвался Гунстейн.

   Карле молчал. Гунстейн, покончив с завтраком, отер губы и  откинул  назад

мягкие волосы.

   - Теперь уж поздно отказываться от похода, - добавил он.

 

       ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

        "I"

 

     Радиограмма. 6.10. Тулуза. Всем аэродромам: почтовый  Франция  -  Южная

Америка вылетает Тулузы 5.45. Точка.

 

     Небо, чистое, как вода, вымыло и высветило звезды. Потом настала  ночь.

Сахара, дюна за дюной, разворачивалась под луной. Нам светит эта  лампа,  ее

отраженный свет не  выхватывает  предметы,  но  творит  их,  насыщая  каждый

каким-то мягким веществом.  Под  нашими  приглушенными  шагами  -  роскошный

плотный песок. И мы идем с непокрытой головой, отдыхая от солнечного  пекла.

Ночь: этот кров...

     Но как нам было поверить в покой? Пассаты без устали мчались к югу. Они

подметали шуршащий, как шелк, пляж.  Это  были  уже  не  европейские  ветры,

которые покрутятся-покрутятся и утихнут; нет, они проносились над нами,  как

над экспрессом на полном ходу. Иной раз их прикосновение  было  так  жестко,

что казалось, повернувшись на север, на них можно опереться и тебя  поднимет

и унесет к неведомой цели. Какая скорость, какое смятение!

     Солнце завершало свой круговорот, и снова  наступал  день.  Мавры  вели

себя  мирно.  Те,  что  отваживались  приблизиться   к   испанскому   форту,

изъяснялись жестами и, как дети, играли ружьями. Это была закулисная Сахара:

здесь непокорные племена утрачивали таинственность и выступали лишь  в  роли

статистов.

     Мы жили с ними бок о бок, и они казались нам нашим  собственным,  самым

будничным отражением. Вот  почему  мы  не  чувствовали  себя  затерянными  в

пустыне; нам нужно было бы вернуться домой, чтобы почувствовать одиночество,

посмотрев на него со стороны.

     Мы были в плену у мавров и у самих себя. Мы не могли  отойти  от  форта

дальше, чем на пятьсот метров, за которыми начиналась  непокоренная  страна.

Наши ближайшие соседи - в Сиснеросе, в Порт-Этьене - в  семистах,  в  тысяче

километрах от нас, были, как и мы,  словно  руда  пустой  породой,  окружены

Сахарой. И они вращались по своей орбите вокруг такого же форта. Мы знали их

по именам, по их  чудачествам,  но  между  нами  простиралось  непроницаемое

молчание, как между обитаемыми планетами.

     Сегодня утром мир для нас пришел в движение. Радист вручил нам  наконец

радиограмму: две мачты, врытые в песок, раз в неделю связывали нас с миром.

 

     Почтовый Франция - Америка вылетел Тулузы 5.45. Точка. Прошел  Аликанте

11.10.

 

     Это говорила Тулуза. Тулуза - головная точка линии. Далекий бог.

     За  десять  минут  новость  доходила  до  нас  через  Барселону,  через

Касабланку, через Агадир и потом распространялась дальше на юг до Дакара. На

линии в пять  тысяч  километров  все  аэропорты  были  подняты  на  ноги.  С

возобновлением передач около шести часов вечера нам снова сообщалось:

 

     Почтовый приземлится Агадире 21.00. Вылетит Кап-Джуби 21.30.  Подсветка

ракетой Мишлена.  Точка.  Кап-Джуби  приготовить  обычные  сигнальные  огни.

Точка. Держать связь Агадиром. Подпись: Тулуза.

 

     Из обсерватории Кап-Джуби, затерянной в сердце  Сахары  мы  следили  за

далекой кометой.

     К шести часам вечера забеспокоился юг:

 

     Из Дакара  Порт-Этьену,  Сиснеросу,  Джуби:  срочно  сообщите  сведения

почтовом.

 

     Из  Джуби  Сиснеросу,  Порт-Этьену,  Дакару:  никаких  сведений   после

прохождения Аликанте 11.10.

 

     Где-то гудел мотор. Его гул старались уловить от Тулузы до Сенегала.

 

        "II"

 

     Тулуза. 5.30.

     Самолет резко тормозит в воротах ангара, распахнутых в ночь и в  дождь.

Прожекторы  по  пятьсот  ватт  вырывают  из   темноты   предметы,   жесткие,

обнаженные, с резкими контурами, как на витрине. Под  сводом  ангара  каждое

произносимое слово резонирует, продолжает звучать, наполняет собой тишину.

     Блестящие покрышки, моторы без единого  масляного  пятна.  Самолет  как

новенький. Сложнейший часовой  механизм,  к  которому  только  что  пальцами

изобретателей прикасались механики. Теперь они, сделав свое дело, отходят  в

сторону.

     - Живее, господа, живее...

     Мешок за мешком почта исчезает в чреве машины. Быстрая проверка:

     - Буэнос-Айрес... Натал...  Дакар...  Касабланка...  Дакар...  Тридцать

девять мешков. Точно?

     - Точно.

     Пилот одевается. Свитер,  шарф,  кожаный  комбинезон,  меховые  сапоги.

Сонное тело еле ворочается. Его  подгоняют:  "Давай!  Скорее..."  Тяжелый  и

неуклюжий, он втискивается в кабину, негнущиеся в толстых  перчатках  пальцы

едва удерживают часы,  высотомер,  планшет  с  картами.  Водолаз  вне  своей

стихии. Но едва он садится за штурвал, все становится легко.

     К нему поднимается механик.

     - Шестьсот тридцать кило.

     - Пассажиры?

     - Трое!

     Не глядя, он берет их под свою опеку.

     Начальник аэродрома поворачивается к рабочим:

     - Кто закреплял капот?

     - Я.

     - Двадцать франков штрафу.

     Начальник аэродрома в последний раз проверяет готовность машины: все  в

образцовом порядке, все движения рассчитаны заранее, как в балете.  Самолет,

стоящий сейчас в полной готовности в ангаре, через пять минут будет в  небе.

Этот рейс вычислен так же  точно,  как  спуск  на  воду  корабля.  Недостает

крепежного  винтика  -  ужасающий  недочет.  Прожекторы  по  пятьсот   ватт,

тщательность, придирчивость осмотра - все  это  для  того,  чтобы  полет  от

аэродрома до аэродрома  в  Буэнос-Айресе  или  в  Сантьяго  был  результатом

законов аэродинамики, а не делом случая. Чтобы, несмотря  на  бури,  туманы,

торнадо, несмотря  на  множество  ловушек,  которые  таятся  в  клапанах,  в

распределителях, - во всей этой  косной  материи,  -  догнать,  перегнать  и

оставить далеко позади товарные, скорые, экспрессы, пароходы! И в  рекордное

время приземлиться в Буэнос-Айресе или в Сантьяго...

     - На вылет!

     Летчику Бернису вручают бумагу: план битвы. Бернис читает:

     "Перпиньян  передает:  небо  ясное,   ветра   нет.   Барселона:   буря.

Аликанте..."

     Тулуза. 5.45.

     Мощные колеса давят  на  тормозные  колодки.  Под  ветром,  поднимаемым

винтом, трава на двадцать метров за самолетом стелется и струится, как  вода

за кормой. Бернис одним движением кисти дает волю буре или усмиряет ее.

     Теперь гул нарастает повторными волнами и  становится  той  насыщенной,

почти твердой средой, в которой оказывается замкнутым тело самолета. И когда

пилот чувствует, что этот гул, переполняя его, позволяет  овладеть  стихией,

которая до сих пор ему не подчинялась,  он  говорит  себе:  есть!  Потом  он

смотрит на черный, задранный в небо, как гаубица, капот. За  винтом  брезжит

рассвет.

     И тогда, медленно выруливая  против  ветра,  летчик  дает  полный  газ.

Самолет, подстегнутый винтом, срывается с места. Первые скачки  по  упругому

воздуху сглаживаются, и тогда кажется, что земля растягивается и блестит под

колесами, как приводной ремень. Воздух, сначала неосязаемый, потом  текучий,

теперь становится твердым, и, опираясь на него, пилот взмывает вверх.

     Деревья,  окаймляющие  аэродром,  расступаются,  открывая  горизонт,  и

исчезают, С высоты двухсот метров  еще  видишь  детские  игрушки  -  стоящие

торчком  деревца,  раскрашенные  домики  и  леса,  похожие  на  густой  мех:

обитаемая земля...

     Бернис ищет наиболее удобный наклон спины, точное положение  локтя,  он

спокойно располагается в кабине. Позади него  -  низкие  тучи  над  Тулузой,

словно  темные  своды  вокзала.  Теперь  он  уже   все   меньше   и   меньше

сопротивляется рвущемуся вверх самолету,  он  понемногу  высвобождает  силу,

которую сдерживал в кулаке. Каждым движением кисти  он  выпускает  волну,  и

она, как прилив, приподнимает и подхватывает-его самого.

     Через пять часов - Аликанте, а вечером - Африка. Бернис  задумался.  Он

спокоен: "Все в порядке". Вчера с  вечерним  экспрессом  он  оставил  Париж:

какой странный отпуск. От него  осталась  лишь  смутная  память  о  каком-то

непонятном смятении. Тревога придет потом, сейчас он отбрасывает  назад  это

прошлое, как будто оно продолжает жить где-то вне его. Сейчас  ему  кажется,

что он заново рождается с новым светающим днем, что  он  -  ранняя  птица  -

помогает созданию этого нового дня. Он думает: "Сейчас я только рабочий. И я

налаживаю почтовую связь с Африкой". А  для  рабочего,  начинающего  строить

мир, этот мир каждый день рождается заново.

     "Все в порядке..." Последний  вечер  в  парижской  квартире.  Сложенные

кипами газеты и стопки книг. Сожженные  письма,  связки  разобранных  писем,

сдвинутая мебель. Каждая вещь оторвана, извлечена из  жизни  и  выброшена  в

пространство. И это смятение сердца, не имеющее уже никакого смысла.

     Он приготовился к завтрашнему дню, словно к дальнему плаванию. Он,  как

в Новый Свет, отчаливал в следующий  день.  Столько  незавершенных  дел  еще

привязывало его к самому себе. И вот внезапно он оказался свободен.  Бернису

даже страшно сознавать себя таким безоружным, таким обреченным.

     Под ним уплывает Каркассон - пристанище на случай вынужденной посадки.

     До чего хорошо прибран мир, когда глядишь на него с высоты  трех  тысяч

метров. Все уложено по местам, как в ящике с игрушками. Дома, каналы, дороги

- игрушки взрослых людей. Благополучный, разграфленный  на  квадратики  мир:

каждое поле окаймлено забором, каждый парк окружен  стеной.  Вон  Каркассон,

где  каждая  лавочница  живет  жизнью  своей   прабабки.   Нетребовательное,

ограниченное  счастье.  Человеческие  игрушки,  в  порядке  расставленные  в

витрине.

     Мир под стеклом, выставленный и  разложенный  как  напоказ,  аккуратные

городки на развернутом рулоне карты,  которую  неотвратимо,  словно  прилив,

несет на него медленно движущаяся земля.

     Вот он один. Циферблат высотомера отражает солнце. Яркое  и  негреющее.

Движение педали, и ландшафт уплывает. Этот  свет  -  мертвый,  эта  земля  -

кажется мертвой: все, что составляет  сладость,  аромат  и  хрупкость  живых

вещей, - уничтожено.

     И все-таки под кожаной курткой - твое теплое и смертное  тело,  Бернис!

Под плотной кожей перчаток - чудесные руки, умевшие так нежно  ласкать  твое

лицо, Женевьева ...

     Испания.

 

I

 

Предже всего - обучать родителей.

 

     Возможно,  некоторые  из  вас  задаются  вопросом,   почему  я,  будучи

педагогом,  так редко  говорю  о воспитании детей.  Все  педагоги занимаются

детьми, а я нет -- я  в этом смысле исключение. Почему? Просто потому, что я

считаю -- надо начинать с обучения родителей.

     Я не верю никакой педагогической теории, я  убежден, что имеет значение

только  образ  жизни  родителей  до  и после рождения ребенка.  Вот почему я

никогда не хотел говорить о воспитании детей. Если родители ничего не делают

для собственного воспитания,  то  как же они смогут  хорошо  воспитать своих

детей?  С родителями говорят о  воспитании их  детей, предполагая, что они к

этому уже готовы с момента появления ребенка. ан нет, чаще всего это не так,

и прежде всего их самих необходимо обучать тому, что надо  знать и как вести

себя, чтобы благотворно влиять па своих детей.

     (9)

 

 

     Но поскольку люди не  знают  моего кредо, они меня критикуют: "Педагог?

Да что это за педагог,  если он никогда не говорит о воспитании детей!". Так

считают те,  кто не разделяет мою точку зрения. Пока  родители не встали  на

эту точку  зрения,  им  можно дать  наилучшие педагогические каноны,  но это

будет  бесполезно,  и  даже, желая  применить эти положения, которые они  не

сумеют правильно понять, можно нанести детям лишь большой ущерб.

     Сколько людей, решивших иметь ребенка, не занимаются тем, чтобы узнать,

выполняют  ли  они  действительно условия для  этого необходимые: здоровы ли

они, достаточно  ли у  них материальных средств, чтобы  поднять  ребенка, и,

особенно,  обладают  ли они определенными качествами, чтобы быть  для своего

ребенка  постоянным  примером,  обеспечить  ему  защиту и  комфорт  в  любых

обстоятельствах жизни! Люди об этом даже не помышляют. Они рожают детей и те

растут,  предоставленные  самим себе: выпутываются как смогут, и  однажды, в

свою  очередь  обзаведутся детьми при таких  же  плачевных условиях, как это

сделали их родители.

     Меня всегда удивляло, что множество юношей и девушек, желают вступить в

брак, не задумываясь о том,  как  подготовить себя к роли будущих родителей.

Встречая беременных

     (10)

 

 

     юных девушек невольно ловишь себя на мысли: "Вот ребенок, который носит

в  себе другого  ребенка!  Это читается на ее лице: ребенок. Тогда что же вы

хотите ждать?! Гораздо лучше было бы не заводить детей до тех пор, пока вы к

этому не подготовились, иначе, я вас уверяю, вам это дорого обойдется.

     Вы  можете сказать:  "Подготовиться... А как готовиться?" Подготовиться

-- это иметь такие мысли, чувства и вести такой  образ жизни, которые смогут

привлечь в вашу  семью исключительных существ. Наука "посвященных" учит, что

совсем не случайно появляется  тот или иной ребенок в семье: сознательно или

бессознательно  -- чаще всего все-таки бессознательно --  именно родители по

своим  качествам  притягивают  его. Вот почему родители  должны  сознательно

призывать к себе гениев и божества. Так  как они могут выбирать своих детей:

и от чего многие не знают.

     Поэтому необходимо пересмотреть подход к этому вопросу с самого начала,

а  начало --  это зачатие ребенка. Будущие  родители  не думают  даже, что к

зачатию надо  готовиться  месяцами и даже годами -- это  священный акт.  Как

часто  зачатие  происходит  после вечера  кутежа,  слишком  обильной  еды  и

выпивки! Вот  какие  моменты подчас выбираются,  если еще допустимо сказать,

что они "выбрали"! А они могли бы

     (11)

 

 

 

     решить  подождать  момента  покоя и ясности  -- момента полной гармонии

между ними, друг с другом. Но нет,  они ждут  случая возбуждения алкоголем и

самозабвения  до потери  ощущения  места  и  времени; и в этом замечательном

состоянии происходит  зачатие  ребенка!  И как вы думаете, какие же элементы

они  в  него  вводят?  Ребенок,  приходящий  в   мир  нагруженным  подобными

элементами, может быть  только  первой  жертвой своих собственных родителей.

Кого же теперь должно воспитывать? Я же вам говорю: не детей, а родителей.

     Если в  доме родители вечно  ссорятся, ведут  себя нечестно, обманывают

друг  друга  и  окружающих  на  глазах  своих детей,  то  как же  они  могут

воображать, что они смогут  дать  детям  воспитание. Замечено, что  ссоры  и

разлад в семье часто приводят к появлению у ребенка  нервного расстройства и

иных  заболеваний; даже если  ребенок  при  них  не присутствовал  эти ссоры

создают вокруг него давящую атмосферу  дисгармонии, ибо он еще  очень связан

со своими  родителями.  Ребенок этого  еще не осознает, но он, однако, очень

восприимчив, и удар принимает его эфирное тело.

     Родителям необходимо осознать свою ответственность. Они не  имеют права

призывать духов к воплощению в семье, если они не

     (12)

 

 

     могут оказаться на высоте своей задачи. Я видел некоторых, которые вели

себя  столь  невероятно,  что я  не  мог сдержаться,  чтобы  не спросить их:

"Скажите, наконец, любите  ли вы  своих детей?"  Они  возмущались:  "Что  за

вопрос? Любим  ли мы  своих детей! Конечно, мы  их любим!"  --  " Но  мне не

верится,  поскольку, если бы вы  их  любили,  вы  бы  изменили  свою  манеру

поведения:  вы бы  начали исправлять  в себе некоторые недостатки, негативно

отражающиеся на них. А вы не делаете к тому никаких  усилий, это и есть ваша

любовь?"

     Я знаю,  что будущее  Братства -- в детях, но занимаюсь я родителями: я

хочу  заставить их  понять, что  появление ребенка  на  свет  должно быть не

просто результатом атавистического животного инстинкта воспроизводства. Этот

инстинкт, естественно, существует, но он должен быть понят в более  духовном

плане: надо  чтобы  мысль, душа, дух  участвовали в этом акте, чтобы ребенок

был связан с высшим миром. Большинство людей довольствуются животной жизнью:

они  едят, пьют, воспроизводятся, как  животные --  в  их актах  нет  ничего

духовного.   Любовь  не  имеет   никакого  значения,  чего-то  стоит  только

удовольствие, и  затем  всю жизнь  они  и  их  дети  расплачиваются  за  эти

несколько минут удовольствия.

     (13)

 

 

     И вы хотите, чтобы я занимался детьми? Э, нет, прежде всего я занимаюсь

вами,  и,  занимаясь  вами, я  косвенно  занимаюсь  и детьми, которых вы уже

имеете и будете еще иметь.

     (14)

 

 

 

                           Ты произнес свои слова так, как будто ты не

                           признаешь теней, а также и зла.  Не  будешь

                           ли ты так добр подумать над  вопросом:  что

                           бы делало твое добро, если бы не существова-

                           ло зла, и как бы выглядела земля, если бы с

                           нее исчезли тени?

                                    М.А. Булгаков. Мастер и Маргарита.

 

 

                        Глава 1. Новорожденные.

 

   - Вот они.

   - Вижу. Что это они делают?

   - Играют в слона.

   - Играют в слона.Очень интересно.И в чем же заключается игра?

   - Как видишь,она садится ему на спину и он везет ее. А ее опущенная

спереди рука изображает хобот.

   - Это я понял.  В чем цель игры?

   - ... Так... Развлечение...

   - Очень интеллектуальное развлечение. Во что еще они играют?

   - В бегемота и крокодила... В порхающих бабочек... У них много игр.

   - Представляю. В порхающих бабочек. А чем еще они занимаются? Поми-

   мо игр?

   - Едят.  Спят.  Купаются в озере.  Гуляют.

   - Понятно. Живут, словом.Им уже три года, не так ли? Где дети?

   - Детей пока нет.

   - Почему?  Впрочем не отвечай. Вот они совсем близко. Я хочу загля-

нуть им в глаза... Понятно. Достаточно. Детей нет и не будет.

   - Как долго?

   - Никогда.

   - Почему?

   - Ты и сам все понял, просто боишься признаться. Детей у них не бу-

дет потому,  что они этого не хотят. Они вообще ничего не хотят. Они

даже не знают, что можно чего-то хотеть. В их глазах нет мысли,  точнее

того,  что я называю мыслью.  О чем они думают? "Хочу ли я есть?  Вроде

бы еще не хочу...  Или хочу? А может быть поспать? Или не стоит? А  да-

вай-ка поиграем в слона. А вот от этой яблони мы еще не ели плодов. Или

ели? Не помню... Сегодня мы еще не купались. Или купались? Или это было

вчера? Надо будет все-таки попробовать от этой яблони". И так далее.  У

них есть все.  Нет только одного - желаний.  В частности желания  обла-

дать друг другом. И как следствие - нет детей.  Поверь мне, так  больше

продолжаться не может.  Детей от них ты не дождешься,и,стало быть, весь

Эксперимент зашел в тупик. Они ведь не ели от той яблони?

   - Я запретил им.

   - И они свято соблюдают запрет.  Молодцы. Хорошие мальчик и девочка.

Они, скорее всего, и не подходили к этой яблоне?

   - Подходили.  Смотрели.  Недоумевали, почему это им запретили есть

плоды  от нее,  ведь яблоня ничем не отличается от других.  Постояли и

ушли.

   - Ясно.  Я же говорю - хорошие мальчик и девочка. У мальчика борода

   уже выросла,  а он все не знает, что нужно делать, когда темнеет.

   - Перестань.  Я знаю, что ты предлагаешь.

   - И?..

   - Мне трудно на этосогласиться.

   - Еще бы!

   - Но тогда они не смогут жить здесь!

   - Подберем им подходящую планету.

   - Жалко их.

   - Жалко? А смотреть на то,как они прожигают здесь свою жизнь,  бес-

цельно,  бездумно, бездарно прожигают - не жалко?  Ты три года за ними

наблюдаешь,  и что?  Цель также далека, как и три года назад.

   - Но ты хоть понимаешь, что будет когда мы сделаем то, что ты пред-

лагаешь?  Они могут просто перессориться!  Разругаться так, что видеть

друг друга не захотят.

   - Пусть.  Помирятся. Деваться-то им некуда. Других людей рядом нет.

   - Это жестоко.

   - Отнюдь.  Это гуманно.

   - Не будем спорить. Я подумаю.

   - Подумай. Но другого выхода нет.

 

                                  * * *

 

   Она сладко  потянулась и села,  чувствуя утреннюю бодрость и прилив

сил.  Он еще спал.  Она посмотрела на Него и вдруг подумала: "Красивый

мужчина".  И испугалась этой мысли.  Что это ей в голову вдруг пришло?

Никогда раньше ничего подобного не приходило,  а тут вдруг пришло. Она

покачала головой.  Что-то было не так.  Не так как всегда.  Вокруг все

вроде бы так же как всегда - деревья, трава, кусты, голубое небо, пти-

цы поют свои песенки.  Что же тогда не так?  Рядом с ней упало яблоко.

Спелое,  сочное. Она засмеялась было, но тут же оборвала смех. Она по-

няла,  что ей вовсе не хочется этого яблока.  Это было удивительно.  И

тревожно. Раньше Она со смехом погружала в яблоко белые зубы и начина-

ла тормошить Его.  А сейчас...  Не хочется...  Странно... А чего же Ей

хочется?  Непонятно. Она огляделась. Интересно, а есть ли край у этого

мира?  И опять Она испугалась своей мысли.  Что же это такое, а? Рядом

упало еще одно яблоко.  Она посмотрела на него и отвернулась. Так ведь

и на голову может упасть.  Ну и что,  что никогда раньше не падало.  А

вдруг?  Она поморщилась. Больно, наверное, будет. Она взглянула вверх.

Прямо над ней висели ветки с тяжелыми плодами.  Она встала и отошла от

яблони.  Посмотрела на Него.  Он все еще спал.  Что-то было не так. Не

хотелось будить его, не хотелось есть, не хотелось играть, не хотелось

ничего.  Нет,  чего-то хотелось,  это точно. Но вот чего? Непонятно. И

странно это.  Чего же ей все-таки хочется?  Есть ли край у этого мира?

Ну вот.  Опять эта мысль.  Какой край? Какой вообще может быть край? И

главное - какое Ей до этого дело? Она села и принялась обдумывать свои

ощущения.  Что же такое с ней произошло? Ничего особенного не произош-

ло.  Или произошло? Когда? Вчера? Вчера было все как всегда. А сегодня

мысли какие-то лезут в голову.  "Красивый мужчина"...  Это надо же! Ну

красивый,  и что? А почему Он не такой как я? Для чего Он не такой как

я? Странно... Что значит не такой как я? Ну да, Он похож и не похож на

меня. Борода у него растет... А у меня - нет. Она потерла гладкий под-

бородок, покачала головой. Усы у него... И между ног совсем не так как

у меня. Странно... То есть не то странно, что у Него что-то там устро-

ено не так,  а то, что Я об этом думаю.

   Она уперла руки в колени,  подбородок положила на ладони,  и приня-

лась разглядывать Его. Действительно - красивый. Мускулистый, упругий.

Вон как сладко спит.  Ей вдруг захотелось погладить Его по плечу.  Она

опять покачала головой.  Это от яблок - сказала Она  себе.  Нельзя  же

есть яблоки в таком количестве. Глупости! Причем яблоки? Яблоки совер-

шенно ни причем.  Всегда Она ела их сколько угодно,  и ничего. А тут -

нате вам.  Он завозился,  перевернулся на бок, открыл глаза, улыбнулся

Ей,  сел, пошарил в траве, нашел яблоко, запустил в него зубы. Сок по-

тек по бороде,  и Ей почему-то стало неприятно.  Она отвернулась. Нет,

сегодня все было совсем не так,  как вчера.  Совсем не так. Отчего это

Ей сделалось неприятно?  Вот сколько раз Она видела,  как Он ест ябло-

ки... или груши... И ничего...

   - Ты умылась уже? - спросил Он. Она не ответила. - Пошли умываться!

   Она нехотя встала, пошла за Ним. Он с разбега бросился в озеро, Она

постояла на берегу, кривя лицо.

   - Что же ты? Давай! Она нехотя вошла в воду по пояс и поняла,  что

купаться Ей тоже не хочется. А что же Ей хочется?

   Она сполоснула лицо, прополоскала рот и вышла на берег.

   - Что же ты? - крикнул Он.  - Догоняй!

   А Ей совсем не хотелось купаться,  тем более догонять.  Он  проплыл

метров пятьдесят, оглянулся. Лицо Его выразило недоумение. Резко взма-

хивая руками, Он вернулся к берегу, вышел, пригладил волосы.

   - Что ты?  - Он подошел к Ней, взял за руки и Она почему-то вздрог-

нула. - Что ты? - повторил Он.

   - Не знаю.

   - Так не бывает! - заявил Он. - Давай поиграем. В слона. А?

   - Не хочу.

   На этот раз Он по-настоящему удивился. - Ну в бабочек...

   - Не хочу.

   - Ну в черепаху...  В бегемота...  А?  - тон Его  из  просительного

превратился в умоляющий. Она покачала головой. Он заглянул ей в глаза.

   - Что с твоими глазами? Таких глаз у тебя я никогда не видел.

   - А что с моими глазами?  Ничего с моими глазами.  Глаза как глаза.

   Она встала,  подошла к воде и посмотрела на свое отражение. По воде

шла легкая рябь и отражение колыхалось.  Какая я...  - подумала она. -

Какая-то нечесаная...  Причем глаза?  Что там такое в  глазах?  Ничего

особенного. Волосы всклокочены. Надо бы причесаться. Надо бы... А чем?

Она кое-как поправила волосы.  Ей почему-то не хотелось,  чтобы он  на

нее смотрел,  на такую растрепанную. Вот когда Она приведет себя в по-

рядок...  А Он смотрел,  не отрываясь и глаза у него стали  совершенно

круглыми. Он не понимал. Она тоже не понимала. Что же это делается?

   - Слушай,  - сказала Она вдруг. - А где край у этого мира?

   - Край?! - поразился Он.  - Какой край?

   - Какой - какой...  Край. Не знаешь,что такое край? - Она пожалела,

что сказала Ему про край. Не надо было этого говорить. Вон глаза у Не-

го сейчас вывалятся. Она представила, что будет если они действительно

вывалятся. Покатятся по земле? Или нет? Или как они там устроены? Дер-

жатся наверное там на чем-нибудь, на ниточках каких-то. Она устыдилась

своих  мыслей и удивилась тому,  что устыдилась.  Вот не было же с Ней

раньше такого никогда!  Он наконец отвернулся от нее и сел  рядом.  Он

пытался переварить в своей голове то, что услышал и увидел. Получалось

плохо. Он тряхнул головой.

   - Брось, - сказал Он. - Что это с тобой? Не выспалась? Он замолчал.

Как это может быть - не выспалась?  Разве можно - не выспаться? Что-то

произошло,  пока Он спал. Что? Он машинально пошарил вокруг себя и по-

разился - рука не нащупала яблока.  Странный какой-то день сегодня. А,

они  далеко  отошли  от яблонь.  Придется вставать,  идти...  А зачем?

Что-то мне не хочется яблок. Тогда грушу... И грушу не хочется...

   - Грустно  мне,  - неожиданно сказала Она.

   "Грустно" - повторил Он про себя. "Грустно"... Слово какое-то хрус-

тящее. Словно капуста во рту хрустит. - Слушай, - Он наклонился к ней.

- Ты не знаешь, здесь капуста где-нибудь растет?

   Она резко повернулась.  Теперь у Нее были круглые глаза. - Не знаю.

А что это - капуста?

   - Ну, капуста... На зубах хрустит. Вкусная...Должно быть...

   - Сладкая?

   - Н - не знаю. Кажется нет.

   - Я тоже хочу капусты!  - объявила Она.  - А то что же  это  -  все

сладкое да сладкое.  Пошли поищем? - Пошли. Полдня они провели в поис-

ках капусты,  устали,  присели под развесистой грушей. Он выбрал самую

спелую,  сорвал,  подал Ей.  Она машинально откусила, пожевала и вдруг

швырнула грушу в кусты.  Он молча наблюдал за ней. За полдня Он как-то

свыкся с мыслью о том,  что Она стала не такая, как всегда. Мало того,

Он и себя ощущал не таким, как всегда. Что же все-таки произошло, пока

Он спал?  Она срывала груши, откусывала маленькие кусочки и выбрасыва-

ла.

   - Надоели они мне, - пояснила на его недоумевающий взгляд. Он поки-

вал,  соглашаясь.  Действительно,  надоели. И ему тоже. Груши. Яблоки.

Бананы.  Киви. Вишня. Земляника. "Мяса хочу!" - неожиданно подумал Он.

- "Вот это да!  Мяса.  Это же надо кого-нибудь из зверушек убить..." К

нему подскочила белка,  посмотрела блестящим глазом, убежала. "Вот эту

белку - убить?  И поесть ее мяса?" Что же это лезет в голову, а? Инте-

ресно,  почему это белку вдруг?  У нее мяса-то на один укус.  Надо ко-

го-нибудь побольше.  Зайца, например. А еще лучше - оленя. Вот где мя-

са-то! Он посмотрел на нее. Она сидела, обхватив колени руками и смот-

рела на Него.  Сказать Ей про мясо?  Ну уж нет!  Как Она ухватилась за

капусту.  А тут убивать кого-то придется.  Того же оленя.  И еще неиз-

вестно, понравится ли им мясо. Может его и есть-то нельзя. Может у них

от него животы будут болеть...Болеть...  Как это - болеть?  Ерунда ка-

кая-то лезет в голову.  Впрочем, может быть и не ерунда. Наешься мяса,

вот живот и заболит.  В наказание. Наказание... Кто накажет-то? Голос?

А что, Голос и накажет. Да нет, причем тут Голос. Как это я убивать-то

буду?  Здесь все звери ручные,  доверчивые,  с рук едят.  Это как-же -

подманить его,  значит,  а потом... Как убить-то? Ну, это, положим, не

проблема. Палкой. Или шею свернуть. Руками... Он содрогнулся.

   - Ты  что?  - спросила Она.  Она наблюдала за ним во время этих его

размышлений и видела, как меняется Его лицо.

   - Ничего.  Задумался.

   - О чем?

   - Да так... Ерунда.

   - А все-таки?

   - Не приставай!

   Она отшатнулась. Так с Нею Он еще не разговаривал.

   - Ладно,  извини.  Погорячился. Она улыбнулась. Нет, воистину сегодня

   странный день.

                         Нашла коса на камень

 

     Второго моего хозяина звали еще благозвучней, чем первого.  Я  поступил

лакеем к достопочтенному Элджернону Перси Дьюсэйсу,  младшему  -  пятому  по

счету - сыну лорда Крэбса.

     Элджернон был адвокатом, вернее сказать - жил  на  Колодезном  дворе  в

Темпле. Квартал не ахти какой, так что мои читатели могут его  и  не  знать.

Находится он  на  окраине  Лондона  и  является  любимым  приютом  столичной

юриспруденции.

     Мистер Дьюсэйс был адвокат, однако это вовсе не значит, что он выступал

на суде или объезжал судебные округа; просто он снимал комнату на Колодезном

дворе и дожидался должности судьи, ревизора или  какая  еще  там  могла  ему

выйти от правительства вигов. И отец у него (так  мне  рассказала  уборщица)

был лорд из вигов, хотя раньше ходил в ториях. Такой был неимущий лорд,  что

стал бы кем угодно или вовсе ничем, лишь  бы  пристроить  сыновей  и  самому

разжиться.

     Элджернону от него полагалось двести фунтов в год; оно бы  неплохо,  да

только он их не выплачивал.

     А молодой джентльмен был хоть куда. Свои доходы в 0-0 фунтов в  год  он

тратил, как подобает настоящему светскому  человеку.  Держал  кеб,  ездил  к

Олмэку и к Крокфорду, вращался в самых высших аферах, а в судебные книги, по

правде сказать, заглядывал  очень  редко.  Знатные  господа  умеют  добывать

деньги на всякий манер, иной раз так, что простым людям и не приснится.

     Жил он всего-навсего на каком-то там  Колодезном  дворе,  на  четвертом

этаже, а  широко,  точно  Кресс.  Десятифунтовыми  бумажками  швырялся,  как

полупенсами; кларет и шампанское мы хлестали, точно простой джин; ну а  мне,

понятно, лестно было служить у такого знатного барина.

     В гостиной у Дьюсэйса висела картина, а на ней был представлен весь его

род в виде дерева; дерево росло из живота у рыцаря,  и  на  каждой  ветке  -

кружочек с именем. Выходило, что Дьюсэйсы прибыли в Англию  в  1066  году  с

самим Вильгельмом Завоевателем. Называется такое дерево негералическим.  Вот

это-то дерево - да еще звание достопочтенного  -  и  позволяло  хозяину  так

жить. Будь то простой человек, он выходил бы мошенник. А знатному не то  еще

прощается. Что там  скрывать  -  достопочтенный  Элджернон  был  ШУЛЕР.  Для

человека низкого звания нет хуже, чем это ремесло; человек честный  за  него

нипочем не возьмется; ну, а для знатного джентльмена оно  самое  выгодное  и

легкое.

     Кое-кто удивится, зачем такой барин проживал в Темпле; а я скажу, что в

этом самом  Темпле  живут  далеко  не  одни  юристы.  Там  квартирует  много

холостяков, таких, что даже совсем не по судейской части;  много  и  липовых

адвокатов, которые за всю свою жизнь и двух раз не надевали мантии и парика;

им бы жить где пошикарнее, на Бонд-стрит или на Пикадилли,  а  они  живут  в

Темпле.

     Взять хотя бы нашу лестницу - там на  восемь  квартир  было  всего  три

адвокатских. Внизу - адвокаты Скрьюеон, Хьюсон и Дьюсон; на втором  этаже  -

адвокат высшего ранга Флеббер, напротив него - стряпчий Браффи.  На  третьем

адвокат-ирландец мистер Хаггерстон; этот имел клиентов в тюрьме Олд-Бейли  и

вдобавок должность лепортера в газете "Морнинг пост".  На  той  же  площадке

висела дощечка:

 

                         "Мистер Ричард Блюит",

 

а на  четвертом  этаже,  кроме  моего хозяина, проживал некий мистер Докинс.

     Этот переехал в Темпл недавно - на свою беду; лучше бы ему на  свет  не

родиться; ведь Темпл его разорил, ну, не сам, а с помощью  моего  хозяина  и

мистера Дика Блюита, как вы сейчас услышите.

     Мистер Докинс - так объяснил мне  его  слуга  -  только  что  вышел  из

Оксфорда и был при  деньгах:  что-то  около  шести  тысяч  фунтов  в  ценных

бумагах. Недавно справил совершеннолетие, был круглый сирота, а  в  Оксфорде

окончил с отличием и приехал в столицу,  чтобы  выйти  в  люди  и  научиться

адвокатскому делу.

     Сам-то он был не из знатных - отец, говорят, был у  него  сыровар  -  и

очень рад был встретить приятеля по Оксфорду, мистера Блюита, младшего  сына

богатого сквайра из Лестершира; даже и квартиру нарочно снял рядом.

     Мы с лакеем мистера Блюита сошлись накоротке, а хозяева наши  почти  не

знались; мой был слишком аристократ, чтобы водиться с Блюитом. Тот играл  на

скачках, бывал постоянно у Тэттерсола, держал верховую лошадь,  носил  белую

шляпу, фрак и синий шейный платок с узором "птичий глаз". Все повадки были у

него иные, чем у моего хозяина. Хозяин был стройный, алигантный,  руки  имел

белые, лицо бледное, глаза черные и пронзительные; бачки  тоже  черные,  как

вакса, и аккуратно подстриженные. Говорил тихо и деликатно, всегда при  этом

следил за собеседником и всем говорил одно только приятное. А Блюит тот  был

совсем другой. Тот хлопал всех по плечу, всегда или пел, или  чертыхался  во

все горло. Такой хороший и развеселый парень,  что  кажется,  жизнь  и  душу

доверишь. Докинс так и додумал. Этот был тихоня; вечно возился с книгами,  с

поэмами Байрона или  с  флейтой  и  прочими  научными  занятиями,  но  скоро

подружился с Диком Блюитом,  а  потом  и  с  моим  хозяином,  достопочтенным

Элджерноном. Бедняга! Он-то думал, что завел себе друзей и хорошие связи,  а

попался в лапы самых что ни на есть отъявленных мошенников.

     Пока мистер Докинс не переехал к нам в дом, мой  Дьюсэйс  еле  кланялся

Блюиту, а через какой-нибудь месяц подружился. Оно и понятно  -  Блюит  стал

ему нужен. С Докинсом мой хозяин не пробыл и часу, как  уж  понял,  что  это

кусочек лакомый.

     Знал это и Блюит и не собирался эдаким  кусочком  делиться.  Любо  было

видеть, как достопочтенный Элджернон выудил бедную птичку из когтей  Блюита,

когда тот совсем уже разлакомился. Ведь он-то и поселил у нас Докинса, чтобы

иметь его под рукой и ощипать без помехи.

     Мой хозяин скоро  догадался,  что  задумал  Блюит.  Рыбак  рыбака  чует

издалека; хотя мистер Блюит вращался в более низких аферах, они друг о друге

все знали и друг дружку насквозь видели.

     - Эй ты, негодяй, - говорит мне однажды Дьюсэйс (он со мной всегда  так

ласково  разговаривал),  -  кто  это  там  снял  квартиру  напротив  и   все

упражняется на флейте?

     - Это мистер Докинс, сэр, - говорю я, - богатый молодой  джентльмен  из

Оксфорда и большой друг мистера Блюита. Они друг у дружки днюют и ночуют.

     Хозяин на это ничего не сказал, только  усмехнулся  -  но  как!  Эдакой

сатанинской усмешки и самому дьяволу не изобразить.

     Я сразу смекнул, в чем дело.

     Первое: если кто играет на флейте, тот наверняка простак.

     Второе: мистер Блюит - наверняка мошенник.

     Третье: если мошенник спознался с простаком, а  тот  богат,  ясно,  чем

кончится дело.

     Я был тогда еще зеленым юнцом, но кое в чем разбирался не хуже хозяина.

Неужели же одни только джентльмены знают, что к чему?  Да  господи!  Нас  на

нашей лестнице было четверо,  все  молодцы  один  к  одному:  слуга  мистера

Браффи, мистера Докинса, мистера Блюита и я; так мы знали дела наших  господ

лучше, чем они сами. Скажу хоть про себя: не было у Дьюсэйса в ящиках  такой

бумажки, счета или там миморанда, чтобы я не прочел. Так же точно у  Блюита:

мы с его слугой читали у  него  все  подряд.  Из  каждой  бутылки  вина  нам

доставался стакан, из каждого фунта сахара  -  сколько-то  кусков.  От  всех

ящиков у нас были ключи, все письма мы прочитывали, все счета  проверяли,  и

от обеда имели лучший кусок: от дичи - печенку, из бульона - фрикадельки, из

салата - яйца. Уголь и  свечи  мы,  так  уж  и  быть,  оставляли  уборщицам.

Скажете, воровство? Ничуть не бывало; мы были в полном  своем  праве  -  что

слугам положено, то свято; это уж как английский закон.

     Коротко говоря, дела у Ричарда Блюита обстояли так: от отца он  получал

300 ф. в год; а из них надо было платить 190 ф. по  университетским  долгам,

70 за квартиру, еще 70 за лошадь, 80 слуге на своих харчах, да  еще  350  за

квартиру в Риджент-парке; ну, там, карманные деньги, скажем, 100, на стол  и

вино еще около двухсот. Как видите, к концу года набегала кругленькая сумма.

     У моего хозяина дело шло иначе; как он был человек более светский, то и

долгов имел поболее.

     Вот, к примеру:

 

      У Крокфорда за ним числилось              3711 ф.  0 ш. 0 п.

      Векселей и долговых расписок на (хоть он

      по ним обычно не платил)                  4963 ф.  0 ш. 0 п.

      Портному (по 22-м счетам)                 1306 ф. 11 ш. 9 п.

      За лошадей                                 402 ф.  0 ш. 0 п.

      Каретнику                                  506 ф.  0 ш. 0 п.

      Долги еще с кембриджских времен           2193 ф.  6 ш. 8 п.

      Разное                                     987 ф. 10 ш. 0 п.

                                             ------------------------

                                       Итого: 14 069 ф.  8 ш. 5 п.

 

   Матренин двор

   Образованщина

   Желябугские выселки

 

   Матренин двор

 

   На сто восемьдесят четвертом километре от Москвы, по ветке, что  ведет  к

Мурому и Казани, еще с добрых полгода после того все поезда  замедляли  свой

ход почти как бы до ощупи. Пассажиры льнули к стеклам,  выходили  в  тамбур:

чинят пути, что ли? Из графика вышел?

   Нет. Пройдя переезд, поезд опять набирал скорость, пассажиры усаживались.

   Только машинисты знали и помнили, отчего это все.

   Да я.

 

   1

 

   Летом 1956 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад -- просто

в Россию. Ни в одной точке ее никто меня не ждал и не  звал,  потому  что  я

задержался с возвратом годиков на десять.  Мне  просто  хотелось  в  среднюю

полосу -- без жары, с лиственным рокотом леса.  Мне  хотелось  затесаться  и

затеряться в самой нутряной России -- если такая где-то была, жила.

   За год до того по сю сторону  Уральского  хребта  я  мог  наняться  разве

таскать носилки. Даже электриком на  порядочное  строительство  меня  бы  не

взяли. А меня тянуло -- учительствовать.  Говорили  мне  знающие  люди,  что

нечего и на билет тратиться, впустую проезжу.

   Но что-то  начинало  уже  страгиваться.  Когда  я  поднялся  по  лестнице

...ского облоно и спросил, где отдел кадров, то  с  удивлением  увидел,  что

[кадры] уже не сидели здесь за  черной  кожаной  дверью,  а  за  остекленной

перегородкой, как в аптеке. Все же я подошел к окошечку робко, поклонился  и

попросил:

   -- Скажите, не нужны ли вам математики где-нибудь  подальше  от  железной

дороги? Я хочу поселиться там навсегда.

   Каждую букву в моих документах перещупали, походили из комнаты в  комнату

и куда-то звонили. Тоже и для них редкость  была  --  все  день  просятся  в

город, да покрупней. И вдруг-таки дали мне  местечко  --  Высокое  Поле.  От

одного названия веселела душа.

   Название не лгало. На взгорке между  ложков,  а  потом  других  взгорков,

цельно-обомкнутое лесом, с прудом и плотинкой, Высокое Поле было  тем  самым

местом, где не обидно бы и жить и умереть. Там я долго сидел в рощице на пне

и думал, что от души бы хотел не нуждаться каждый день завтракать и обедать,

только бы остаться здесь и ночами слушать, как  ветви  шуршат  по  крыше  --

когда ниоткуда не слышно радио и все в мире молчит.

   Увы, там не пекли хлеба. Там не торговали  ничем  съестным.  Вся  деревня

волокла снедь мешками из областного города.

   Я  вернулся  в  отдел  кадров  и  взмолился  перед  окошечком.  Сперва  и

разговаривать со мной не хотели. Потом все ж походили из комнаты в  комнату,

позвонили, поскрипели и отпечатали мне в приказе: "[Торфопродукт]".

   Торфопродукт? Ах, Тургенев не знал, что можно по-русски составить такое!

   На станции Торфопродукт, состарившемся временном серо-деревянном  бараке,

висела строгая надпись: "На  поезд  садиться  только  со  стороны  вокзала!"

Гвоздем по доскам было доцарапано: "И без билетов".  А  у  кассы  с  тем  же

меланхолическим остроумием было  навсегда  вырезано  ножом:  "Билетов  нет".

Точный смысл этих добавлений я  оценил  позже.  В  Торфопродукт  легко  было

приехать. Но не уехать.

   А и  на  этом  месте  стояли  прежде  и  перестояли  революцию  дремучие,

непрохожие леса. Потом их вырубили -- торфоразработчики и  соседний  колхоз.

Председатель его, Горшков, свел под корень изрядно гектаров леса  и  выгодно

сбыл в Одесскую область, на том свой колхоз и возвысив.

   Меж торфяными низинами беспорядочно разбросался поселок  --  однообразные

худо штукатуренные  бараки  тридцатых  годов  и,  с  резьбой  по  фасаду,  с

остекленными верандами, домики пятидесятых. Но внутри  этих  домиков  нельзя

было увидеть перегородки, доходящей до потолка, так что не  снять  мне  было

комнаты с четырьмя настоящими стенами.

   Над поселком дымила фабричная труба. Туда и сюда сквозь поселок проложена

была узкоколейка, и паровозики,  тоже  густо-дымящие,  пронзительно  свистя,

таскали по ней поезда с бурым торфом, торфяными  плитами  и  брикетами.  Без

ошибки я мог предположить, что вечером над дверьми клуба  будет  надрываться

радиола, а по улице пображивать пьяные -- не без того, да  подпыривать  друг

друга ножами.

   Вот куда завела меня мечта о тихом уголке России. А ведь  там,  откуда  я

приехал, мог я жить в глинобитной хатке, глядящей в пустыню. Там  дул  такой

свежий ветер ночами и только звездный свод распахивался над головой.

   Мне не спалось на станционной скамье, и  я  чуть  свет  опять  побрел  по

поселку. Теперь я увидел крохотный базарец.  По  рани  единственная  женщина

стояла там, торгуя молоком. Я взял бутылку, стал пить тут же.

   Меня поразила ее речь. Она не говорила, а напевала умильно,  и  слова  ее

были те самые, за которыми потянула меня тоска из Азии:

   -- Пей, пей с душою жела'дной. Ты, пота'й, приезжий?

   -- А вы откуда? -- просветлел я.

   И я узнал, что не  вс„  вокруг  торфоразработки,  что  есть  за  полотном

железной дороги -- бугор, а за бугром -- деревня, и деревня эта -- Тальново,

испокон она здесь, еще когда была барыня-"цыганка" и кругом лес лихой стоял.

А дальше целый  край  идет  деревень:  Часлицы,  Овинцы,  Спудни,  Шевертни,

Шестимирово -- все поглуше, от железной дороги подале, к озерам.

   Ветром успокоения потянуло на меня от  этих  названий.  Они  обещали  мне

кондовую Россию.

   И я попросил мою новую знакомую отвести меня после базара  в  Тальново  и

подыскать избу, где бы стать мне квартирантом.

   Я казался квартирантом выгодным: сверх платы сулила  школа  за  меня  еще

машину торфа на зиму. По лицу женщины прошли заботы уже не умильные. У самой

у нее места не было (они с мужем [воспитывали] ее престарелую мать),  оттого

она повела меня к одним своим родным и еще к другим. Но и здесь  не  нашлось

комнаты отдельной, было тесно и лопотно.

   Так мы дошли до высыхающей подпруженной речушки с мостиком.  Милей  этого

места  мне  не  приглянулось  во  всей   деревне;   две-три   ивы,   избушка

перекособоченная, а по  пруду  плавали  утки,  и  выходили  на  берег  гуси,

отряхаясь.

   -- Ну, разве что к Матрене зайдем, -- сказала моя проводница, уже уставая

от меня. -- Только у нее не так уборно, в за'пущи она живет, болеет.

   Дом Матрены стоял тут же,  неподалеку,  с  четырьмя  оконцами  в  ряд  на

холодную некрасную сторону, крытый щепою, на два ската и  с  украшенным  под

теремок чердачным окошком. Дом не  низкий  --  восемнадцать  венцов.  Однако

изгнивала щепа,  посерели  от  старости  бревна  сруба  и  ворота,  когда-то

могучие, и проредилась их обвершка.

   Калитка была на запоре, но проводница моя не стала стучать,  а  просунула

руку под низом и отвернула завертку -- нехитрую затею против скота и  чужого

человека. Дворик не был крыт, но в доме многое было  под  одной  связью.  За

входной дверью  внутренние  ступеньки  поднимались  на  просторные  [мосты],

высоко осененные крышей. Налево еще ступеньки  вели  вверх  в  [горницу]  --

отдельный сруб без печи, и ступеньки вниз, в подклеть. А  направо  шла  сама

изба, с чердаком и подпольем.

   Строено было давно и добротно, на большую семью, а жила  теперь  одинокая

женщина лет шестидесяти.

   Когда я вошел в избу, она лежала  на  русской  печи,  тут  же,  у  входа,

накрытая неопределенным темным тряпьем, таким  бесценным  в  жизни  рабочего

человека.

   Просторная изба и особенно лучшая приоконная ее часть была  уставлена  по

табуреткам и  лавкам  --  горшками  и  кадками  с  фикусами.  Они  заполнили

одиночество хозяйки безмолвной, но живой толпой. Они  разрослись  привольно,

забирая небогатый свет северной стороны. В остатке света  и  к  тому  же  за

трубой кругловатое лицо хозяйки показалось мне желтым, больным. И по  глазам

ее замутненным можно было видеть, что болезнь измотала ее.

   Разговаривая со мной, она так и  лежала  на  печи  ничком,  без  подушки,

головой к двери, а  я  стоял  внизу.  Она  не  проявила  радости  заполучить

квартиранта, жаловалась на  черный  недуг,  из  приступа  которого  выходила

сейчас: недуг налетал на нее не каждый месяц, но, налетев,

   -- ...держит два'-дни и три'-дни, так что ни встать, ни подать я  вам  не

приспею. А избу бы не жалко, живите.

   И она перечисляла мне других хозяек, у кого будет мне покойней и  угожей,

и слала обойти их. Но я уже видел, что жребий мой был -- поселиться  в  этой

темноватой избе с тусклым зеркалом, в которое совсем нельзя было смотреться,

с  двумя  яркими  рублевыми  плакатами  о  книжной  торговле  и  об  урожае,

повешенными на стене для красоты. Здесь было мне тем хорошо, что по бедности

Матрена не держала радио, а по одиночеству не с кем было ей разговаривать.

   И хотя Матрена Васильевна вынудила меня походить еще по деревне, и хотя в

мой второй приход долго отнекивалась:

   -- Не умемши, не вар„мши -- как утрафишь? --  но  уж  встретила  меня  на

ногах, и даже будто удовольствие пробудилось  в  ее  глазах  оттого,  что  я

вернулся.

   Поладили о цене и о торфе, что школа привезет.

   Я только потом  узнал,  что  год  за  годом,  многие  годы,  ниоткуда  не

зарабатывала Матрена Васильевна ни рубля. Потому что пенсии ей  не  платили.

Родные ей помогали мало. А в  колхозе  она  работала  не  за  деньги  --  за

палочки. За палочки трудодней в замусленной книжке учетчика.

   Так и поселился я у Матрены Васильевны. Комнаты мы не делили. Ее  кровать

была в дверном углу у печки, а  я  свою  раскладушку  развернул  у  окна  и,

оттесняя от света любимые Матренины  фикусы,  еще  у  одного  окна  поставил

столик. Электричество же  в  деревне  было  --  его  еще  в  двадцатые  годы

подтянули от Шатуры. В газетах писали тогда  "лампочки  Ильича",  а  мужики,

глаза тараща, говорили: "Царь Огонь!"

   Может, кому  из  деревни,  кто  побогаче,  изба  Матрены  и  не  казалась

доброжилой, нам же с ней в ту осень и зиму вполне была хороша: от дождей она

еще не протекала и ветрами студеными выдувало из нее печное грево не  сразу,

лишь под утро, особенно тогда, когда дул ветер с прохудившейся стороны.

   Кроме Матрены и меня, жили в избе еще -- кошка, мыши и тараканы.

   Кошка была немолода, а главное -- колченога. Она из жалости была Матреной

подобрана и прижилась. Хотя  она  и  ходила  на  четырех  ногах,  но  сильно

прихрамывала: одну ногу она берегла, больная была нога. Когда кошка  прыгала

с печи на пол, звук касания ее о пол не был кошаче-мягок, как у всех,  а  --

сильный одновременный удар трех ног: туп! -- такой сильный удар,  что  я  не

сразу привык, вздрагивал. Это она три ноги подставляла разом,  чтоб  уберечь

четвертую.

                          

     Книга "Основы буддизма",  впервые вышедшая анонимно в 1927 году в

Урге (Улан-Батор),  переизданная в 194О  г.  в  Риге  под  псевдонимом

Наталия  Рокотова,  принадлежит  перу  Елены  Ивановны Рерих.  Здесь в

сжатой форме изложены главные идеи  раннего  буддизма,  которые  затем

были продолжены в Учении Живой Этики (Агни Йоги).

 

 

                             Предисловие

 

     Великий Готама дал миру законченное учение жизни.  Всякая попытка

сделать из великого эволюционера бога приводит к нелепости.

     Конечно, до  Готамы  был  целый ряд подвижников общего блага,  но

учение их распылилось сотнями веков.  Потому учение Готамы должно быть

принято  как  первое  учение знания законов великой материи и эволюции

мира.

     Современное понимание общины дает прекрасный  мост  от  Будды  до

наших  дней.  Произносим  эту  формулу  не для возвеличивания,  не для

умаления, но как факт очевидный и непреложный.

     Закон бесстрашия,  закон отказа от собственности,  закон ценности

труда,  закон  достоинства человеческой личности вне классов и внешних

отличий,  закон реального знания,  закон любви на основе  самопознания

делают заветы Учителей непрерывной радугой радости человечества.

     Построим основы буддизма в его явленных заветах.  Учение простое,

равное по красоте Космосу,  удалит всякий намек на идола,  недостойный

великого Учителя народа.

     Знание было ведущей тропой всех великих Учителей. Знание позволит

подойти к великим учениям свободно,  жизненно,  как  жизненно  реальна

сама великая материя.

     Не будем  вводить  позднейших  сложностей,  кратко  скажем  о тех

основах, которые не могут быть отрицаемы.

     Радость всем народам!

     Радость всем трудящимся!

 

 

                           ОСНОВЫ БУДДИЗМА

                           ~~~~~~~~~~~~~~~

     Говоря об основах буддизма,  нельзя останавливаться на позднейших

усложнениях и разветвлениях.  Важно знать,  что идея  очищения  учения

всегда  жива  в  буддийском  сознании.  Вскоре  после  смерти  Учителя

начались известные соборы в Раджагрихе,  потом в Вайшали  и  в  Патне,

возвращая учение к его первоначальной простоте.

     Главные существующие школы буддизма - Махаяна  (Тибет,  Монголия,

Россия - калмыки,  буряты,  Китай,  Япония,  Северная Индия) и Хинаяна

(Индо-Китай, Бирма, Сиам, Цейлон и Индия). Но во всех школах одинаково

помнят о качествах самого Учителя.

     Качества Будды:  Шакья Муни - мудрый из рода Шакья; Шакья Синха -

Шакья Лев;  Бхагават - Благословенный;  Саттха - Учитель;  Татхагата -

Прошедший Великий Путь; Джина - Победитель; Владыка Благого Закона.

     Необыкновенно прекрасен   этот  приход  царя  в  облике  могучего

нищего. "Идите,  вы нищие,  несите спасение и благо народам".  В  этом

напутствии   Будды   в   одном  определении  "нищие"  заключена  целая

программа.

     Познавая учение   Будды,   понимаете,   откуда  идет  утверждение

буддистов:  "Будда  -  человек".  Его  учение  жизни  -   вне   всяких

предрассудков.  Храм для него не существует,  но есть место собраний и

дом знаний, тибетские дуканг и цуглаканг.

     Будда отрицал   существование   личного   Бога.   Будда   отрицал

существование вечной и неизменной души. Будда дал учение жизни каждого

дня.  Будда  действенно  выступал  против  собственности.  Будда лично

боролся против изуверства каст и преимущества классов. Будда утверждал

опытное,  достоверное знание и ценность труда. Будда заповедал изучать

жизнь мира в полной его реальности..  Будда положил основание  общине,

предвидя торжество Общины Мира.

     Сотни миллионов  почитателей Будды распространены по всему миру и

каждый утверждает:  "Прибегаю к Будде,  прибегаю к Учению,  прибегаю к

Общине".

                         њњњњњњњњњњњњњњњњњњњ

     Буддийская письменная  традиция  и  современные  нам исследования

устанавливают ряд  подробностей  жизни  Готамы  Будды.  Кончина  Будды

относится большинством исследователей к 483 г.  до нашей эры. Согласно

сингальским хроникам,  Будда жил с 621 по 543 г.  до н.э.  А китайские

хроники  фиксируют  рождение  Будды в 1О24 г.  до н.э.  Указан возраст

Учителя - около восьмидесяти лет (устные традиции утверждают сто лет).

Известно   место  рождения  Учителя  -  Капилавасту,  расположенное  в

Непальском Тераи.  Известен царский род Шакья,  из которого происходил

Готама.

     Конечно, все   биографии   великого  Учителя  сильно  приукрашены

современниками и последователями,  особенно в позднейших писаниях,  но

для  сохранения  колорита  и  характера  эпохи приходится до некоторой

степени пользоваться традиционным изложением.

                        њњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњњ

     Согласно преданиям,  в шестом веке до нашей эры в Северной Индии,

в  предгорьях  Гималаев,  существовало владение Капилавасту;  оно было

населено   многочисленными   племенами   Шакья,   потомками   Икшваку,

солнечного  рода  кшатриев.  Они управлялись старшим племени,  и глава

племени жил в городе Капилавасту,  от которого в  настоящее  время  не

осталось  следов,  ибо  еще  при  жизни Будды он был разрушен соседним

враждебным царем.  В то время  в  Капилавасту  царствовал  Шуддходана,

последний прямой потомок Икшваку. От этого царя и его жены Майи рожден

был будущий великий Учитель,  получивший имя Сиддхарта, что означает -

"исполнивший свое назначение".

     Видения и пророчества предшествовали его рождению.  Немало легенд

о его чудесном зачатии.  Так,  по одной легенде,  Бодхисаттва,  избрав

царицу Майю своею матерью для своего появления на земле,  принял образ

чудесного белого слона и вошел в ее чрево;  по другой - это  был  сон,

который  видела  Майя.  По  древнему  преданию,  видение  слона всегда

означает воплощение божественного Аватара.  Само рождение его  в  день

майского   полнолуния  сопровождалось  многочисленными  благоприятными

знамениями на небесах и земле. Так, великий Риши Атиша, находившийся в

Гималаях,  в отшельничестве,  услышав от Дэв о рождении в роще Люмбини

(вблизи Капилавасту) Бодхисаттвы, будущего Будды, который пустит в ход

Колесо  Учения,  немедленно  собрался  в  путь для воздаяния почитания

будущему Учителю человечества.  Придя во дворец Шуддходаны, он выразил

желание  увидеть  новорожденного  Бодхисаттву.  Царь приказал принести

младенца,  ожидая благословения от великого  Риши.  Но  Атиша,  увидев

младенца,  сначала  радостно улыбнулся,  затем зарыдал.  Обеспокоенный

царь  спросил  о  причине  его  горя  и  не   видит   ли   он   дурных

предзнаменований  для  его  сына.  На  это Риши ответил,  что ничто не

угрожает младенцу.  Он радуется,  ибо  Бодхисаттва  достигнет  полного

озарения и станет великим Буддой, но он скорбит, ибо не доживет до его

дней и не услышит Великий Закон,  который будет оповещен  во  спасение

мира.

     Царица Майя,  дав рождение Бодхисаттве, на седьмой день умерла, и

место ее заняла сестра ее, по имени Праджапати. В истории буддизма она

известна  как  первая  ученица  Будды  и  как  основательница и первая

настоятельница женской буддийской общины.

        "I"

 

     Если  бы  благородство пастора Беме  имело  три  обычных геометрических

измерения и соответствующий им вес,  сему преподобному мужу пришлось бы свои

пастырские  и   приватные   путешествия  совершать  товарным   поездом.   Но

благородство,   являясь  свойством  духовной  субстанции,  имеет  лишь  одно

измерение -  четвертое, над ним ломают головы математики, а в реальной жизни

оно  веса  не  имеет,  поэтому  пастор  Беме  мог  спокойно путешествовать в

маленькой бричке, запряженной одной лошадью.

     Сытая,  холеная лошадь  бежала  мелкой  рысцой  по  гладкому фабричному

шоссе;  казалось,  ее больше интересовали мухи, от которых она отмахивалась,

чем  добродетели,  заключавшиеся в  тощем  теле  духовного пастыря.  Толстый

хомут,  оглобли,  летний зной и  дорожная пыль,  очевидно,  сильней занимали

воображение  животного,   чем   преподобный  Беме,   его   маленькие  бачки,

шляпа-панама,  белый в  розовую полоску перкалевый плащ и  даже полированный

кнут,  заткнутый с правой стороны сидения.  Кнут этот пастор не оставил дома

только из опасения показаться смешным,  но в пути им не пользовался. Правда,

он  и  не  мог  им  пользоваться,  так  как  в  одной руке,  чтобы лошадь не

спотыкалась,  держал  вожжи,  а  другой  посылал идущие от  души,  но  слабо

действующие благословения всем проезжим и  прохожим,  которые,  без различия

вероисповедания, снимали шапки, кланяясь "честному швабу".

     Сейчас  (в  июньский  день,  в  пять  часов  пополудни) его  преподобию

предстояло  выполнить  не  слишком  христианскую миссию,  а  именно:  сперва

огорчить ближнего,  а  потом  утешить его.  Он  ехал  сообщить своему  другу

Готлибу Адлеру,  что  единственный его  сын Фердинанд Адлер,  пребывающий за

границей, наделал долгов. Известив его об этом, он собирался затем успокоить

его и вымолить прощение легкомысленному юноше.

     Готлиб Адлер  -  владелец фабрики хлопчатобумажных тканей.  Фабрику его

соединяет  с  железнодорожной  станцией  шоссе;  оно,  правда,  не  обсажено

деревьями,  но содержится в чистоте.  То,  что виднеется слева от шоссе,  за

небольшой рощей,  это еще не фабрика,  а местечко. Фабрика находится справа.

Среди  кленов,  лип  и  тополей мелькают черные и  красные крыши  нескольких

десятков  рабочих   домиков,   а   за   ними   высится  пятиэтажное  здание,

расположенное покоем и окруженное другими постройками. Это и есть фабрика. В

длинные  ряды   окон   смотрится  солнце,   заливая  их   золотом.   Высокая

темно-красная труба извергает черные клубы густого дыма.  Если б ветер подул

с той стороны, пастор услышал бы гул паровых машин и шум ткацких станков. Но

ветер  дует  с  другой  стороны,  поэтому  слышится  только  свист  далекого

паровоза,  тарахтенье брички  Беме,  фырканье его  лошади и  пение  птички -

должно быть, перепелки, утопающей в зеленых хлебах.

     Возле самой фабрики много деревьев, больше чем где-либо в другом месте.

Это  сад  Адлера;  сквозь зелень кое-где проглядывают белыми лоскутами стены

красивого особняка и хозяйственных построек.

     Пастору  в  конце  концов  надоело  все  время  следить за  тем,  чтобы

разжиревшая лошадь не  споткнулась.  Уповая на  милосердие того,  кто извлек

Даниила из львиного рва и Иону из чрева кита,  его преподобие привязал вожжи

к козлам и сложил руки, как для молитвы. Беме любил помечтать, но предавался

этому  занятию лишь  тогда,  когда мог  вращать большими пальцами обеих рук,

наподобие мельничных крыльев,  что  он  и  сделал сейчас.  Это  коловращение

открывало перед ним волшебные врата в страну воспоминаний.

     И  вот вспомнилось ему (должно быть,  в  сороковой раз в этом году и на

том же месте),  что фабрика Адлера и все,  что ее окружает, очень напоминает

другую фабрику -  в далекой бранденбургской равнине,  где он,  пастор Мартин

Беме,  и  друг его,  Готлиб Адлер,  провели свои детские годы.  Оба они были

сыновьями ткацких мастеров среднего достатка, родились в одном и том же году

и  посещали одну и  ту  же  начальную школу.  Затем они расстались на  целую

четверть века; за это время Беме окончил богословский факультет в Тюбингене,

а Адлер скопил несколько тысяч талеров.

     Потом они снова встретились далеко от  родины,  на польской земле,  где

Беме был пастором протестантского прихода, а Адлер основал небольшую ткацкую

фабрику.

     С тех пор, вторую четверть века, они уже не разлучались и навещали друг

друга по два-три раза в неделю.  Небольшая фабрика Адлера стала за это время

огромной,  сейчас на ней работало шестьсот рабочих, и она ежегодно приносила

владельцу десятки тысяч рублей чистой прибыли. А Беме так и остался тем, кем

был:  небогатым пастором.  Однако сокровища человеческой души  тоже приносят

проценты,  поэтому и у пастора были доходы, исчислявшиеся десятками тысяч...

благословений.

     Были между друзьями и еще кое-какие различия.

     Сын  пастора недавно окончил рижский политехникум и  мечтал  обеспечить

себе,  родителям и  сестре кусок хлеба в будущем,  а единственный сын Адлера

гимназии не  окончил,  путешествовал за  границей и  мечтал о  том,  как  бы

вытянуть побольше денег из отцовской кассы. Пастор беспокоился о том, удачно

ли  выйдет замуж его  восемнадцатилетняя Аннета.  Адлера беспокоило,  что  в

конце концов выйдет из его сына.  Пастору,  в  общем,  хватало его скромного

достатка и  нескольких десятков тысяч благословений в  год;  Адлеру же  было

мало  нескольких десятков тысяч  годового дохода,  а  капитал,  помещенный в

банк, слишком медленно приближался к желанной цифре - миллиону рублей.

     Но сейчас Беме не думал об этом.  Он был рад,  что видит вокруг зеленые

хлеба,  а вверху небо с разбросанными по нему белыми и серыми облаками и что

общий вид  фабрики Адлера напоминает ему местность,  где он  провел детство.

Такие же  одноэтажные дома тянулись двумя рядами,  так же расположено покоем

здание фабрики, такой же дом ее владельца и пруд в саду...

     Жаль,  что нет здесь приюта для маленьких детей,  школы для подростков,

богадельни для стариков,  больницы...  Жаль,  что Адлер не  подумал об этом,

хотя фабрику свою он  строил по образцу бранденбургской.  Следовало основать

хотя бы школу.  А  ведь не будь школы там...  ни он бы не стал пастором,  ни

Адлер - миллионером!

     Бричка  подъехала  так  близко,   что  шум  фабрики  вывел  пастора  из

задумчивости.  Ватага  грязных,  полуоборванных детей  играла  у  дороги  за

оградой;  в  фабричном дворе стояло несколько подвод,  на которые укладывали

тюки  тканей.  Налево открылся взору  во  всей  своей  красе особняк Адлера,

построенный в  итальянском стиле.  Еще несколько шагов,  и  вот из-за дерева

показалась стоящая у  пруда беседка;  здесь фабрикант и его друг обычно пили

рейнское вино, беседуя о старых временах и о своих делах.

     Кое-где   из   открытых  окон   рабочих   домов   свешиваются  лохмотья

выстиранного белья. Почти все обитатели этих жилищ стоят сейчас у станков, и

только несколько бледных женщин с впалой грудью приветствуют пастора:

     - Слава Иисусу Христу!

     - Во  веки  веков!..  -  отвечает тщедушный старичок,  приподнимая свою

много лет прослужившую панаму.

     Но  тут бричка свернула влево,  лошадь весело замотала головой и  рысью

влетела во  двор.  Тотчас  явился  конюх,  вытер  нос  рукавом и  помог  его

преподобию сойти.

     - Дома хозяин? - спросил Беме.

     - На фабрике. Сейчас доложу, что ваша милость пожаловали.

     Пастор поднялся на  крыльцо,  где  уже ждал лакей,  чтобы снять с  него

дорожный плащ.  Теперь  все  могли  увидеть длинный сюртук духовной особы  и

короткие ноги,  по сравнению с которыми нос, украшавший увядшее доброе лицо,

казался великоватым.  Его преподобие снова сложил руки на животе и  завертел

двумя пальцами.  Он  вспомнил,  что приехал сюда,  чтобы сперва нанести рану

отцовскому сердцу,  а  потом  исцелить  его  по  заранее  обдуманному плану,

делившемуся   согласно   правилам   риторики   на    три   части.    Первая,

подготовительная,  должна была коснуться в  общих чертах неисповедимых путей

господних,  ведущих  человека по  терниям  житейским к  вечному счастью.  Во

второй надлежало сказать,  что юный Фердинанд Адлер не может вернуться из-за

границы в  лоно семьи до тех пор,  пока не будут удовлетворены его кредиторы

на  такую-то  сумму.  (Здесь  должен  произойти  взрыв  отцовского  гнева  и

перечисление Адлером  всех  проступков,  совершенных его  сыном.)  Но  в  ту

минуту,   когда   разгневанный  фабрикант  хлопчатобумажных  тканей  захочет

отречься от недостойного сына,  лишить его наследства и проклясть, последует

третья  часть  пасторской миссии  -  примирительная.  Беме  хотел  напомнить

историю  блудного  сына,  намекнуть,  что  друг  его  плохо  воспитал своего

наследника и  что  грех  этот  он  должен безропотно искупить перед господом

богом, вручив кредиторам Фердинанда требуемую ими сумму.

     В  то  время как Беме восстанавливал в  памяти план своих действий,  на

дороге,  ведущей  к  особняку,  показался  старик  Адлер.  Это  был  человек

гигантского роста,  сутуловатый,  неуклюжий,  с  огромными ногами,  одетый в

длинный серый сюртук старомодного покроя и  такие же  брюки.  На его красном

лице выделялся большой круглый нос и толстые губы,  выпяченные, как у негра.

Усы он брил, оставляя только жидкие светлые бакенбарды. Когда он снял шляпу,

чтобы отереть пот,  стали видны его выпуклые светло-голубые глаза,  лишенные

бровей, и коротко остриженные льняные волосы.

     Миллионер  приближался  тяжелым,  размеренным  шагом,  раскачиваясь  на

мощных ногах, словно кавалерист. Когда он не утирал потного лица или красной

шеи, его опущенные большие руки с короткими пальцами оттопыривались, образуя

две дуги,  похожие на ребра допотопного животного. Широкая грудь его заметно

поднималась  и  опускалась,   дыша,   как  кузнечный  мех.   Еще  издали  он

приветствовал пастора флегматичным кивком  головы,  широко разевая при  этом

рот и крича хриплым басом:  "Ха-ха-ха!" -  но не улыбаясь.  Да и трудно было

представить себе, как бы выглядела улыбка на этом мясистом и апатичном лице,

на котором, казалось, безраздельно господствовали суровость и тупость.

     И  вместе с  тем  эта  грубо  вытесанная природой личность была  скорее

странной, чем отвратительной. Не страх он возбуждал, а чувство беспомощности

против  его  силы.  Казалось,  в  его  неуклюжих руках  полосы железа должны

гнуться с  таким же жалобным скрипом,  с  каким гнется пол фабричных зал под

его  ногами.  С  первого же  взгляда было видно,  что  смягчить сердце этого

тарана в  человеческом образе невозможно,  но  если бы  кто-нибудь ранил его

сердце, вся эта махина рухнула бы, как здание, вдруг лишившееся фундамента.

     - Как поживаешь, Мартин? - крикнул Адлер с первой ступеньки лестницы и,

схватив руку пастора,  тряхнул ее сильно и неловко. - Постой-ка! Ты ведь был

вчера в Варшаве, - продолжал он, - не слыхал ли чего-нибудь о моем мальчике?

Этот полоумный пишет так редко, что только банк знает, где его носит!..

     Рядом с Адлером поднявшийся на крыльцо тщедушный Беме выглядел,  говоря

словами библии, как саранча рядом с верблюдом.

     - Ну,  да рассказывай же,  -  повторил Адлер, усаживаясь на затрещавшую

под  ним  железную скамейку.  Зычный  голос  его  удивительно гармонировал с

мерным гулом фабрики, напоминавшим отдаленные раскаты грома.

     - Разве Фердинанд ничего не писал в банк?

 

   Он проснулся между двумя мартовскими утрами. Одно нежилось,  отражаясь  в

двери, на две трети застекленной светло-коричневым,  цвета  его  старенького

больничного одеяла, стеклом. Отражение было очень уютным, оно согревало  его

взгляд и воображение.  Там  было...  Да  в  общем-то,  ничего  особенного  -

светло-шоколадное небо, крыша дома напротив,  на  которой  топленым  молоком

разлился утренний свет, да крона большого, цвета кофе с молоком, дерева. Вот

это дерево, точнее его отражение, пожалуй, и  было  самым  примечательным  в

первом утре. Дерево казалось одушевленным. Возможно, это ощущение возникло у

больного из-за явного сходства дерева с головой человека, а если быть совсем

точным - с головой старика, лежавшего сейчас  на  соседней  койке.  В  самом

деле, кремовые хлопья  снега  на  пышной  кроне  делали  дерево  похожим  на

старика,  намылившего  одновременно  голову  и  лицо.  Казалось,  сейчас  он

побреется и предстанет таким молодцом!

   Внезапно уютную гармонию утренней композиции нарушила девочка или девушка

- пойди разберись среди нечетких линий в отражении на дверном стекле! Стоило

ей только появиться в отражении (причем она возникла в  нем  не  со  стороны

окна, откуда падал свет, а из глубины больничного коридора), девочка тут  же

подчинила себе всю композицию - небо, крышу, человекоподобное дерево. Так  и

иная женщина, оказавшись вдруг в мужском коллективе, увлекает  за  собой  их

сообщество, до этого момента вроде бы сплоченное, вроде бы обладающее  волей

и собственным взглядом на мир. Вроде  бы  не  царица,  но  начинает  править

мужчинами властно, подчиняя их я своему ego, забавляясь  их  сексуальностью,

как того хочет ее libido.

   Ни в чем не повинная девочка или девушка находилась в  отражении  первого

утра секунды три  и  исчезла,  пройдя  сквозь  дерево,  будто  сквозь  горло

бреющегося старика. Не то лакомым куском, не то бритвой.  Обычное  вроде  бы

дело - исчезнуть из отражения. Но то вдруг вдогонку девчонки покрылось сетью

морщин - узких горизонтальных полос, полных, как огородные грядки  всходами,

светло-коричневыми  точками.  Полосы,  по  очереди   вспыхивая   в   течение

нескольких секунд, то бежали друг за дружкой стройными рядками, то  начинали

теснить, налезать одна на другую, скрещиваться и пропадать. Творилось что-то

несусветное! Словно кто-то торопливо пытался подписать пейзаж на двери...

   От дальнейшего тупого глазения на дверь больного отвлек внезапный  всхрап

- резанул по нервам и тут же стих. Больной невольно вздрогнул и перевернулся

на живот. Второе утро, смурное и холодное, стояло в изголовье  его  кровати.

Тыкнувшись стеклянным взглядом в белый лоб больного, в его казенное  ложе  с

родинкой на железном боку - табличкой с номером три, второе утро  недовольно

уставилось на своего антипода - отражение на двери. Принялось лупцевать  его

колючими лучами, будто розгами, пытаясь подчинить себе, заставить  отражение

соответствовать  суровой  реальности.  Какое  там!  Второе  утро  продолжало

светиться уютным светло-шоколадным светом. А больной, догадываясь о том, что

творится за его спиной, подумал: дай он сейчас  второму  утру  в  стеклянный

глаз, и тот разобьется, а вместе с осколками оконного стекла в палату хлынет

ясный мартовский свет и  сольется  в  восторге  со  своим  отражением...  Но

больной, хоть и числился здесь психом, не стал разбивать окно.

   Палату вновь взорвал оглушительный храп. Он все набирал силу, обещая быть

продолжительным, как июльская гроза. Больной не выдержал, вскочил  на  ноги,

подбежал к храпевшему. То был старик, жалко скрючившийся  на  краю  кровати,

поджавший колени к подбородку, как ребенок в материнской утробе.  Больной  с

кровати под номером три не церемонясь перевернул старика на другой бок.  Тот

во сне придвинулся к стенке, зачмокал губами все так же по-детски  и  затих.

Будто и не храпел ужасно полминуты назад. Больной пару  секунд  рассматривал

лицо старика, покачал  головой,  удивляясь  его  поразительному  сходству  с

деревом. Заметил под ногой старика смятый лист бумаги, исписанный по  центру

короткими строчками. Не любитель читать, все же  полюбопытствовал,  что  там

насочинял сумасшедший старик. Быстро пробежал по листку глазами,  спотыкаясь

на пустотах, где должны стоять знаки препинания, и решил, что это вроде и не

старик написал, а... он сам. Но когда он успел?

   ...В весенний день матриархата Спешим на рынок за цветами  Духами  бусами

чулками Спешим от мужа и до брата Что в самом  деле  нас  толкает  На  столь

отважное решенье Вам угождать без промедленья Пока день этот не растает Чего

лукавить Вы прекрасны Когда вас холят и лелеют Когда вас любят  и  не  смеют

Вас озаботить понапрасну Но Но нам не справиться с мгновеньем Проходит  день

матриархата В календаре восьмое марта И тает наше вдохновенье...

   Тихо отворив дверь с табличкой 18, больной вышел в коридор - ему хотелось

поделиться с кем-нибудь своим впечатлением. Если  бы  он  хоть  на  миг  мог

отвлечься от мыслей о прочитанном, если бы он, выходя  в  коридор,  хоть  бы

краем глаза взглянул на дверь, то наверняка распознал бы в полосах,  до  сих

пор  будораживших  отражение,  отдельные  слова   и   даже   обрывки   фраз:

...газеты... редко читал газеты... Вадька Ходасевич... больше слушать...

ОПИСАНИЕ ЯЩИКА ДЛЯ ПИСЬМЕННЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ

     Я, нынешний владелец ящика для письменных принадлежностей, приобрел его

в предпоследний год двадцатого века за тысячу немецких марок у  официанта из

Будвы  вместе  с загадочной улыбкой,  которую он вынес  из  кухни  отеля над

порцией ка-страдины, приготовленной в тот вечер для посетителей ресторана.

     - Не  желает ли  господин  купить  необычный  дорожный  ящик?  Морской.

Капитанский. С письменным прибором,  с отделениями для карт, подзорной трубы

и  так далее, - вполголоса обратился ко мне  в тот вторник официант, подавая

ужин.

     - Можно посмотреть?

     - Я смогу показать вам его утром, во время завтрака. Он у меня здесь, в

отеле.

     - Принеси, -  распорядился я, подумав  о том, что у молодых есть  время

быть мудрыми, а у меня на это времени больше нет.

     Ящик  оказался большего размера, чем я ожидал, он мне понравился и стал

моим.

     Судя  по всему,  когда-то он  принадлежал  семье Дабинович из Доброты и

служил  капитану  во   время   плавания  для   хранения  судового   журнала.

Впоследствии  он попал  в  один  из  старых  котор-ских особняков,  и в  его

отделениях  оказалось много  разных  вещей,  относящихся  к  более  позднему

времени. В конце концов, по словам официанта,

 

     уже в  наши дни ящик  еще раз совершил  плавание по морю,  правда,  для

хозяина,   которому  он  тогда  принадлежал,   это  путешествие  закончилось

печально.

     - Я, впрочем,  об этом особо  не  расспрашивал,  - добавил  официант, -

ведь, узнав тайну, и сам становишься частью тайны. А зачем мне это нужно? Да

и кроме того, все, что известно о прежнем владельце ящика, может поместиться

в дупле гнилого зуба. Владелец был неразговорчив, и от него никогда ничем не

пахло. Даже потом... Из плавания не вернулся. Потому эта вещь и продается...

     Ящик был сделан из красного дерева  и окован  латунью. Пустой, он весил

немногим меньше четырех килограммов, или, как сказал официант,  был весом  с

небольшую  собаку.  Длина  и  ширина  51  на  27  сантиметров,  высота  17,5

сантиметра. Такие, на первый  взгляд странные,  размеры объясняются, видимо,

тем, что в то время и в том месте, где он был изготовлен, применялись другие

единицы измерения - дюйм, фут или что-то еще.

     - Если уж вы так придирчивы, - сказал официант, - учтите: то, что имеет

силу для сантиметров, имеет силу и для единиц, в которых когда-то измерялось

количество души или любви...

     С боковых сторон ящика  в  дерево  врезано по металлической пластине  с

кольцом.  Хотя  на  вид  оба  кольца  совершенно  одинаковы,  назначение  их

различно.  Правое  (если  смотреть  со  стороны  замка)  можно  извлечь   из

углубления в латунной пластине и использовать  как ручку при переноске этого

дорожного предмета. Левым  кольцом нельзя воспользоваться,  если замок ящика

закрыт. Стоит потянуть  за него при  открытом замке, выдвинется  находящийся

сбоку внешний ящичек. Когда замок открыт и крышка ящика откинута, видно, что

внутри  у  него, как в трехэтажном доме,  три  уровня.  В  этих трех  этажах

размещено пятнадцать отгороженных отделений, ящичков,  углублений и отсеков,

пять из которых потайные. Одни из них

 

     расположены в  верхнем, другие в  среднем,  а  третьи в  нижнем  уровне

ящика. Кроме того, в самой утробе ящика для письменных принадлежностей скрыт

еще один ящичек - музыкальная шкатулка. Получается, что ящик для  письменных

принадлежностей как бы скрывает ее во чреве.

     В ящике  имеется шесть  замков.  Один  из них наружный, и  он  виден на

передней стенке закрытой шкатулки. Это замок фирмы LH. M. GR Patent Tompson.

К нему есть  ключ, который  владелец может носить  с собой. Тот, кто решится

лизнуть замочную  скважину наружного замка, убедится в том, что она соленая.

По  этому  и некоторым  другим признакам можно заключить, что ящик побывал в

морской воде, однако  ясно, что совсем недолго  и что внутри он не промок. В

этом нет ничего удивительного, потому что при изготовлении таких капитанских

ящиков на их водонепроницаемость всегда обращали  особое внимание. Остальные

замки находятся  внутри.  Назначение  их  различно. Некоторые из них  только

выглядят замками, а на самом деле ими не являются.

     Мне эта вещь принесла  больше хлопот, чем пользы, потому  что  пришлось

как следует потрудиться,  чтобы обнаружить все  тайные отсеки и проникнуть в

них. И отпереть все замки. Кстати, больше всего мне в этом помог нюх, потому

что каждое из всех этих давно уже  не открывавшихся отделений обладало своим

собственным,   отличным  от   других  запахом.   Не  исключено,  что   кроме

обнаруженных мною пятнадцати ящичков и отсеков  там кроется еще какой-нибудь

потаенный закуток, до которого мне не  удалось добраться, и его, быть может,

отыщет кто-то из будущих владельцев этого громоздкого предмета...

     В тот  момент,  когда ящик для письменных принадлежностей перешел в мою

собственность,  он  не  был  пустым. В  нем находились  разные предметы,  не

представлявшие,   правда,  большой   ценности.  Часть  из  них,  несомненно,

принадлежала еще первому ее хозяину, жившему в XIX столе-

 

     тии, а все остальное тому, кто взял ее с собой в море в конце XX века.

     Исходя из  всего, что до сих пор обнаружено мною в ящике для письменных

принадлежностей и внимательно изучено, о нем и его содержимом можно сообщить

следующее:

 

     Первая часть

     Верхний уровень ящика

     для письменных

     принадлежностей

     Плоскость для письма

 

     Верхний уровень ящика для письменных принадлежностей составляют:

     его крышка (1)

     и пять отделений (2-6)

 * КНИГА ПЕРВАЯ *

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

     Хотя  по  причине  завистливой  природы   человеческой    открытие    новых

политических обычаев  и  порядков  всегда  было  не  менее  опасно,  чем  поиски

неведомых земель и  морей,  ибо  люди  склонны  скорее  хулить,  нежели  хвалить

поступки других, я, тем не менее, побуждаемый естественным и всегда мне присущим

стремлением делать, невзирая  на  последствия,  то,  что,  по  моему  убеждению,

способствует общему благу, твердо решил  идти  непроторенной  дорогой,  каковая,

доставя мне докуки и трудности,  принесет  мне  также  и  награду  от  тех,  кто

благосклонно  следил  за  этими  моими  трудами.  И  если  из-за  скудости  ума,

недостаточной искушенности в событиях нынешних и слабого знания событий  древних

попытка моя окажется безуспешной и не слишком полезной, она всетаки откроет путь

кому-нибудь  другому,  кто,  обладая  большею  силою  духа,  большим  разумом  и

рассудком, доведет до конца этот мой замысел; поэтому если я и не  удостоюсь  за

труд мой похвал, то и подвергнуться за него порицанию не должен.

     Когда я вспоминаю о том, какие почести воздаются древности и сколь часто, -

оставляя сейчас в стороне многие другие примеры, - обломок какой-нибудь античной

статуи покупается за огромные деньги, чтобы держать его подле себя, украшать  им

свой дом и выставлять его в  качестве  образца  для  подражания  всем  тем,  кто

занимается таким же искусством, и как эти последние затем изо всех сил стараются

воспроизвести его во всех своих произведениях; и  когда  я,  с  другой  стороны,

вижу, что доблестнейшие деяния, о которых нам повествует история, совершенные  в

древних царствах и республиках царями, полководцами, гражданами,  законодателями

и другими людьми, трудившимися на благо отчизны,  в  наши  дни  вызывают  скорее

восхищение, чем подражание, более того, что всякий их до того сторонится, что от

прославленной древней доблести не осталось у нас и следа,  -  я  не  могу  всему

этому не изумляться и вместе с тем не печалиться.  Мое изумление и печаль только

еще больше возрастают оттого, что я вижу, как  при  несогласиях,  возникающих  у

людей в гражданской  жизни,  или  при  постигающих  их  болезнях  они  постоянно

обращаются к тем самым решениям и средствам, которые выносились и предписывались

древними.  Ведь наши гражданские законы являются  не  чем  иным,  как  судебными

решениями, вынесенными древними юристами.  Будучи  упорядоченными,  решения  эти

служат теперь руководством для наших юристов в их судебной практике.  Точно  так

же и медицина является не чем  иным,  как  опытом  древних  врачей,  на  котором

основываются нынешние врачи, прописывая свои лекарства.  Однако, как только дело

доходит  до  учреждения    республик,    сохранения    государств,    управления

королевствами,  создания  армии,  ведения  войны,  осуществления  правосудия  по

отношению к подданным, укрепления власти, то никогда не находится  ни  государя,

ни  республики,  которые  обратились  бы  к  примеру  древних.  Я  убежден,  что

проистекает это не столько от слабости, до которой довела мир нынешняя  религия,

или же от того зла, которое причинила  многим  христианским  городам  и  странам

тщеславная праздность,  сколько  от  недостатка  подлинного  понимания  истории,

помогающего при чтении сочинений историков получать удовольствие и вместе с  тем

извлекать из них тот смысл,  который  они  в  себе  содержат.  Именно  от  этого

проистекает то, что весьма многие читающие исторические  сочинения  с  интересом

воспринимают разнообразие описываемых в них происшествий, но нимало не помышляют

о подражании им, полагая таковое подражание делом не только  трудным,  но  вовсе

невозможным, словно бы небо, солнце, стихии, люди изменили со времен  античности

свое движение, порядок и  силу.  Поэтому,  желая  избавить  людей  от  подобного

заблуждения, я счел необходимым написать о всех тех книгах Тита  Ливия,  которые

не разорвала злокозненность времени, все то, что покажется мне  необходимым  для

наилучшего понимания древних и современных событий, дабы те, кто прочтут сии мои

разъяснения, смогли бы извлечь из них  ту  самую  пользу,  ради  которой  должно

стремиться к познанию истории.  Дело это, конечно, не легкое;  тем  не  менее  с

помощью тех, кто побудил меня взять его на себя, я надеюсь  продвинуться  в  нем

так далеко, что преемнику моему останется уже немного дойти до положенной цели.

 

Глава 1

 

     - Вы давно на ?Вегасе?, Джо?

     Вопрос был адресован худосочному парнишке, склонившемуся над вынутой наружу задней панелью игрового автомата. Его кучерявый затылок чуть покачнулся, в панели заискрило...

     - Черт!... - Джо отдернул руку и резко повернулся, показав выкаченные белки глаз, сверкнувшие на черном, будто уголь, лице. - Ненавижу эти старые автоматы!... - несколько раз энергично встряхнув кистью руки, прошипел он. - Какое свинство - приходится шарить руками по схемам!

     Его программатор сиротливо лежал в сторонке, так и не извлеченный из пластикового чехла. Сбоку от него по полу распластались несколько коротких, похожих на безвольные щупальца кабелей.

     Товарищ Джо - такой же молодой и худой мальчишка, обладавший наружностью европейца, предостерегающе поднял руку. В конце узкого и темного технического коридора двигалось бледное пятно света.

     - Джо... кто-то идет! - сдавленным шепотом предупредил он.

     Молодой хакер не растерялся. Быстро водворив на место продолжавшую искрить панель, он подхватил чехол с программатором и цепко схватил за рукав своего товарища.

     - Сюда, не бойся...

     Ниша, в которую забились ребята, была скрыта от посторонних глаз тяжелой занавесью из связок многожильных кабелей.

     Затаившись в укрытии, они, едва дыша, ждали, пока злополучный техник пройдет мимо.

     Тусклое пятно света приближалось.

     Марк, так звали второго хакера, приник к прорехе между глянцевыми, изолированными жгутами проводов. Ему было страшно и любопытно одновременно. Он уже жалел, что поддался на уговоры своего товарища, который затащил его сюда, в грязные недра сияющего колеса орбитального комплекса развлечений, но деваться некуда: из щели, куда им пришлось забиться, не убежишь. Приходилось стоять, едва переводя дыхание, и ждать, мучительно, напряженно, когда пятно размытого света от фонарика проследует мимо, освободив для бегства узкий технический коридор.

     Однако, вопреки всем ожиданиям, бледное пятно хоть и приблизилось почти вплотную к той нише, где укрывались ребята, но не спешило превращаться в фокусированный луч - свет по-прежнему оставался бледным, размытым, словно по воздуху на уровне плеч взрослого человека медленно плыло фосфоресцирующее пятно...

     Джо, который тоже смотрел в прорехи между кабелями, вдруг отшатнулся, судорожно зажав рукой пухлые губы. В сумраке не было видно, как краска сползла с его лица, придав темной коже пепельно-серый оттенок...

     - Мутант... - раздался его хриплый, полный неподдельного ужаса шепот.

     Существо, которое медленно приближалось к укрывшей ребят нише, действительно выглядело достаточно странно.

     Казалось, что оно состоит не из плоти, а из темно-серого с проблесками тумана.

     Джо ошибался - это был не мутант.

     По коридору медленно ползло нечто бесплотное, дух, фосфоресцирующая галлюцинация.

     У ребят не то чтобы перехватило дыхание, оба утверждали потом, что им не удалось сделать ни единого вздоха за все то время, пока страшный силуэт плыл мимо...

     - Вот гадство... - наконец просипел Джо, когда бледное пятно миновало их и постепенно начало удаляться. - Сволочи, экономят на всем, хоть бы экранировали кабели как следует... Наверное, где-то рядом утечка из оптиковолоконных линий...

     - Слушай, Джо, давай смоемся отсюда, а? - дрожащим голосом взмолился Марк.

     - Погоди, мы ведь пришли по делу, забыл?

     - Да черт с ним, Джо, может, попозже?

     - Что, в штаны наделал, герой, да? Ну и вали.

     - Ну, Джо...

     - Что заладил, Джо, Джо... ?Багов? ни разу не видал, да? Напустил в штаны...

     - Да ладно, я так, только давай побыстрее, а?

     - Не канючь. Минут за десять управлюсь.

     Джо действительно не терял времени. Пока они обменивались репликами, руки молодого хакера не скучали без дела. Вытащив злополучную панель, он нашел наконец необходимый разъем и соединил ее со своим мини-компьютером.

     - И что теперь? - затаив дыхание осведомился Марк, нервно зыркая то в один, то в другой конец опустевшего коридора.

     - Ждать надо, - лаконично ответил Джо, указав товарищу на моргающий красный светодиод. - Видишь, ?сгружает?.

     - А что сгружает? - не унимался Марк. - Бесплатно играть, что ли, будем?

     - Дурак ты, - беззлобно ответил Джо. - Бесплатно можно только раз, ну два от силы. Потом заметут. Я тут придумал кое-что получше... - Он не выдержал и хихикнул, растянув свои пухлые губы. - Понимаешь, я виртуоз. В любой игре, сечешь?

     - Знаю, - завистливо вздохнул Марк. Авторитет Джо в области прохождения самых замороченных игровых программ был непререкаем. Он действительно классно ладил с компьютером, давая сто очков вперед любому фантомному монстру, причем на самом высоком уровне сложности.

     - Все это становится скучно, - авторитетно заявил Джо, глядя, как моргает индикатор кристаллоголографического привода. Я, конечно, не сам все придумал, но идея что надо. Так, покопался в некоторых секретных файлах, кое-что, конечно, спер, но основу написал сам, - с гордостью сообщил он. - Знаешь, как это называется? Кибернетический Интеллект!

     - Здорово! А что он делает?

     - Заставляет думать! - весело хохотнул Джо. Однако, вспомнив недавние события, быстро помрачнел и добавил: - Понимаешь, эти люди страшные скупердяи. Вон видишь, на кабелях и то экономят. Я пришел к ним с ТАКОЙ идеей, а они мне: ?Мальчик, откуда ты взялся такой смышленый??. Придурки... Я им объясняю, что играть стало скучно, монстры дебильные, искусственный интеллект прописан на уровне для среднего ?чайника?, а они мне с такой вот улыбочкой. - Джо скорчил гримасу, показывая, как мерзко улыбается секретарь программного отдела станции. - Говорит: ?Запомни, сынок, век эстетов еще не настал. Кому нужно помучиться по-настоящему, тот идет в космическую пехоту. А сюда люди прилетают отдыхать. Им нужна красивая графика, мощные эффекты, а противник в играх такой, чтобы его МОЖНО было победить, иначе люди просто перестанут платить деньги. Кому же охота за свои кровные получать по башке? Сюда прилетают отдыхать, - говорит, - запомни это. Разные канцелярские крысы, всякие там педагоги, музыканты, ну мало ли людей, которые натуральную опасность видят только на экране сферовизора, да еще в виртуалке. Им отдыхать нужно, чтобы все было в кайф, понимаешь??

     Джо с трагичным видом непризнанного гения посмотрел на товарища, которому, видно, здорово наскучило болтаться в тесном техническом коридоре, где-то между слоями внутренней и внешней обшивки ?Вегаса?.

     - Я-то думал, мы с тобой поиграем за так... - разочарованно протянул Марк.

     - Дурак ты... - опять беззлобно подкольнул его Джо. - Завтра будешь играть бесплатно сколько влезет. Гарантирую.

     - Да? - сразу же оживился Марк. - А ты что, им в отместку вируса запускаешь, да?

     - Еще какого! Я им запускаю свой Кибернетический Интеллект в виде одного большого вируса. Сегодня еще ничего, а вот завтра он размножится, замаскируется в сетях, а потом тихонько прицепится таким незаметным хвостиком к каждой программе, которая описывает действия персонажей игр. Понимаешь? То-то шороху будет! Все игрушки на ?Вегасе? вдруг станут ?непроходимыми?, сечешь? И фиг они его выловят, мой вирус! Хоть форматируй дочиста все запоминающие устройства - он умный, спрячется на каком-нибудь другом носителе, потом опять прицепится, и все по новой! Клево?

     - Клево... Только что толку от игр, если они ?непроходимы?? - искренне удивился Марк. - Никто ведь играть в них не будет.

     - То-то и оно! Думаешь, хозяева ?Вегаса? выдержат такие убытки? - Белки глаз юного гения гневно блеснули. - В другой раз будут думать, когда отшивают таких, как я. Взрослые дяденьки. Сидят себе в кожаных креслах, нам, мол, все по фигу, и так неплохо. Я им покажу ?неплохо?! Они мне за антивирус, который сумеет сожрать мой Кибернетический Интеллект, отвалят кучу денег!

     - По башке тебе надают... - угрюмо предрек Марк, вдруг подумав о том, что и ему влепят по первое число, если вдруг узнают, что он стоял на шухере в коридоре, пока Джо скармливал в сеть ?Вегаса? свой шедевр программирования. - Знаешь что, Джо? - вдруг произнес он, умоляюще взглянул на приятеля. - Не надо мне никаких бесплатных доступов, только никому не говори, что я тут был вместе с тобой, ладно?

     Джо презрительно взглянул на Марка:

     - Ладно. Не дрейфь... Только смотри и ты - проболтаешься кому, ты меня знаешь. - Для надежности он показал кулак своему несостоявшемуся компаньону.

     Марк только обиженно шмыгнул носом, но все же кивнул. Мало ли что? Еще правда по шее даст, дурак...

     В этот момент индикатор в последний раз мигнул и погас. Передача данных окончилась.

     Джо отсоединил разъем и аккуратно поставил панель на место.

     - Подождем до завтра... - не удержавшись, хихикнул он.

 

***

 

     На следующий день на ?Вегасе? не произошло ровным счетом никаких неординарных событий.

     Через неделю тоже. И через месяц.

     Марк несколько ночей помучился запоздалым страхом, а потом забыл о том происшествии.

     Через год родители Джо, работавшие на станции, подписали новый контракт и улетели вместе с сыном в одну из ближайших колоний.

     Наступал памятный 2215 год, уже не Земного, а Общечеловеческого календаря, который чуть позже назовут Общегалактическим.

     Знаменитые уравнения Иоганна Иванова-Шмидта открыли людям гиперсферу, которую почти сразу окрестили ?Великим Ничто?.

     Начался бум колониальных амбиций. Перенаселенная Солнечная система строила десятки колониальных транспортов, которым суждено было уйти в никуда, чтобы их экипажи написали самые трагичные и самые героические страницы в новейшей истории Человечества...

 

***

 

     ...А ?Колесо Развлечений? станции ?Вегас? продолжало крутиться, рисуя вокруг себя сочными росчерками лазерного света умопомрачительные рекламные картинки.

     ?ВЫ ХОТИТЕ ПРОЖИТЬ ДВЕ ЖИЗНИ ВМЕСТО ОДНОЙ?!?

     ?САФАРИ НА САМОГО СЕБЯ, - ПОЗНАЙ ВСЕ ТЕМНОЕ И СВЕТЛОЕ В ТВОЕЙ ДУШЕ, ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ КРУЧЕ?!?

     ?ПРИНЦИПИАЛЬНО НОВЫЙ УРОВЕНЬ ИГРОВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ ВИРТУАЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ ?ВЕГАСА?! ТОЛЬКО У НАС ВЫ НЕ СМОЖЕТЕ ОЩУТИТЬ РАЗНИЦЫ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕКОМ И ПРОТИВОСТОЯЩИМ ЕМУ ИСКУССТВЕННЫМ ИНТЕЛЛЕКТОМ!?...

 

         1

 

     А  и  упрямым же  становится русский человек, коли не по нему что, коли

под сердцем свербит  да кошки дерут душу!  Удержу  ему нету  тогда.  В таком

случае может он и ведро водки выпить, а  то  и  собственную  избу спалить. А

может  и вовсе  покинуть поселище, где  жил да  был,  но  покоя душевного не

обрел.  Покладет в телегу пожиток, детишек, коль Бог дал,  посадит, топор за

пояс сунет,  велит  жене  не  отставать и  --  "но!"  милушке-лошадушке.  Ты

прости-прощай,  место постылое! Дальний, близкий ли  путь лежит -- неведомо,

землю-матушку до края, сказывают, в три года не пройти.

     Приглянется  новое место  -- "тпру!" лошадке. Скоренько русский человек

избу срубит, Спаса да Богородицу в передний угол поместит, лампадку засветит

и  ну лес  сечь  да жечь, да пашню пахать, да  озимое сеять.  А жена, глядь,

опосля Филиппова поста понесла, на мучеников-бессребреников Козьму и Демьяна

Аравийских опросталась  мальцом либо  девкой  --  значит,  с  Божьей помощью

укоренилась на новом месте Святая Русь, пошла расти  да крепчать  в молитве,

любви и труде...

     Всегда предивен русский человек, хотя, случается, творит разно...

     Сын  боярский  Еропкин  закручинился  от  неприкаянной  служилой жизни.

Думалось:  вот  испоместит  его  царь-государь  и  в поместье  жизнь потечет

смирная да  хозяйственная,  день за  днем, месяц  за месяцем, год  за годом.

Прибыток пойдет --  полушка  к денежке, деньга  к полтине, полтина к  рублю.

Мошну набьет -- оженится. А там  и детки пойдут, помощники отцу с матерью --

живи  не  тужи. Конечно,  жалованное честну отдачей, и  он, сын боярский, не

против  отслужить:   когда-никогда  на   конька  взлезть  да  по  первопутку

недельку-другую сабелькой о стремя  позвенеть, а то и  из пистоля пульнуть в

неприятеля. Но тут уж и  домой -- поместье  без хозяйских  догляда да окрика

ветшает, как дева в тереме без жениха.

     Вот как думалось. А что  вышло? Дать-то жалованье государь-батюшка дал,

но сколько взял?  Всех убытков не сочтешь, потому  как считать  некогда.  То

ляхи,  то литовцы, то  татары -- и  всех устраши,  сын боярский. Вернется из

похода, на  печке  толком не отогреется, а уж  в иной поход кличут. И бреди,

боярский  сын,  в монастырь  деньги  на мерина, взамен  обезножевшей кобыле,

просить.  Дать дадут, но имение, окромя земли  государевой, на случай увечья

либо смерти, опишут. Хотя, рассудить, смерть и увечье  -- ничто по сравнению

с пленом  литовским,  татарским или  немецким-лютеровым, вот  где намаешься,

настенаешься. Но и это  не самое страшное.  От бесермена* терпеть -- одно, а

от своего во сто крат горше.  Среди воевод притеснители ужасные встречаются.

К  иному  с  посулом  --  умилостивился бы да  в  завоеводчики взял, а он за

малостью  посул отринет  и  потом что  ни  день спосылает туда,  где  смерть

верней. Ты, говорит, пожадничал, я же -- не жадный. А откуда  сыну боярскому

большой посул взять? В последний раз Еропкин воевал весну и лето, да осень и

зиму, да  еще весну. Вернулся в поместье -- пчелы с лип мед  брали.  Обозрел

хозяйство  -- батюшки святы,  не  пахано, не  сеяно толком. В  прошлом году,

видно, кошено, а нынче и косить некому:  из четырех крепких ему крестьянских

семей две ушли куда глаза глядят, третья от молнии в избе сгорела, уцелевшая

бабушка-столетница в  четвертую  за-ради  Христа  на харчи пущена.  Из  трех

неженатых холопей в бегах двое.

     Тут и засвербило под сердцем у Еропкина, а  на душе скребануло так, что

из тощей мошны  выудил он рубль с  шестнадцатью алтынами и послал  холопа за

ведром водки в сельцо, в кабак.  Пил вечер и ночь, закусывая прошлолетошними

квашеной капустой и редькой. Перед тем как  в  хмельном беспамятстве сползти

под стол, полдня пил уже так, без закуски

 

   (И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной,

   для отделения дня от ночи, и для знамений,

   и времен, и дней, и годов ...

   И создал Бог два светила великие:

   светило большее, для управления днем,

   и светило меньшее, для управления ночью, и звезды.

   И поставил их Бог на тверди небесной,

   чтобы светить на Землю,

   и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы.

   И увидел Бог, что это хорошо.

   И был вечер, и было утро:

   день четвертый(

 

   Б ы т и е 1, 14

 

   По предвечному замыслу, запечатл„нному в письменах около тр„х с поло-

виной тысяч лет тому, вс„ казалось легко и просто: наблюдай течение  бо-

гозданных светил на тверди небесной - и обрет„шь себя в незыблемом и не-

умолимом потоке мгновений, дней и лет и  узришь  связь  врем„н.  Но,  по

притче, скоро сказка сказывается, да не скоро дело  делается.  И  долгие

тысячелетия человеку, венцу творения, пришлось блуждать в поисках  соиз-

меримости в круговращении небесных сфер и чередовании земных явлений.  И

до сих пор ещ„ не вполне достигнута эта предустановленная гармония.

   Не удалось преодолеть и реликты, образно говоря, древнего х р о н о л

о г и ч е с к о г о столпотворения, когда каждый  род,  каждое  племя  и

каждый демос имел свой - первоначально вовсе примитивный - календарь. Не

всегда ещ„ достижимо ретроспективное воссоздание  распавшейся  временной

цепи и совме-щение хронографических "зарубок" и "засечек" в историческом

бытии многих народов, издревле заселивших Землю. Поныне,  например,  ещ„

не удалось с точностью перевести временные  вехи  некоторых  событий  из

жизни Юлия Цезаря в даты самим же им введ„нного ю л и а н с к о г о  ка-

лендаря. Это и позволило из-вестному американскому уч„ному,  специалисту

в области хронологии Э. Би-керману некогда изречь весьма  парадоксальный

- но не без основания к тому - афоризм: "Календарь - это такая вещь, ко-

торую не в силах объяснить ни логика, ни астрономия..."

   Если обратиться к сегодняшнему дню, то даже в  границах  единой  эры,

эры "от Рождества Христова", которая, как уже отмечалось, почти во  всех

угол-ках планеты стала абсолютной шкалой для  фиксирования  исторических

событий во времени, при едином исходном моменте, начальной точке отсч„та

практикуется не одна, а целых т р и хронологические системы, имеющие  ту

или иную степень распростран„нности. Наряду с так называемым г р и г о р

и- а н с к и м календар„м, принятым в 1582 году  по  Рождестве  Христове

при папе Римском Григории XIII и по существу имеющим общемировой статус,

в   некоторых   локальных   общественно-конфессиональных   образованиях,

глав-ным  образом  -  восточно-христианской,  православной   ориентации,

пользуются также более древний ю л и а н с к и й,  восходящий,  как  уже

говорилось, ко вре-менам римского диктатора и верховного жреца (Роntifex

Maximus) Гая Юлия Це-заря (100-44 гг. до н. э.), и совсем ещ„ юный н о в

о ю л и а н с к и й календари.

   Этот  хронологический  плюрализм,  несомненно,  созда„т  определ„нные

проблемы как для самих этих религиозных структур и их приверженцев,  так

и для государств, в которых они обрели сво„ последнее земное прибежище.

   Внутри, в частности, нашей страны, хотя и с заметным  опозданием,  но

перешедшей на г р и г о р и а н с к и й стиль ещ„ в 1918  году,  Русская

Православная Церковь по-прежнему продолжает следовать ю л и а н с к о  м

у времясчи-слению, бытовавшему в Риме (но не в  Иудее!)  во  дни  земной

жизни Иисуса Христа. В результате искусственно насаждается ничем не  оп-

равданный календарный разнобой, целая категория российских граждан прос-

то выключается из нормального течения времени и для согласования различ-

ных стилей вынуждена манипулировать иррегулярно нарастающей в веках кор-

ректирующей поправ-кой. Хорошо ещ„, что последняя на  грядущем  переломе

столетий не претерпит изменений и привычное ныне число 13  сохранится  в

неприкосновенности ещ„ на один вековой цикл. О ч„м, правда, знают отнюдь

не все пастыри словесного стада церковного.

   Это что касается аборигенов. Чада же Московского Патриархата, в  рас-

сея-нии за рубежами Отечества сущие,  по  благословению  Священноначалия

Рус-ской Православной Церкви в основном живут, здесь можно сказать  даже

так, по и н о с л а в н ы м календарям, то есть отмечая события  церков-

ной жизни вместе с западными христианами, католиками и протестантами. Но

от того, на удивление, они не утрачивают своей первобытной святости, как

то изначально прогнозируется для случая "внутреннего употребления".

   Наблюдаемый календарный анахронизм делает неизбежной внешнюю изоляцию

Русской Православной Церкви, ещ„ не освободившейся к тому же и  от  пос-

ледствий государственной в недавнем прошлом политики "железного  занаве-

са". Ведь в настоящее время кроме не„ ещ„ лишь две  Православные  Церкви

придерживаются ю л и а н с к о г о календаря - Иерусалимская и  Сербская

(не считая некоторых так  называемых  старостильников,  отделившихся  от

своих единоверцев-новостильников, в частности, в Греции).

   Константинопольская  Православная  Церковь,  претендующая  на   орто-

док-сальный вселенский примат, с  1923  года  в  аспекте  антипапистской

контрэскапа-ды чуть ли не  исключительно  для  собственного  пользования

ввела так назы-ваемый н о в о ю л и а н с к и й календарь.  Последний  в

настоящее время с г р и г о р и а н с к и  м  полностью  совпадает  и  в

обозримом будущем - в последующие 800 лет - в принципе отличаться не бу-

дет.

   Как  же  в  конечном  итоге  православные  христиане  будут  отмечать

2000-ле-тие Рождества Христова: по григорианскому и надолго совпадающему

с ним новоюлианскому календарям, по которым жив„т б о л ь ш и н с т в  о

Православ-ных Церквей, или же по расходящемуся с  первыми  двумя  на  13

дней, скажем так, староюлианскому, который  пользует  Матерь  Церквей  -

Православная Церковь Иерусалимская (вместе с Русской и Сербской)?

   Как уже говорилось, Иерусалим декларировал, что  торжественная  цере-

мо-ния с приглашением предстоятелей других Православных Церквей и  высо-

ких гостей со всего мира состоится 7 января 2000 года  по  новому  стилю

(то есть 25 декабря 1999 года - по старому). Однако к этому времени пра-

вославные во мно-гих странах уже отметят о ч е р е д  н  о  е  Рождество

вместе с католиками и про-тестантами. И не будут  же  они  называть  это

празднование ю б и л е й н ы м, коль скоро на дворе-то у них всего  лишь

1999 год? Но будет ли для них юби-лейной датой и 25 декабря  2000  года?

Формально этого не должно быть.

   Что же в таком случае будут торжествовать во Святом Граде предстояте-

ли тех Церквей, которые живут по н о в о м у стилю, за два почти года до

календарного 2000-летия Рождества Христова?  Собственно,  что  же  будут

празд-новать и все остальные, собравшиеся в Иерусалиме 7 января 2000 го-

да? Бе-зусловно, совсем не то, что возвещено и продекларировано.

   Римо-Католическая  Церковь,  как  уже  отмечалось,  ещ„  не   приняла

окон-чательных планов относительно празднования 2000-летия христианства.

Ватикану, естественно, ещ„ предстоит решение этого, со всей очевидностью

оказавшегося не простым вопроса.

   Более  подробное  рассмотрение  упомянутых  календарных  и  некоторых

свя-занных с этим хронологических проблем общего характера и  предложено

ниже. В основу изложения положены следующие труды:

   А. И. Георгиевский. О церковном календаре. -  М.:  Моск.  Патриархия,

1948;

   Е. И. Каменцева. Хронология. - М.: "Высшая школа", 1967;

   И. А. Климишин. Календарь и хронология.- Изд.  2-е.  -  М.:  "Наука",

1985;

   С. И. Селешников. История календаря  и  хронология.  -  М.:  "Наука",

1979;

   Хронологический справочник (XIX и XX века). - Л.: "Наука", 1984.

   К А Л Е Н Д А Р Н Ы Е Д А Л И В Е К О В

 

   (Измеряй вс„ доступное измерению

   и делай не доступное измерению доступным(

 

   Г а л и л е й

   (Природа да„т готовыми и большую (год), и меньшие (месяц, сутки)

   единицы сч„та времени. Но единицы эти несоизмеримы. Построение же

   систем времясчисления чрезвычайно усложняется этой несоизмеримостью

   астрономических периодов в движении Солнца, Луны и Земли(

   Е. И. К а м е н ц е в а

 

   К а л е н д а р „ м принято называть основывающуюся на  периодичности

явлений природы систему счисления продолжительных промежутков времени  с

разбиением их на более краткие периоды: тысячелетия, века, годы, месяцы,

недели и дни.

   Само слово "к а л е  н  д  а  р  ь"  происходит  от  латинских  caleo

("про-возглашать"),  calendae  ("первый  день  месяца")  и,  собственно,

calendarium ("долговая книга"). В Древнем Риме начало каждого  месяца  в

новолуние про-возглашалось особо. И именно в этот день было принято пла-

тить проценты по долгам. 1 января, например, римляне  называли  Calendae

Januariae (январские календы). Последний же день предыдущего месяца, де-

кабря, отметим, назывался кануном январских календ.

   Известное выражение "до  греческих  к  а  л  е  н  д"  ("ad  calendas

graecas") должно означать: "н и к о г д а". Ведь в календаре Древней Эл-

лады термин "к а -л е н д ы" не использовался, хотя он, как  полагают  и

римляне, греческого происхождения.

   Периодичность смены дня и ночи, чередование врем„н года в  их  цикли-

чески повторяющейся последовательности уже в глубокой древности  челове-

чество научилось сопоставлять с суточным вращением Земли, видимым движе-

нием Луны вокруг земного шара и с годичным движением Солнца.  Археология

и хронология не дают точного ответа на вопрос, когда на смену  примитив-

ным системам сч„та времени, связанным  с  очевидными  и  непосредственно

наблюдаемыми изменениями в природе (разливы рек, розы ветров и  т.  п.),

пришли календари, ос-нованные на астрономических явлениях. Следы  наибо-

лее древних из них прослеживаются почти за шесть тысячелетий  до  нашего

времени.