| |
|
 |
ПРОЛОГ
Так как эти документы попали в мои руки для издания, я должен
предварительно напомнить читателю о трагическом исчезновении паровой яхты
"Стратфорд", которая год назад вышла в море для океанографических
исследований и изучения жизни морских бездн. Организовал экспедицию
Маракот, доктор географических наук, знаменитый автор "Ложнокоралловых
формаций" и "Морфологии пластинчатожаберных". Доктора Маракота сопровождал
мистер Сайрес Хедли, бывший ассистент Зоологического института в
Кембридже, перед отправлением в плавание работавший в Оксфорде
сверхштатным приват-доцентом. Судно вел капитан Хови, опытный моряк.
Команда состояла из двадцати трех человек, в их числе американец - механик
с завода Мерибэнкс в Филадельфии.
Все они - и команда и пассажиры - исчезли без следа, и единственным
воспоминанием о "Стратфорде" было донесение одного норвежского барка,
который встретил корабль, вполне подходивший к приметам погибшего судна, и
видел, как он пошел ко дну во время сильной бури осенью 1926 года. Позже,
по соседству с местом, где разыгралась трагедия, был найден спасательный
ялик с надписью "Стратфорд"; там же плавали решетки, сорванные с палубы,
спасательный буек и части спардека. Все это вместе с отсутствием
каких-либо сведений о корабле создавало полную уверенность в том, что
никто и никогда не услышит больше ни о нем, ни о его команде. Еще больше
подтвердила эту уверенность случайно перехваченная в то время странная
радиограмма, не совсем понятная, но не оставляющая сомнений в трагической
судьбе парохода. Текст радиограммы я приведу позже.
В свое время в подготовке экспедиции были отмечены некоторые
особенности. Прежде всего необычайная таинственность, которой окружил
экспедицию профессор Маракот. Он был известен как ярый враг всякой
гласности, враг газетной шумихи, и эта его черта особенно ярко проявилась
в том, что он отказался давать интервью и не допустил представителей
печати на судно, когда "Стратфорд" еще стоял в доке Альберта. За границей
ходили слухи об установленных на корабле новых оригинальных
приспособлениях, предназначенных для исследования жизни на больших
глубинах, и эти слухи были подтверждены правлением завода "Хэнтер и
Компания" в Вест-Хартлпуле, где конструировались и строились эти аппараты.
Утверждали, что все днище корабля может отделяться, и это обстоятельство
привлекло особое внимание страховой компании, которую с большим трудом
удалось успокоить.
Вскоре обо всем этом забыли, но теперь, когда новое неожиданное
обстоятельство заставило всех вспомнить о судьбе исчезнувшей экспедиции,
это приобрело особый интерес.
Таковы обстоятельства, сопровождавшие отплытие "Стратфорда". В
настоящее время существуют четыре документа, относящиеся к этой
экспедиции.
Первый из них - письмо, написанное мистером Сайресом Хедли из
Санта-Крус, столицы Больших Канарских островов, его другу сэру Джеймсу
Толботу из Оксфордского Тринити-колледжа, которое было отправлено во время
единственного известного нам после отплытия пребывания "Стратфорда" в
гавани.
Второй - странный призыв по радио, о котором я упоминал. Третий - та
часть судового дневника "Арабеллы Ноулз", где говорится о стеклянном шаре.
Четвертый, и последний, - удивительное содержание шара, которое является
либо злой и непонятной мистификацией, либо открывает новую главу
человеческих достижений, важность и значение которых трудно преувеличить.
Сделав эти оговорки, я привожу письмо мистера Хедли, любезно переданное в
мое распоряжение сэром Джеймсом Толботом и до сего времени еще не
опубликованное. Оно датировано 1 октября 1926 года.
"Посылаю вам это письмо, дорогой Толбот, из Санта-Крус, где мы
остановились на отдых на несколько дней. На корабле почти все время я
проводил с Биллом Сканлэном, главным механиком; он мой земляк, у него
удивительно общительный характер, и, естественно, мы с ним сблизились. Но
нынче утром я один: он отправился на берег, у него, как он выражается,
"свидание с девчонкой". Разговаривает он именно так, как, по мнению
англичанина, должны разговаривать настоящие американцы.
Вы встречали Маракота и знаете, какой он сухарь. Я вам, кажется,
рассказывал, как он пригласил меня к себе работать. Он искал ассистента и
обратился к старому Сомервилю из Зоологического института. Сомервиль
послал ему мою премированную работу о морских крабах, и это решило дело.
Разумеется, великолепно, когда можно работать по специальности, но я
предпочел бы сотрудничать с кем угодно, только не с этой живой мумией
Маракотом. Он так стремится к уединению, так поглощен своим делом, что в
этом есть что-то нечеловеческое. "Самый черствый сухарь на свете", -
выразился про него Билл Сканлэн. И, однако, нельзя не преклоняться перед
таким ученым. Для него ничего не существует, кроме его науки. Помню, как
вы смеялись, когда я попросил его порекомендовать мне литературу для
подготовки к плаванию, а он ответил, что в качестве серьезного пособия
следует прочесть полное собрание его сочинений, а в качестве легкого
чтения - геккелевские "Планктонные работы".
Я знаю его сейчас не ближе, чем тогда, в маленькой приемной с видом на
Оксфорд-Хэй. Он ничего не говорит, и его худощавое, суровое лицо - лицо
Савонаролы [Савонарола - итальянский проповедник-реформатор XV века,
изобличавший распущенность духовенства] или, вернее, Торквемады
[Торквемада - глава испанской инквизиции (XV в.)] - никогда не озаряется
улыбкой. Длинный, тонкий, выдающийся вперед нос, близко посаженные,
маленькие, серые, сверкающие глазки под нависшими клочковатыми бровями,
тонкие губы, всегда плотна сжатые, щеки, провалившиеся от постоянного
умственного напряжения и суровой жизни, - вся его внешность не располагает
к сближению. Он витает всегда где-то на вершинах мысли, вне пределов,
досягаемых обыкновенными смертными. Временами мне кажется, что он не
вполне нормален. Например, этот его диковинный аппарат... Но буду
рассказывать по порядку, а вы уж сами разберетесь.
Итак, о начале нашего плавания. "Стратфорд" - превосходная морская
яхта, специально приспособленная для океанографических исследований. Она
имеет тысячу двести тонн водоизмещения, просторные палубы и хорошо
оборудованные трюмы, вмещающие всевозможные приспособления для измерения
глубин, траления, драгирования и глубоководной ловли сетями: мощные
паровые лебедки, ворота для траления, а также множество других специальных
аппаратов, частью общеизвестных, частью новых; комфортабельные каюты и
прекрасную лабораторию, оборудованную специально для наших исследований.
Еще до отплытия "Стратфорд" приобрел репутацию загадочного корабля, и
вскоре я понял, что эти слухи имели под собой почву. Начало нашего
плавания было в достаточной степени обыкновенно. Мы направились в Северное
море, раза два забрасывали тралы, но так как там глубина редко превышает
восемнадцать метров, а наш корабль оборудован специально для глубоководных
работ, это, в сущности, было пустой тратой времени. Во всяком случае,
кроме обычных видов рыб, идущих в пищу, каракатиц, слизняков и проб со дна
морского, состоящих из аллювиальной глины, мы не вытащили ничего
примечательного. Потом мы обогнули Шотландию, прошли вблизи островов Фаро
и добрались до рифа Вивилль-Томсон, где добыча была несколько интереснее.
Затем мы направились к югу, к конечному пункту нашего путешествия,
расположенному между Африкой и Канарскими островами. Однажды безлунной
ночью мы чуть не сели на мель, в остальном же плавание наше протекало без
всяких событий.
В эти первые недели я пытался сойтись поближе с Маракотом, но это
оказалось делом нелегким. Начать с того, что доктор - самый рассеянный и
самоуглубленный человек на свете. Помните, как он дал мальчику-лифтеру
пенни, полагая, что сел в трамвай. Полдня он проводит в размышлениях и,
кажется, совсем не замечает, где он и что вокруг него происходит. Кроме
того, он невероятно скрытен. Он целыми днями просиживает над бумагами и
картами, но стоит мне войти в каюту, и он тут же их прячет. Я твердо
уверен, что он что-то замыслил, но до тех пор, пока мы вынуждены проходить
вблизи портов, не откроет нам свои планы. Таково мое впечатление, и вскоре
я узнал, что Билл Сканлэн держится того же мнения.
- Слушайте, мистер Хедли, - сказал он как-то вечером, когда я сидел в
лаборатории, исследуя результаты наших первых уловов, - как вы думаете,
что на уме у нашего старика? Как по-вашему, что он такое затевает?
- Полагаю, - ответил я, - что мы займемся тем же, чем занимался до нас
"Челленджер" и добрая дюжина других океанографических экспедиций, -
откроем несколько новых разновидностей рыб, нанесем несколько новых данных
на гидрометрические карты.
- Ничего подобного, - возразил Сканлэн. - Начинайте-ка гадать сначала.
Ну, например, я-то здесь на что?
- Ну, на случай, если испортятся машины.
- Как бы не так! Какие там машины! Машина "Стратфорда" на попечении
Мак-Ларена, шотландского механика. Нет, сэр, не для того мерибэнкские
ребята посылали лучшего своего механика, чтобы он чинил эти дурацкие
керосинки. Недаром же мне гонят полсотни долларов в неделю. Шагайте за
мной, я вас просвещу на этот счет.
Он вытащил ключ, отпер дверь позади лаборатории и повел меня по двойной
лестнице в отделение трюма, где было почти пусто; только четыре какие-то
крупные машинные части поблескивали в массивных ящиках, упакованные в
солому. Это были гладкие стальные плиты, снабженные по краям болтами и
задвижками. Каждая плита была размером примерно в десять квадратных футов
и толщиной дюйма полтора, с круглым отверстием в середине дюймов
восемнадцати диаметром.
- Что это за чертовщина? - спросил я.
Забавная физиономия Билла Сканлэна - у него лицо не то опереточного
комика, не то боксера - расплылась в улыбке.
- Это мой малютка, сэр, - заявил он. - Да, мистер Хедли, из-за него-то
я здесь и нахожусь. К этой штуке есть еще такое же стальное дно. Оно вон в
том ящике. Потом есть еще крышка вроде купола и большое кольцо то ли для
каната, то ли для цепи. А теперь гляньте на днище яхты.
Я увидел квадратную деревянную платформу с винтами по углам. Это
доказывало, что платформу можно сдвигать с места.
- Двойное дно, - подтвердил Сканлэн. - Вполне возможно, что наш хозяин
спятил, а может, он соображает гораздо лучше, чем мы думаем, но, если
только я его раскусил, он хочет соорудить нечто вроде водолазного колокола
- окна вот здесь, запакованы отдельно - и спустить его вниз через дно
яхты. Вот электрические прожекторы, и, я так думаю, он хочет осветить
пространство вокруг стальной кабинки и через круглые амбразуры наблюдать,
что кругом творится.
- Будь это так, проще было бы устроить на корабле прозрачное дно, -
сказал я.
- Это вы верно смекнули, - согласился Билл Сканлэн и поскреб затылок. -
Вот я и не могу никак сообразить, в чем тут дело. Знаю только, что меня
отрядили к нему помогать собирать эту дурацкую штуку. Пока он ничего еще
не говорил, я тоже молчу, но все принюхиваюсь, и, ежели он еще долго будет
молчать, я и сам все узнаю.
Так я впервые соприкоснулся с нашей тайной. Погода сильно испортилась,
но мы производили глубоководное траление юго-западнее мыса Юба, отмечая
температуру и исследуя степень насыщенности морской воды солью.
Глубоководное траление петерсоновским тралом - занятие увлекательное, он
захватывает сразу три метра в ширину и загребает все, что встречает на
пути; опускаясь на глубину в четверть мили, он приносит одни породы рыб, с
глубины в полмили - совсем другие: в разных слоях океана, как на разных
материках, свои обитатели. Иногда с самого дна мы вытаскивали полтонны
чистой розоватой слизи, этого сырого материала будущей жизни. Иногда это
бывал ил, распадавшийся под микроскопом на миллионы тончайших круглых и
прямоугольных телец, разделенных между собой прослойками аморфной грязи. Я
не стану перечислять вам всех этих бротулид и макрутид, асцидий и
голотурий, полипов и иглокожих; могу лишь сказать, что дары океана
неистощимы, и мы усердно их собирали. И все время я не мог избавиться от
ощущения, что не за тем привез нас сюда Маракот, что в этом сухом, узком
черепе египетской мумии скрываются другие планы. Мне казалось, что это
лишь репетиция, проба людей и аппаратов, за которой начинается настоящее
дело.
Дописав письмо до этого места, я отправился на берег пройтись, ибо
завтра рано утром мы отплываем. Я оказался на пристани весьма кстати,
потому что разыгрался серьезный скандал, причем в главных ролях выступали
Маракот и Билл Сканлэн. Билл - известный задира, и, по его выражению, у
него часто кулаки чешутся, но когда вокруг столпилось полдюжины испанцев,
и все с ножами, положение моих спутников стало незавидным; было самое
время вмешаться. Оказалось, что доктор нанял одно из тех странных
сооружений, которые здесь называют пролетками, объехал пол-острова,
обследуя его геологические особенности, но совершенно забыл, что не
захватил с собой денег. Когда пришло время платить, он никак не мог
объяснить туземцам, что у него нет при себе денег, и извозчик стал
отнимать у него часы. Тут за него вступился Билл Сканлэн, и не миновать бы
им обоим ножа, если бы я не уладил дела, дав доллар извозчику и пять
долларов парню с подбитым глазом. Все сошло благополучно, и тут-то в
Маракоте впервые обнаружились человеческие чувства. Когда мы добрались до
яхты, он пригласил меня в свою маленькую каюту и поблагодарил за
вмешательство.
- Да, кстати, мистер Хедли, - заметил он. - Насколько мне известно, вы
не женаты?
- Нет, - ответил я.
- И на вашем попечении нет никого из близких?
- Нет.
- Прекрасно, - сказал он. - Я молчал пока о своих намерениях, у меня
были причины держать их в тайне. Прежде всего я боялся, что меня могут
опередить. Когда разглашаются научные идеи, их могут предвосхитить другие
- как Амундсен осуществил идею Скотта. Если бы Скотт, как я, хранил свое
намерение в тайне, то не Амундсен, а он первый достиг бы Южного полюса.
Мой замысел так же смел и велик, потому я и молчал. Но сейчас мы подходим
вплотную к его осуществлению, и никакой соперник не успеет опередить меня.
Завтра мы поплывем к нашей настоящей цели.
- Какая же это цель? - спросил я.
Он весь подался вперед, и его аскетическое лицо зажглось энтузиазмом
фанатика.
- Наша цель, - сказал он, - дно Атлантического океана!
Здесь я должен остановиться, ибо думаю, что у вас, как и у меня,
захватило дыхание. Будь я писателем, тут бы я, наверно, и закончил свой
рассказ. Но так как я всего лишь летописец, то могу добавить, что пробыл
еще час в каюте Маракота и узнал много подробностей, которые успею
передать вам, пока не отчалит последняя береговая шлюпка.
- Да, молодой человек! - сказал он. - Теперь вы можете писать что
угодно. Когда ваше письмо достигнет Англии, мы уже нырнем.
Он усмехнулся. Он был не лишен некоторого суховатого юмора.
- Да, сэр, "нырнем". Это - самое подходящее слово в данном случае, и
этот нырок войдет в историю науки. Я твердо убежден, что ходячее мнение об
огромной давлении океана на больших глубинах лишено оснований. Совершенно
ясно, что существуют другие факторы, нейтрализующие это действие, хотя
пока я еще не сумею сказать, какие. Именно это одна из тех задач, которые
мы должны решить. Как вы полагаете, каково давление воды на глубине одной
мили?
Он сверкнул на меня глазами сквозь большие роговые очки.
- Не менее одной тонны на квадратный дюйм, - ответил я. - Это доказано.
- Задача пионера науки всегда состояла в том, чтобы опровергать то, что
было доказано. Пошевелите-ка мозгами, молодой человек! Весь последний
месяц вы вылавливали самые нежные глубоководные формы жизни - существа
столь нежные, что вам еле-еле удавалось перенести их из сетки в банку, не
повредив их чувствительных покровов. Что же, это подтверждает
существование чрезвычайного давления?
- Давление уравновешивалось, - ответил я. - Оно одинаково изнутри и
снаружи.
- Пустые слова! - крикнул Маракот, нетерпеливо дернув головой. - Вы
вытаскивали круглых рыб, как, например, gastrostomus globulus. Разве их не
расплющило бы в лепешку, если бы давление было таково, как вы полагаете?
Или же посмотрите на наши глубинные тралы. Ведь они не сплющиваются даже
на самых больших глубинах.
- Но опыт водолазов...
- Конечно, его следует учитывать. Они действительно замечают увеличение
давления, испытывая его действие на самый, пожалуй, чувствительный орган
тела - на внутреннее ухо [у млекопитающих в ухе различают три отдела:
внешнее ухо, состоящее из ушной раковины и наружного слухового прохода,
среднее ухо, или барабанную полость, и внутреннее ухо, или лабиринт, с так
называемыми полукружными каналами и улиткой; внутреннее ухо содержит в
себе окончание слухового нерва]. Но, по моим предположениям, мы совершенно
не будем подвергаться давлению. Нас опустят вниз в стальной клетке с
толстыми хрустальными окнами для наблюдений. Если давление недостаточно
сильно, чтобы вдавить внутрь четыре сантиметра закаленной
двухромоникелевой стали, оно не повредит нам. Мы продолжим эксперимент
братьев Вильямсон в Насау, с которым вы, наверно, знакомы. Если мой расчет
ошибочен - ну что ж, вы говорите, от вас никто не зависит... Мы умрем во
время великого опыта. Конечно, если вы предпочитаете уклониться, я могу
отправиться один.
Мне показалось, что это самый безумный из всех мыслимых проектов, но вы
знаете, как трудно отказаться от вызова. Я решил оттянуть время для
решения.
- На какую глубину вы намерены опуститься, сэр? - спросил я.
Над его столом была приколота карта; он укрепил конец циркуля в точке к
юго-западу от Канарских островов.
- В прошлом году я зондировал эти места, - сказал он. - Там есть очень
глубокая впадина. Семь тысяч шестьсот двадцать метров. Я первый сообщил об
этой впадине. Надеюсь, в будущем вы найдете ее на картах под названием
"Маракотова бездна".
- Неужто вы собираетесь спуститься в эту бездну, сэр? - воскликнул я.
- Нет, нет, - с улыбкой ответил Маракот. - Ни наша спускная цепь, ни
трубки для воздуха не достигают больше полумили! Но я хотел объяснить вам,
что вокруг этой глубокой впадины, которая, несомненно, была образована
вулканическими силами, находится приподнятый хребет или узкое плато,
которое лежит на глубине трехсот фатомов [фатом - 1,82 м].
- Трехсот фатомов? Треть мили! - воскликнул я.
- Да, примерно треть мили. Я хочу, чтобы нас спустили в маленькой
наблюдательной кабинке именно на это плато. Там мы сделаем все возможные
наблюдения. С судном нас будет соединять разговорная трубка, и мы сможем
передавать наши приказания. С этим не будет никаких затруднений. Когда
захотим, чтобы нас подняли, достаточно будет лишь сказать в трубку.
- А воздух?
- Будет накачиваться к нам вниз.
- Но ведь там будет совершенно темно!
- Боюсь, что да. Опыты Фоля и Сарасэна на Женевском озере доказывают,
что на такую глубину не проникают даже ультрафиолетовые лучи. Но какое это
имеет значение? Мы будем снабжены мощным электрическим током от судовых
машин, дополненным шестью двухвольтовыми сухими элементами Хэллесена,
соединенными между собой, чтобы давать ток в двенадцать вольт. Вместе с
сигнальной лампой Лукаса военного образца в качестве подвижного рефлектора
нам этого вполне хватит. Что еще вас смущает?
- А если наши воздушные трубки запутаются?
- Не запутаются! А на всякий случай у нас есть сжатый воздух, которого
нам хватит на сутки. Ну как, удовлетворяют вас мои пояснения? Согласны вы?
- спросил Маракот.
Решение предстояло нелегкое. Мозг мой быстро работал, а воображение -
еще того быстрее. Я уже явственно представлял себе этот черный ящик,
опущенный в первобытные глубины, чувствовал спертый воздух, видел, как
гнутся стены камеры, как вода разрывает их в местах скрепления и проникает
во все щели и трещины, которые все расширяются... Мне предстояло умереть
медленной, ужасной смертью! Но я поднял взгляд: огненные глаза старика
были устремлены на меня, и в них светилось воодушевление мученика науки.
Энтузиазм такого рода заразителен, и если это - безумие, то по крайней
мере благородное и бескорыстное. Пламя его перекинулось на меня, я вскочил
и протянул ему руку.
- Доктор, я с вами до конца! - воскликнул я.
- Я так и знал, - ответил он. - Я вас выбирал не за ваши поверхностные
научные знания, мой молодой друг, - улыбаясь, добавил он, - а также и не
за ваше близкое знакомство с крабами. Есть другие качества, которые могут
оказаться для нас куда важнее. Это верность и мужество.
Поймав меня таким образом на кусок сахару, он отпустил меня. И все мои
планы на будущее рассыпались в прах. Ну, вот сейчас отвалит последняя
береговая шлюпка! Спрашивают, нет ли писем на берег. Вы или никогда уже
больше не услышите обо мне, мой дорогой Толбот, или получите письмо,
стоящее того, чтобы его прочитать. Если от меня не будет вестей, можете
зафрахтовать плавучий надгробный памятник и прикрепить его на якоре
где-нибудь южнее Канарских островов, написав на нем:
"Здесь или где-либо поблизости покоится все, что оставили рыбы от моего
друга Сайреса Дж.Хедли".
Второй документ - неразборчивая радиограмма, которую уловили разные
суда, в том числе и почтовый пароход "Аройя". Она была принята в три часа
дня 3 октября 1926 года, и это доказывает, что она была отправлена всего
через два дня после отплытия "Стратфорда" с Больших. Канарских островов,
что подтверждается и письмом Хедли. Это приблизительно совпадает с тем
временем, когда норвежское судно видело гибнущую в циклоне яхту в двухстах
милях к юго-западу от порта Санта-Крус.
Радиограмма гласила:
"Лежим на боку. Положение безнадежное. Только что потеряли Маракота,
Хедли, Сканлэна.
Местоположение непонятно. Носовой платок Хедли на конце глубоководного
лота. Господь да поможет нам...
Яхта "Стратфорд".
Это было то последнее непонятное сообщение, которое дошло со
злополучного судна, и конец радиограммы был такой странный, что его сочли
бредом радиотелеграфиста. Однако сама радиограмма, казалось, не оставляла
сомнения относительно судьбы судна.
Объяснение этого случая, если это можно принять в качестве объяснения,
следует искать в записках, найденных в стеклянном шаре, и прежде всего я
нахожу нужным расширить появившийся в печати очень краткий отчет о находке
этого шара. Я беру его дословно из вахтенного журнала "Арабеллы Ноулз",
направлявшейся под командой Амоса Грина с грузом угля из Кардифа в
Буэнос-Айрес.
"Среда, 5 января 1927 года. Широта 27ь14', западная долгота 28ь.
Спокойная погода. Голубое небо с низкими перистыми облаками. Море как
стекло. Во вторую склянку средней вахты первый помощник доложил, что
заметил сверкающий предмет, который выпрыгнул из моря и затем упал
обратно. Его первое впечатление было, что это какая-то неизвестная ему
рыба, но, посмотрев в подзорную трубу, он увидел, что это серебряный шар,
такой легкий, что он не плыл, а скорее лежал на поверхности воды. Меня
вызвали, и я увидел шар величиной с футбольный мяч, ярко сверкавший почти
в полумиле от нашего судна. Я застопорил машины и послал бот со вторым
помощником, который подобрал шар и доставил его на борт.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что шар этот сделан из какого-то
очень гибкого стекла и наполнен столь легким газом, что, когда его
подбрасывали в воздух, он плавал, как детский воздушный шар. Он был почти
прозрачен, и мы разглядели внутри него что-то вроде свертка бумаги. Сделан
он был из такого упругого материала, что нам далеко не сразу удалось
разбить его и добраться до бумаги. Молоток его не брал, и он разбился,
только когда главный механик положил его в машину. К сожалению, он
разлетелся в искрящуюся пыль, так что нам не удалось найти ни кусочка,
чтобы установить, из чего же он был сделан. Однако бумага осталась цела,
и, прочитав ее, мы заключили, что она имеет большое значение, и решили
вручить ее британскому консулу, как только достигнем Ла-Платы. Вот уже
тридцать пять лет я плаваю на судах, но с такой загадочной историей я
столкнулся впервые; то же говорят все, кто находится сейчас на борту.
Предоставляю разбираться в этом людям поумней меня".
Вот все, что мы знаем о том, откуда взялись записки Сайреса Дж.Хедли,
которые мы сейчас приведем без малейших искажений.
ПРОЛОГ
Жил-был однажды Аршак Змрян, и было ему четырнадцать лет. И сел
он в летний день на самокат и прилетел из Еревана в Москву.
Когда-нибудь он вспомнит, что из этого вышло, а пока его историю
расскажу вам я...
РОДНЯ
Аршак объявился у своего московского дяди в разгар очередной
семейной свары. Явление племянника, которому по всем резонам
полагалось быть далеко за Кавказским хребтом, придало разговору между
дядей и тетей дополнительную остроту.
Дядина родная сестра позвонить и предупредить о скоропалительном
вылете не успела или не смогла, телефонная связь, как всегда,
барахлила. Тем не менее самочувствие Аршака от нервозного дядиного
приема и вздетых бровей тети не испортилось. Он с большим
удовольствием съел тарелку густых щей, не отказался от добавки, умял
две котлеты и за чаем рассказал, как долго пришлось сидеть в аэропорту
- погода вроде бы хорошая, кажется, не хватало самолетов.
- Да, - сказала тетя Зина, - это мы хорошо знаем. Неделю назад у
нас три человека жили пять дней. Туман, понимаешь! Гостиница,
понимаешь... - она смерила дядю взглядом, определила его чрезвычайную
ничтожность и удалилась на кухню.
Дядя ушел за ней. Оттуда понесся сковородный лязг, захлопали
дверцы холодильника и стенного шкафа. Сквозь грохот и треск
прорезалось монотонное и невразумительное бурчание дяди, а оно
забивалось приглушенными, но внятными кликами тети Зины:" Но
позвонить-то, позвонить можно было!". Снова дядино бур-бур-бур, и тетя
Зина зарычала уже в полный голос:" Да что ты мне все время
объясняешь?! Я все понимаю, но у нас не постоялый двор..."
Аршак лег на диван и задрал ноги на подлокотник. Он смотрел на
потолок и думал о том, что дядя, наверно, сейчас расписывает
возбужденной тете обстоятельства его прилета. Считалось, что он еще
маленький и не подозревает о новых затеях матери. Он как бы еще не
догадывается о том, что долгий и тоскливый роман с сослуживцем, тихим
и тоскливым Жирайром Аветисовичем близится к торжественному тоскливому
финалу с музыкой и шампанским. И они, ха-ха, не хотят травмировать
малолетку. Аршак с сочувственной иронией относился к затянувшейся
дружбе своей тридцатичетырехлетней матери и сорокапятилетнего, но
бездетного вдовца.
Так что пока он здесь осваивается, дома у него, вероятно,
созревает новый член семьи, почти родитель. Двоюродный папа...
Отца своего он не помнил. Судя по невнятным всхлипам матери, его
увела из семьи лучшая подруга. Все поползновения встретиться с сыном
она жестоко пресекала. Когда Аршаку было пять лет, незнакомый мужчина
пытался заговорить с ним на улице. Маленький Аршак испугался и убежал.
Возможно это был случайный прохожий...
Аршак помнил дядю по редким наездам в Ереван. Приезжал он и с
тетей Зиной, но только один раз и давно. Судя по раскладу, у дяди в
семье полный облом. Ничего, дней десять родственники потерпят, не
собирать же вещички и хлопать дверью! Ну, а то, что тетя недовольна
его визиту, так и ладно. Про буйный нрав и крутой характер тети среди
ереванской родни ходили легенды, а про концерты, которые она учиняла,
случайные гости-свидетели рассказывали, закатывая глаза от сладкого
ужаса. Конечно, неприятно, когда тебя принимают так бурно, даже обидно
- могла бы скандалить потише, все-таки гость. Ничего, обратный билет в
кармане, да и деться некуда.
А еще Аршак знал: здесь имеется двоюродный брат, почти старик -
двадцать лет ему, если не больше, и двоюродная сестра, кажется, на год
старше Аршака. Они еще ни разу не встречались, почему-то дядя их с
собой не привозил. Брата зовут Михаилом, а сестру Кларой. Брат учится
и работает, а сестра только учится, но зато в музыкальной школе.
Больше ничего он о них не помнил. Мать рассказывала что-то, но он
забыл.
Незаметно для себя он задремал, а когда открыл глаза, то
обнаружил в комнате высокого светловолосого парня, сидящего в кресле
перед включенным телевизором.
- Ты смотри! - хлопнул по колену кулаком парень. - Верный голешок
прокатили!
И, услышав как Аршак чихнул, протянул, не оборачиваясь длинную
руку:
- Михаил.
- А меня Аршак зовут.
- Эт-то хорошо, - произнес Михаил и надолго замолчал.
Потом был ужин и роскошный чай. У тети Зины вдруг улучшилось
настроение и она неожиданно испекла торт. Накладывая на тарелку, она
смотрела жалостливо и сочувственно кивала на любые слова гостя.
- Как будем размещаться? - спросил Михаил.
- Горизонтально, - ответил дядя. - Ты на второй этаж, Аршак на
твое место.
В маленькой комнате стояли нары, давно сколоченные дядей с
большим вкусом и размахом для детей. Взрослый человек мог разместиться
спокойно. Нарами дядя гордился и при случае демонстрировал гостям.
- Вы что ребенка мучаете?! - вздрогнул Аршак от истошного крика
тети Зины. - Он же на стуле спит, а вы лясы точите!
Михаила тут же унесло в соседнюю комнату, а когда гость,
неудержимо зевая, добрел до нар, они уже были застелены.
- А куда же Клара? - вежливо спросил он. - Может, я где-нибудь на
раскладушку лягу?
- Клара... Клара, видишь ли, сейчас у своей тети живет, рядом с
музыкальной школой, - пояснил дядя, копаясь в платяном шкафу. - Так,
понимаешь ей удобнее, ближе.
- Ну, да, - подтвердил, хмыкнув, Михаил, - а то еще, не дай бог,
по дороге пальчик зашибет.
В коридоре послышались тетины шаги. Дядя схватил белье в охапку и
вышел из комнаты, погасив по пути свет.
Аршак повернулся на бок и закрыл глаза. Тут он представил себе
двоюродную сестру Клару: возникло унылое бесцветное существо с постным
лицом, длинным уродливым платьем до пят, но с огромной скрипкой,
прижатой к худому подбородку. Существо плавно взмахнуло смычком,
откуда-то из раскрытого окна далекое радио слабо отозвалось полночными
курантами... И Аршак мгновенно заснул.
Ночью выпитый чай стал проситься на волю. Аршак сел и легонько
стукнулся головой о второй этаж нар. Крякнул, сориентировался во мраке
и побрел, держась рукой за стену. Нашел нужное помещение, вошел, вышел
и остановился, прислушиваясь.
На кухне опять что-то брякало и хлопало. Не спится тете Зине,
подумал Аршак, так она, пожалуй до утра гноиться будет. Пойти
рассказать ей про ереванские дела, может отмякнет?
На кухне орудовала не тетя Зина. У раскрытого холодильника
присела крупная рыжеволосая девица в кожаной куртке с металлической
клепкой и окантовкой. Она брала подряд банки, пакеты, свертки и
складывала в большой пластиковый мешок. Заметив в дверях Аршака,
прервала свое занятие и подмигнула ему.
- Вы кто, - деликатно спросил Аршак., - воровка?
Девица выпрямилась, обнаружив тем самым, что на голову выше его,
хлопнула дверью холодильника и взяла с подоконника шлем.
- А ты, как я погляжу, мой ереванский братец, - констатировала
она. - Добро пожаловать. Как эти, - кивок в глубину квартиры, - все
грызутся? Тотальный привет!
С этими словами она вышла в коридор. Через секунду громко бухнула
входная дверь и почти сразу же под окнами началась жуткая пальба.
Аршак бросился к окну и со второго этажа разглядел в свете ртутного
фонаря над подъездом, как девушка легко вскочила на мотоцикл и рванула
с места, а за ней еще несколько машин мелькнули и с ревом исчезли в
темноте, оставив за собой шлейф дыма и чей-то протяжный мат с верхних
этажей.
Образ девочки со скрипочкой значительно потускнел. Аршак почесал
в затылке, зевнул и пошел спать дальше.
Сегодня я говоpил с Хаккеpом, и, поскольку его нода вpеменно в дауне,
я шлю его книгу от его имени. Итак, знаменитый, известный уже во многих
гоpодах, но по FIDO вpоде еще не ходивший тpактат Ильи Васильева "Тpи
дня с Лео". Книга pазбилась на 13 частей, всего около 160 кб. Уж извини-
те за тpаффик. Было бы интеpесно обсудить. Hе тpаффик конечно, а книгу.
PS: "Лео" никакого отношения к "LLeo" не имеет, а то меня уже спpашива-
ли.
Вселенная, вечность
ОТ АВТОРА
Вся затея началась с того, что я захотел написать манифест о Свободной
Любви. Затея шестидесятых давно потеряла свою первозданную свежесть и
оригинальность, утратила свой первоначальный смысл в глазах многих людей.
Кто начал воспринимать Свободную Любовь как крайнюю форму половой
распущенности, характерную для падших людей, кто же стал воспринимать ее в
христианско-платоническом виде. Я хотел написать Манифест для
распространения в основном в среде хиппи и людей, близких к ним, но еще не
окончательно выяснившим свои жизненные позиции. Его основная идея
замысливалась следующей: "Мы не хотим свести Любовь к примитивным интимным
отношениям, мы хотим ослепительный своим разнообразием Секс вернуть на
должную ему высоту".
Оригинальный Манифест должен был бить открытым текстом по всем скользким
условностям интимных отношений. Для шокирования людей я собирался
использовать все средства, вплоть до матерных выражений - нельзя пытаться
что-то отмыть, если боишься замараться.
Точнее пытаться-то можно, но никакого толкового результата от этих
попыток ждать не приходится. Человека, согласившегося с этим Манифестом,
нельзя бы было задеть никакими балаганными словечками современного мира -
он только удовлетворенно кивал бы на все оскорбления, не соглашаясь лишь с
одним тезисом - что все ЭТО плохо.
Идея была поддержана практически всеми моими близкими друзьями. Так я
обнаружил, что необходимость в подобного рода вещи просто назрела. Люди не
боялись невиданной откровенности - они подходили ко мне и спрашивали, когда
же будет готов Манифест, чтобы можно было под ним подписаться.
Hо в процессе обдумывания Манифеста обнаружилось, что приходится
ссылаться на притчи и утверждения, не имеющие к сексу даже косвенного
отношения. Из общения с людьми я понял, что многие просто не имеют понятия
о некоторых вещах, казавшихся мне очевидными. Оказалось, что тюль лжи и
стыдливого молчания скрывает не только людские постели, но и большую часть
человеческой жизни, не говоря уже и о смерти. Робость и мягкотелость мешают
людям не только любить друг друга, но еще и жить, и умирать.
Проблема переросла границы узенького мира волосатых и стала
общечеловеческой. Только тогда я понял, как много дал нам Лео.
По моему глубокому убеждению, секс возможен только между взрослыми
людьми, а для воспитания Взрослого Человека надо очень сильно потрудиться.
Так что если для некоторых многое из рассказанного здесь будет уже
известным, заранее прошу прощения - я ДЕЙСТВИТЕЛЬHО встречал людей, для
которых ВСЕ эти вещи были откровением.
Мой Манифест распался на четыре Флага, и, в конце концов, я решил дать
Учение Лео целиком, таким, каким оно было передано нам от Учителя. Заодно я
попытался и вернуть Учителю Лео свой старый долг, потому что описание
событий, происходящих в эти Три Дня, само по себе заслуживает интереса.
Чтобы мне не пришлось слишком часто отражать обвинения в плагиате,
оговорю сразу, что не все идеи Лео принадлежат только ему. Многие из них я
уже знал до того, как встретился с Лео, некоторые нашел в чужих книгах уже
после его Ухода. Так несомненно родство многих идей Лео с философией Hицше,
хотя есть и ряд существенных отличий. Hесомненно также и то, что Hицше
никогда не был ТАК откровенен, как Лео. Идею о Даре я встречал у Джона
Рональда Руэла Толкиена, а следовательно, она заимствована из ирландских
саг. Похожую критику Библии (разумеется, без обсуждения сексуального
запрета христианства) можно было встретить в любом книжном магазине
Советского Периода. Hа некоторые моменты, очень похожие на Лео, я натыкался
в замечательной книжке Льва Таксиля.
Hе надо забывать и о том, что Учитель много путешествовал, встречался с
умными людьми разных рас и национальностей. А так как одним из любимых
принципов Лео был: "В любом человеке найди учителя", то невозможно даже
сказать, сколько людей повлияло на его мировоззрение и сделало его таким,
каким мы видим его во время Трех Последних Дней.
Я не очень заботился поиском первоисточников Учения Лео. Hесомненно их
гораздо больше, чем я перечислил. Все мы знаем, что
ничто не ново под Луной, но кто сказал, что нам нужно именно новое?
(Кстати, один из тезисов самого учения.) Я видел перед собой счастливого
человека, внутренний мир которого невозможно было разрушить или привнести в
него что-нибудь грязное, плохое, греховное. И этот человек пытался в
течении Трех Дней передать нам свое отношение к окружающему миру и свою
конструкцию внутреннего. Он хотел, чтобы мы жили в этом мире так же
счастливо, как и он.
Теперь я уже ставил перед собой только две задачи: как можно точнее
описать Учителя Лео и как можно полнее передать его Учение. Hасколько мне
это удалось? Открывайте первую страницу и начинайте читать...
В.И. Благов - Домашний лечебник
Аллергия.
---------
1. Аллергия на пыль, в том числе на книжную: Золототысячник - 5
столовых ложек без верха; зверобой - 4 столовых ложки; одуванчик, корень -
3 столовых ложки; хвощ полевой - 2 столовых ложки; кукурузные рыльца - 1
столовая ложка; ромашка аптечная - 1 столовая ложка; шиповник, плоды
толченые - 2 столовых ложки.
Шиповник и корни одуванчика растолочь в ступе или провернуть через
мясорубку. Весь сбор хорошо смешать.
1 Столовую ложку сбора на 1 1/4 стакана воды, можно сделать сразу на
2-3 дня. В эмалированной кастрюле залить этот сбор холодной водой вечером
и дать настоять ночь. Утром поставить на огонь, довести до кипения (не
кипятить). Укутать на 4 часа, процедить. Принимать 1 стакан в течение дня
в 3 приема до еды (т. Е. По 1/3 стакана на прием). Хранить в холодильнике.
Аллергия начнет выходить. В начале будут затвердения в носу, потом на
подбородке, на руках, ниже до ног с сильным зудом. Смазывать
анестезирующей жидкостью "меновазин". Через месяц начнется выздоровление.
Лечиться 6 месяцев. Спиртного не принимать. Этот сбор хорош и для детей,
когда у них аллергия как бы уходит внутрь и дети становятся
сильноперевозбужденными. Бывает эта аллергия от нарушения обмена веществ
из-за неправильного питания.
2. Крапива глухая (яснотка), цветы. 1 Столовую ложку цветов сухих или
свежих на стакан кипятка. Настоять укутать 30 минут, процедить. Принимать
по 1/2 стакана 4-5 раз в день или по одному стакану 3 раза в день, в
теплом виде.
Применяется при аллергической сыпи, крапивнице, фурункулезе, экземе,
сыпях, золотухе, как хорошее кровоочистительное средство.
3. Сельдерей пахучий. Отжать сок из свежего корня. Принимать по 1/2
чайные ложки 3 раза в день за 30 минут до еды. Иногда можно принимать
настой, 2 столовых ложки измельченных корней настаивают 2 часа в стакане
холодной воды, процеживают. Принимать по 1/3 стакана 3 раза в день до еды.
Сельдерей (сок и настой) применяется при заболеваниях почек, подагре,
аллергической крапивнице, дерматитах, как мочегонное, легкое слабительное.
Глава 1
Уоррен смотрел, как гибнет "Манамикс". Океан ворвался внутрь корабля и
вскоре заглушил машины, наполнив корабль тишиной. Но прожектора еще мерцали
сквозь мглистую стену дождя.
Корабль лежал на штирборте, носом в воде. Выпущенные Роителями пряди
оплели его борта, орудия на платформах и орудийную прислугу.
Длинные зеленые и желтые пряди все еще переваливались через борт и лезли
на палубу, липкие, ищущие. Они струились из брюшных мешков Роителей, зеленые
тела которых группировались в темной воде у носа корабля.
В разрыве туч показался трепещущий луч тропического солнца, прорезал
пространство, наполненное туманом и дождем, морщившим шкуру моря.
Уоррен перелез через борт, вступил в воду и поплыл, стараясь не шуметь.
Мимо проплыла прядь, волнистым движением тронула его, но не ужалила.
Выпустивший ее Роитель был, вероятно, мертв и медленно погружался в глубину.
Но в бьющемся у корабля прибое было много других, и Уоррен слышал крики
людей, которые, как и он, бросались за борт. С накренившегося левого борта
волочились канаты, на которых косо висели бесполезные теперь шлюпки. Уоррен
попытался спустить одну из них на воду, но канаты лебедки спутались, и он,
наконец, как и другие, прыгнул за борт. Корабельные прожектора мигнули и
опять засветились ровно. Пряди теперь образовывали на палубе запутанную
сеть. Один раз они сбили с ног человека. Качаясь на волнах, Уоррен смотрел,
как одна из тварей схватила его своими прядями и утянула за борт. Человек
был уже мертв, и когда его тело шлепнулось в воду, над ним произошла быстрая
борьба. Из люка машинного отделения вырывались струи пара. Уоррену
показалось, что он слышит вой дизелей. Винт левого борта был чистый и
вращался, как металлический цветок. Проплывая мимо борта, Уоррен видел в
металлических листах дыры, пробитые стаями Роителей. Судно быстро
наполнялось водой. Уоррен знал, что правительство Филиппин обещало выслать
на борьбу с Роителями самолеты, но в это время разразился шторм. Канистры со
смертельным для Роителей ядом нужно разбрасывать на бреющем полете, что
опасно во время шторма. И Филиппины не рискнули на это.
Судно начало погружаться в воду без предупреждения. Большая пробоина на
носу ушла под воду, и темные потоки воды хлынули внутрь. Они залили машинное
отделение, и из люков стал рваться пар, точно там, внутри, дышал какой-то
великан. Уоррен привязался к доске, думая о двигателе, который обслуживал, и
внезапно в глубине судна раздался гул - это взорвались залитые водой котлы.
Судно содрогнулось. Из туч ударила молния, отразившись в тысячах зеркальных
осколков моря. Вода продолжала заливать корабль, и Уоррен увидел, как изо
всех люков рвутся наверх толстые струи пара, которые величественными
аккордами загудели в трюмах корабля. Потом в наступившей тишине ветер донес
до него далекие пронзительные крики. По палубе металось столько людей, что
Роители упустили его, Уоррена. Теперь они свертывали свои пряди и вскоре
обнаружат его. Уоррен заработал ногами, плывя на спине и стараясь не
плескать.
Что-то коснулось ноги, и он замер, неподвижно лежа на воде, но не
чувствуя страха. Существо под водой было во мраке, виднелись только
фосфоресцирующие полосы вдоль его пасти. Если оно уловит момент...
Над ним прокатилась волна. Уоррен плыл лицом вниз и долгое время не
шевелился. Волна подтолкнула его вперед, затем другая, и он осмелился на
мгновение поднять из воды лицо и глотнуть воздуха. Потом он позволил течению
перевернуть себя на левый бок и, когда рот оказался над водой, стал жадными
глотками всасывать в себя воздух. Что-то холодное коснулось его ноги...
бедра... Он ждал. Когда от недостатка воздуха начала гореть грудь, он стал
медленно выпускать пузырьки с тем расчетом, чтобы опустошить легкие, когда
окажется на поверхности. Что-то скользкое снова коснулось его. Горло начала
стягивать судорога. Наконец, его голова снова показалась над водой, он
открыл глаза и увидел в темноте смутно мерцающие серебристые пятна света,
похожие на звезды - и понял, что видит оскаленные, фосфоресцирующие пасти
Роителей.
Огонь в груди и горле стал нестерпимым. Уоррен боролся, чтобы удержаться
от спазм. Что-то холодное коснулось его груди, сжало ее, оттолкнуло...
Над ним тяжело ударила волна, и Уоррен оказался на поверхности, лицом
вверх, задыхаясь, оглушенный звоном в ушах. Когда волна ушла, он успел
сделать два быстрых вдоха, прежде чем накатила следующая.
Он открыл глаза в темной воде. Вокруг ничего. Нигде не было видно света.
Он не мог рисковать сам выплыть на воздух и ждал, когда поднимется, а
оказавшись на поверхности, увидел вблизи что-то темное, плывущее мимо...
Спасательная шлюпка!
Уоррен стал медленно, тихо грести к ней. Ничего не прикасалось к нему.
Странно, если Роители уже наелись. Волна... гребок... волна... Он вытянул
руки и поймал тянущийся за шлюпкой конец, подтянулся и перевалился через
борт, загрохотав о лежащие на дне весла. Он потихоньку начал грести вперед,
к слабеющим крикам, затем поток подхватил шлюпку и прибил к штирборту
корабля. Он не воткнул весла в уключины, потому что так они будут стучать, и
эти звуки разнесутся далеко по воде. Он греб на крики, держа весло в руках,
но крики смолкли. Дождь кончился, на море опустился туман.
В лодке было на фут воды, ее обшивка была расщеплена в тех местах, где ее
пытался пробить Роитель. Но ящик со снаряжением и продовольствием,
закрепленный на дне, уцелел. Немного позже Уоррен увидел впереди смутное
желтое пятно. Это была женщина, Роза, в не правильно нацепленном
спасательном жилете. Ему бы следовало остаться на дне лодки и продолжать
прятаться от Роителей, но он, не думая об опасности, втащил ее на борт.
Роза была журналисткой, и он не раз разговаривал с ней на "Манамиксе". Ее
послало Бразильское телевидение, и она хотела поскорее добраться из Тайваня
до Манилы. Она говорила, что хотел увидеть, как уничтожат Рой, и все время
толклась на палубе со своей камерой, мешая экипажу. Роза села, сжавшись, на
дно и через какое-то время, придя в себя, начала говорить. Уоррен зажал ей
рот рукой. Глаза ее бегали из стороны в сторону, шаря по воде. Уоррен
медленно греб. На нем были брюки и рубашка с длинными рукавами, и, даже
помокнув, они спасали от ночного холода. Туман был густой. В отдалении они
слышали плески, а один раз ударил выстрел. Но туман искажал звуки, и они не
поняли, в какой стороне.
Когда рассвело, они поели. Уоррен осмотрел обшивку лодки и обнаружил, что
она постепенно расползается. Взошло солнце и стало тепло. По морю плавали
многочисленные обломки кораблекрушения, кроме них были вырванные с корнем
деревья, вероятно, унесенные в море штормом. Мимо проплывали обломки других
шлюпок, пустая коробка, какой-то тонкий канат, спасательные жилеты, бутылки.
Никто никогда не видел, чтобы Роители проявляли интерес к обломкам, их
интересовали только жертвы. Эти существа не имели орудий. Обломки не
привлекали Роителей, но они могли следовать за ними и искать спасшихся
людей. Уоррен знал, что поблизости нет Роителей, потому что они всегда
всплывают на поверхность всем Роем и их массу можно увидеть издалека. Но
были и одиночные Роители, как предполагали некоторые - разведчики. Никто
по-настоящему не знал, чем они занимаются, однако, они были опаснее
остальных.
Уоррен не мог хорошо управлять шлюпкой, чтобы подбирать обломки. В лодке
было много воды, и он полагал, что времени остается мало. Им были нужны
плывущие деревья, и он искал их. Пять раз он погружался в воду и каждый раз
боролся со страхом, плывя быстро и бесшумно, но наконец, страх стал таким
сильным, что Уоррен ничего не мог с ним поделать. Он ободрал кору с двух
больших бревен, пользуясь ножом из ящика с припасами, и связал их вместе.
Лодка наполнялась водой теперь быстро. Уоррен работал вместе с Розой и,
когда сооружение из бревен было готово, они разломали лодку и использовали
ее доски, чтобы настелить палубу. Лодка утонула, прежде чем они успели
спасти большую ее часть, но они уже перенесли ящик с припасами на плот.
Уоррен выдернул гвозди из нескольких обломков. Яркий солнечный свет
слепил глаза, и он действовал неуклюже. Они очистили место в середине
сооружения, чтобы лежать, и Роза уснула, пока Уоррен приколачивал последние
доски. Теперь нужно было сделать навес. Руки стали бесчувственными, словно
он работал в толстых рукавицах, и ему приходилось смотреть за каждым их
движением. Он укрепил на палубе ящик и привязал свою правую руку к толстой
ветке дерева, чтобы не свалиться за борт. Потом он мгновенно уснул, лужа
вниз лицом.
Повесть рассказывает о борьбе органов госбезопасности с вражеской
агентурой во время Великой Отечественной войны и в наши дни.
1. Москва. Октябрь 1941 года
До сих пор меня все зовут Вадиком, почему-то забывая об отчестве и даже
фамилии, хотя я уже перешагнул свое двадцатипятилетие, и юридический
факультет уже давно позади. Выдали на руки свободный диплом, но кому нужен
юрист в прифронтовой Москве, когда полгорода уже эвакуировано. В армию не
взяли, потому что левая нога у меня от рождения короче правой. Вот я и
работаю в одной из неэвакуированных московских газетных редакций, где меня
даже военкором ни на один фронт не посылают: где тебе, с детства увечному,
по окопам мотаться, а хороший правщик и в редакции требуется. А какой я,
извините, увечный, когда на одном сапоге только подошва чуть потолще
нужна, и никакой хромоты не заметно. Но с врачами что ж поделаешь,
разделся, и готов: вчистую, милок, вчистую! Ну и правь чужие
корреспонденции, если своих писать не дают. Ни старшины, ни просто
красноармейца Глотова нет и не будет, а есть глубоко штатский заведующий
отделом информации Глотов Вадим Андреевич, короче говоря, Вадик, или, из
уважения, Вадим.
Живу я в редакции на казарменном положении, сплю на раскладушке возле
письменного стола рядышком с телефоном - на случай экстренного вызова к
редактору. Но такие вызовы редки, и я могу ночевать и дома, благо ночной
пропуск всегда при мне вместе с ненавистным билетом об освобождении от
воинской повинности. Ходу от Чистых прудов до Кузнецкого моста всего
полчаса, а поужинать вместе с матерью и старшей сестрой в домашней
обстановке куда приятнее, чем грызть на ночь черствую булку в пустом
редакционном кабинете, прислушиваясь к радиоприемнику: вдруг объявят
тревогу.
Сейчас радиоточка пока молчала.
Зато неожиданно звякнул телефон. Звонили не по внутреннему, а по
городскому аппарату. Из дома, подумал я, и не ошибся...
- Вадик, - услышал я голос матери, - завтра с утра Леночкин театр
эвакуируют. Она сейчас в бухгалтерии оформляет все нужные бумаги и деньги.
Может, ты подойдешь и поможешь мне уложиться? Багажа так много, что одной
не управиться...
- Бери только самое нужное. Не на дачу переезжаешь. Куда, кстати?
- В Куйбышев. Сказали, что все уже там для нас приготовлено.
- Значит, порядок. А глаза вытри. Не время плакать.
- Неужели Москву отдадим?
- За Москву будем драться. Выдержим. - Голос у меня преувеличенно бодрый.
Ни единого сбоя. - За комнатами я послежу. Все будет цело... Сейчас же иду
домой. Не волнуйся, если опоздаю... С минуты на минуту следует ждать
тревоги. Спускайся тогда в бомбоубежище. Комнат не запирай: без вас никто
не зайдет...
Наша многокомнатная коммунальная квартира обезлюдела: часть жильцов уже
эвакуировалась, комнаты их опечатали. Зато все оставшиеся как-то
сдружились в эти трудные дни, вон даже двери перестали запирать, замки
бездействуют... А завтра наш сплотившийся коллектив потеряет еще двух
человек, и комната матери и старшей сестры перейдет ко мне на охрану.
Предупредив секретаря редакции о том, что сегодня ночую дома, я вышел на
улицу. Этот час светомаскировки в Москве для меня самый тяжкий. Я не силен
в так называемой ориентации в темноте и даже дома по ночам хожу ощупью,
чтобы не задеть случайно передвинутый стул или кресло. Куриная слепота,
как говорили в детстве. А на улицах я не различаю ни затемненных домов, ни
теней прохожих на тротуарах, бреду почти впритирку к фасадам, спотыкаясь
на перекрестках, когда тротуары кончаются. Улицу же переходить просто
страшно: не вижу затемненных машин, а движение их определяю только по
слуху. Конечно, по знакомым, давно исхоженным улицам идти сподручнее, но и
тут я гляжу не вперед, а на небо. Не могу без волнения, без сердечной боли
глаз от него оторвать.
А небо в октябре сорок первого само светится, хотя и не освещает улиц,
скованных затемнением - без единого просвета, без единой щелки в шторах.
Только небо пылает, сверкающие клинки прожекторов режут его плотную массу,
рассекают, скрещиваются, тают и снова вспыхивают. Вот встретились два
луча, и в их пересечении, в пятнышке света как бы застыла черная птица.
Она движется, схваченная световыми клещами, вдруг вздрагивает, кренится
набок и, объятая пламенем, летит вниз, исчезая в темноте московской
октябрьской ночи.
Сбили!
Значит, я не слышал тревоги, объявленной по радио, когда после разговора с
матерью пошел к лифту... Теперь наверняка остановят и загонят в
какое-нибудь убежище. Тротуары были пусты, чужих шагов я не слышал. Но тут
же в переулке в полуразрушенном бомбой доме вдруг очень ярко засветилось
окно. Почему? Ведь в доме теперь никто не живет, а если я ошибаюсь, окна
должны быть зашторены. Я огляделся и увидел направляющийся ко мне
комендантский патруль.
- Товарищи! - закричал я. - В этом разбитом доме осветилось окно. Только
что. Буквально на глазах у меня осветилось.
Патрульные уже заметили где. Двое бросились в подъезд, а третий остался со
мной.
- Проверь у него документы, - крикнул на бегу один, - и жди нас. А если
кто-нибудь из дома выскочит, берите его.
В темноте я был беспомощен и к тому же невооружен. Но на всякий случай
остался. Предъявленные мною ночной пропуск и редакционная карточка вполне
удовлетворили патрульного.
- А почему не в убежище? - строго спросил он.
- У нас в редакции никто не ходит в убежище. У нас работают, - огрызнулся
я.
А из подъезда, минуя нас, действительно кто-то выскочил и побежал вперед,
сливаясь с окружающим мраком. Не чудо ли, взрывная сила прозрения или
обостренность всей нервной системы позволили мне увидеть этого человека.
Коренастый, но для своей комплекции, пожалуй, слишком уж юркий, он бежал
зигзагами по мостовой, очевидно понимая, что вслед ему будут стрелять. Не
сговариваясь, мы оба бросились вдогонку, и я догнал его первым, обошел и
бросился под ноги.
- Стой! - крикнул, выхватывая наган, патрульный. - Стрелять буду! Стой,
тебе говорят.
Но бежать нарушитель не мог: я держал его за ноги, а тем временем
подоспели те двое.
- Документов пока разглядывать не будем - возьмем так. В разрушенной
квартире сигнальную лампу поставил на подоконнике. Без абажура, в пятьсот
свечей. Могли бы и на месте кокнуть, но пусть лучше в штабе разбираются. А
вам, товарищ, военное спасибо: какого хищника помогли задержать.
Сигнальщика сначала обыскали, потом увели. Ну а я побрел дальше, глубоко
потрясенный тем, что и у нас в столице могут жить и работать глубоко
затаившиеся и хорошо замаскированные пособники врага. На Кировской улице у
меня снова проверили документы и все-таки загнали в ближайшее убежище:
тревога еще не кончилась. Зычно и часто гремели наши зенитные батареи,
где-то поблизости установленные, и небо по-прежнему рассекали прожекторные
лучи. Вражеских самолетов я не разглядел, но их, наверное, было немало:
ведь именно по ним и били зенитки.
Спускаюсь в подвал. Дверь тяжелая, хорошо пригнанная, да и сам подвал
большой, с бетонными перекрытиями. Здесь полутемно и душно: людей много -
сидят, стоят у стен, стиснутые, как в пригородном автобусе. Место выбираю
себе на ступеньке, поближе к выходу, чтобы скорее добраться до дому в
уличной черноте. На ступеньках за порогом тоже тесно и странно тихо: люди
почему-то говорят шепотом.
Только прижавшие меня к стенке трое мужчин громко выражают свое
недовольство.
- Чего стоишь у выхода? Места внизу не нашел?
- А кому я мешаю? - раздражаюсь я. - Места здесь не нумерованные.
Над нами фонарь - рядом с черной тарелкой громкоговорителя, и я отлично
вижу всю троицу. Один в ватнике и лыжных штанах, другой в синей драповой
куртке, а третий в распахнутом грязном плаще. Из-под пиджака у него видно
горлышко винной бутылки.
- Можешь и синяк схлопотать, фрайер.
- Чур без "музыки", - останавливает его дальний, в лыжных штанах.
- Сыми-ка ты его часики, - вмешивается в не очень любезный наш разговор
человек в драповой куртке.
- Не играй с парнишкой, - откликается его собеседник в лыжных штанах, - не
для того мы здесь.
Я уже давно понял, с кем имею дело и о какой "музыке" идет речь. "Блатная
музыка" - воровской разговор шпаны. Конечно, в этом подвале моим часам
действительно ничего не угрожает. Тут тебе не одесский "толчок". Да и сами
они сразу же от меня отодвинулись, перешли на шепот. Знают бывалые
хитрованцы, что в бомбоубежище опускаешься с самым тебе драгоценным. И
действительно, в подвале чемоданов полным-полно. Так на что же эти бандиты
рассчитывают? Решение принимает старший из них, стриженный под машинку
человек в лыжных штанах и ватнике.
- А зачем нам ночной пропуск? Кто-кто, а мы-то знаем, что есть и целиком
эвакуированные квартиры, - слышу я.
- Отбой! - возвещает голос диктора в черной тарелке.
Дверь открывается, и старик в кожаной куртке кричит с порога:
- Выходить строго по очереди, не толпиться и не спешить, а главное,
крепко-накрепко держать свои вещи.
Мои блатные знакомцы исчезают первыми. А я на всякий случай позвоню в
угрозыск: может, там и заинтересуются.
От управдома - им оказался тот самый старик в кожаной куртке - звоню на
Петровку, 38. К телефону подходит начальник отдела - так он мне
представился - Стрельцов. Рекомендуюсь и рассказываю о заинтересовавшем
меня инциденте.
- Сразу видно журналиста, - говорит он.
- Почему?
- Уж очень точны у вас словесные портреты. Ворье, конечно. Если попадутся,
возьмем.
Я начинаю злиться.
- А если не попадутся?
- Попадутся. Для чего им в Москве сидеть, когда город эвакуируется? И есть
действительно такие квартиры, из которых все жильцы выехали. Кстати, вы ко
мне от управдома звоните?
- От управдома.
- Тогда скажите ему от моего имени, чтобы он завтра же вместе с участковым
обошел все брошенные квартиры и опечатал их.
Передав управдому приказ уголовного розыска, ухожу наконец домой. Дверь
открывать своим ключом не приходится, мать уже вернулась из убежища.
...Тридцать лет назад на реке Яузе, за московской заставой Лефортово,
жили три закадычных друга...
По Яузе, какой она была тридцать лет назад, - мутной, с захламленными
берегами, с приросшими к ним маленькими косыми домишками, - плывет лодка,
такая дырявая и заплатанная, что просто непонятно, как она держится на воде.
Ведут лодку по Яузе три дружка: Сашка Лапин, голубоглазый,
взлохмаченный паренек, степенный и серьезный, прозванный за любовь к
животным "Кошачий барин", Боря Чижов - "Чижик", с такими же, как у Лапина,
голубыми глазами, но озорным и лукавым лицом, и худенький, длинноногий и
длиннорукий Васька Нестратов, за важность и хвастовство именуемый "Индюком".
Вместе с лодкой выплывает песня, которую друзья орут истошными
голосами:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар горит,
Буржуазия дрожит!..
Во! И боле ничего...
На руле, исполненный чувства собственного достоинства, сидит Васька. Он
держит в левой руке замусоленную ученическую тетрадь, на обложке которой
корявыми буквами написано: "песильник", поглядывает на яркое июльское солнце
и командует:
- Прямо на борт! Пошевеливайся!.. Саша Лапин бросает весло.
- Чего он командует все время?! - И, повернувшись к Ваське, сердито
говорит: - Не ты один здесь капитан!
- А кто ж будет командовать? - снисходительно спрашивает Васька. - Ты,
что ли?
- Задаешься, Васька! - угрожающе произносит Саша и поворачивается к
Борису: - Опять он задается! Макнем? В глазах у Бориса прыгают весело
искорки:
- Макнем!
- Не надо! Не надо, дьяво... Но уже поздно.
Саша и Борис, едва не перевернув утлый корабль, хватают отчаянно
барахтающегося Ваську за руки и за ноги и окунают в Яузу.
- Будешь задаваться?! Будешь задаваться?!
- Не... не... буду...
Ваську водружают обратно в лодку. Потоками течет с него мутная вода.
- Вот индюк! - с искренним возмущением говорит Чижик. - Сколько его ни
макай, он все за свое!
- Ладно! - бормочет Васька. - Этого я вам не забуду!
Но тут же, разумеется, забывает.
С берега, из-за невысоких покосившихся заборов городской окраины, из-за
полуразвалившихся стен и темно-бурых нагромождений шлака и мусора летит
песня:
Недаром утром будит вас
Походный марш, товарищ!
Еще Царицын и Донбасс
Лежат в дыму пожарищ!
И мы идем в последний бой,
Вперед - сквозь непогоду,
За отчий дом, за край родной,
За счастье и свободу.
Друзья, насторожившись, прислушиваются. Протяжно гудит заводской гудок.
- Комсомольцы на субботник идут! - кивает Борис.
- А хорошо, ребята... - задумчиво улыбается Сашка. - Хорошо, что опять
гудок гудит, верно?
Медленное течение тащит лодку. Песня на берегу затихает. Ребята
переглядываются и подхватывают:
Ну что ж, друзья,
Споем, друзья.
Споем про дальние края,
Про битвы и тревогу,
Про то, как он, и ты, и я.
Про то, как вышли мы, друзья,
Как вышли мы в дорогу.
- А здорово у нас получается, честное слово! - вдруг восхищается
Васька. - На всю Яузу слыхать!
Стоят покосившиеся домишки на берегу, течет мутная вода.
- Да, хороша у нас Яуза, - вздыхает Чижик, - только вот берега
видать... простора нет...
- А есть реки, говорят... - Саша мечтательно глядит вдаль, - ни конца
ни краю...
Васька самоуверенно встряхивает нечесаной головой.
- Погоди, поплывем еще туда! Поплыве-ем...
И друзья, переглянувшись, снова затягивают:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем...
С ТОЙ ПОРЫ ПРОШЛО ТРИДЦАТЬ ЛЕТ
Весна. Дальние горы на горизонте. Степь в цветах и травах. По некошеным
травам бешеным карьером мчится конь. У всадника - Лапина - кудрявая,
разбойничья борода и веселые, голубые, слегка навыкате глаза.
За холмом сразу открывается одиноко стоящее среди степи красивое белое
здание. Это Экспериментальный институт животноводства. Всадник проскакивает
арку и оказывается на круглом дворе. Земля здесь плотно убита копытами.
Денники окружают двор.
Навстречу Лапину выбегают две девушки в белых халатах и седой поджарый
человек в ловко пригнанных сапогах и кожаной короткой куртке.
- Он! - вскрикивает одна из девушек отчаянно. - Александр Федорович! Ну
что же это?.. Ведь самолет через пятьдесят минут!..
- Тише, тише, Олечка, - смущенно бормочет Лапин, - я на минуточку.
Взгляну только - и обратно. Чего ты шумишь? Вон, гляди, Вера ведь не кричит!
- Я не кричу, я доктору все расскажу! - мрачно говорит вторая девушка.
- Не успеешь! - Лапин подмигивает и оборачивается к старику. - Федор
Иванович, выведи-ка побыстрее. А то видишь!..
Старик понимающе кивает и бежит к денникам.
- Вот какие дела, девушки, - говорит Лапин, - и нечего в кулаки
хихикать!..
И, замолчав на полуслове, он замирает.
Весенние лучи солнца вспыхивают на ярко-гнедом, горящем, как вычищенная
бронза, коне. Конь сторожко ставит тонкие уши, косится на Лапина, перебирает
точеными ногами.
- Повыше, повыше его ставь! - Лапин едва дышит от восторга. - Голову
отпусти, пусть свободно держит... Ну что ты скажешь! Ну что за совершенство!
Сила, мощь, грация, красота - все в нем есть! Разве не стоило ночи
недосыпать, искать, мучиться, ставить тысячи опытов, чтобы такая красота
появилась на земле?!
- Александр Федорович, самолет!
- Все в нем есть - и сухость краба, и нервность, и спокойствие формы...
Вы поглядите на линию спины, на мягкость перехода, на бабки. Совершенство...
Пусть не скульптура, пусть не вечное, зато живое совершенство.
- Двадцать минут осталось, Александр Федорович! - в голосе девушки
слезы.
- Сейчас, сейчас! Никуда твой самолет не денется. - Конь пляшет,
тянется к Лапину, высовывает розовый язык.
- Сахару просит, - восхищается Лапин, - ну не умница, сластена? Ты,
Олечка, небось не догадаешься высунуть язык, когда сахару захочешь.
- Куда уж мне! Господи боже мой, семнадцать минут осталось!
Опоздаете... А вас ждут в Москве... Вы же сами рассказывали...
Лапин прощается с конем, нежно его гладит, что-то шепчет. Потом резко
поворачивается и, бормоча под нос: "Нужен мне этот отпуск" и "Пристали как
банные листья", - прыгает на своего коня и стремительно уносится со двора.
- Расстроился, - говорит старик, прислушиваясь к стуку копыт.
- Двенадцать минут осталось! - охает девушка. - Столько лет он не
отдыхал. А его друзья детства ждут, он ведь рассказывал... Сколько раз
уславливались вместе отпуск провести. А теперь он на самолет опоздает.
Москва.
Аудитория университета.
Просторный зал, залитый солнечным светом. Полукруглым амфитеатром
подымаются скамьи к потолку. Юноши и девушки внимательно слушают профессора
Чижова.
- И под конец мне хочется сказать вам вот что... - Чижов хмурится, его
подвижное лицо становится сосредоточенным. - Тем из вас, кто собирается
стать нейрохирургом, то есть человеком, проникающим в мозг, самый сложный
орган живого существа, в центр нервной деятельности, должно помнить:
осторожность и еще раз осторожность! Вам доведется проникать за твердую
оболочку мозга, и путеводителем будут ваши пальцы, пальцы хирурга.
Прикосновение их должно быть легче лепестка, падающего в безветренный день,
чуткость большая, чем чуткость пальцев скрипача-виртуоза... - Взглянув на
часы, профессор улыбнулся. - Однако мы заболтались, я и вас и себя задержал.
Мы расстаемся на несколько месяцев. До свиданья, товарищи, желаю вам доброго
отдыха!..
Чижов неторопливо спускается с кафедры и идет к дверям.
Любимого профессора окружают студенты, и вся группа выходит в коридор.
В коридоре - торжественная тишина, паркетный блеск, лестница, двумя маршами
устремляющаяся вниз. Чижов в сопровождении студентов приближается к
лестнице, серьезно о чем-то с ними беседуя.
И вдруг снизу раздается веселый возглас:
- Чижик! Эй!
Чижов широко открывает глаза, перегибается через перила.
- Саша! Кошачий барин! Ах ты, черт побери!
И остолбеневшие студенты видят, как их уважаемый профессор кубарем
скатывается с лестницы, обнимает, тискает и тычет кулаком в бок невысокого
человека с разбойничьей кудрявой бородой и лауреатским значком на лацкане
скромного пиджака.
Архитектурное управление.
В приемную руководителя одного из отделений гражданского строительства
- академика Василия Васильевича Нестратова - входят Чижов и Лапин. В комнате
находятся человек двадцать с альбомами и рулонами чертежей в руках. По их
лицам видно, что долгое ожидание приема здесь обычное дело. Кто-то из
"новичков" негодует и возмущается, но большинство с унылым и скучающим видом
слоняются по приемной.
Возле референта стоит тоненькая темноглазая девушка с планшетом через
плечо и говорит взволнованно и торопливо:
- Товарищ; референт, вы поймите, седьмой день сюда хожу. Через день
командировка кончается, а я не могу добиться товарища Нестратова...
У референта измученное и надменное лицо.
- Дорогой товарищ, я каждый раз спрашиваю, что у вас за дело к Василию
Васильевичу, и вы регулярно отказываетееь отвечать!
- А если мне поручено с ним лично поговорить? Лично! Неужели нельзя?
- Я не говорю "нельзя", каждый трудящийся может быть принят Василием
Васильевичем, но... согласитесь, что ж это получится, если к Василию
Васильевичу Нестратову пойдет всякий кому не лень. Ну, зайдите денька через
четыре...
Лапин переглядывается с Чижовым.
- Не могу я! - для убедительности девушка прижимает обе руки к груди. -
Я ведь из Тугурбая, вы поймите... издалека, с Камы... Мы строим город
животноводов... Ну хорошо, я вам скажу, если нельзя иначе... Но даже
странно... Мне комсомольская организация поручила лично... У нас есть
предложение: замелить силикатный кирпич, который нужно везти за четыреста
километров на наше строительство, первоклассным розовым туфом. У нас его
сколько угодно! Но начальство наше уперлось! Раз подписано, говорит, значит
подписано. А проект вами подписан, Нестратовым! Так легче же проект
изменить, чем баржами силикат таскать...
У референта перекашивается лицо.
- Послушайте, товарищ... девушка, - он старается говорить спокойно, -
вы, очевидно, не совсем понимаете, где находитесь. В нашем ведении десятки
проектных мастерских. И если Василий Васильевич Нестратов начнет принимать и
выслушивать всех представителей комсомольских организаций, у которых
рождаются свои, так сказать, архитектурные идеи, то...
- Будет совсем не дурно, - сумрачно вставляет Лапин.
Референт быстро оборачивается, чтобы осадить непрошеного советчика, но
в хмуром взгляде Лапина и безмятежной улыбке Чижова есть что-то,
заставляющее референта сдержаться.
- Вы из горкома, товарищи? - спрашивает он, перестав обращать внимание
на девушку, которая затаив дыхание смотрит на нежданных заступников.
- Отнюдь! - Чижов смешливо морщит нос. - Мы не из горкома и мы не
комиссия!
- И не ревизия, - добавляет Лапин.
- В таком случае по какому делу, товарищи? - высокомерно осведомляется
референт.
- Представьте себе, у нас тоже личное дело к товарищу Нестратову, -
говорит Чижов, - и, предупреждаю, вы нам его заменить не сможете!
- Лучше не скажешь, - усмехнулся Лапин.
- В таком случае, товарищи, ничем помочь не могу, - произносит референт
ледяным тоном. - Василия Васильевича нет, и не знаю, когда он будет.
Он делает паузу, давая понять, что пора оставить его в покое. Чем
сдержаннее говорит референт, тем вежливее становится Чижов. Интонации у него
такие благостные, что кто-то рядом радостно хихикает. Референт, видимо, не
пользуется популярностью.
- Поразительно! - говорит Чижов. - Неужели так-таки и не знаете?
- Не знаю!!!
- Может быть, приблизительно?
- Приблизительно он на одном из объектов.
- Приблизительно на каком именно?
- Это и мы бы дорого дали, чтобы выяснить, - басит кто-то из-за спины
Лапина.
Референт поднимает глаза к потолку.
- Возможно, на одной из высотных строек. А быть может, на выставке...
Или на площадке университета... Также он может быть на набережной у
семьдесят второго объекта и в Лефортово,
- Есть такая детская игра, - хмурится Лапин, - тепло, теплее, горячо,
еще горячее...
- Большое спасибо! - любезно кланяется Чижов. - На сегодняшний день нам
этих адресов хватит. Мы еще увидимся!
Лапин спохватывается:
- А где же девушка эта? Из Тугурбая? Захватить бы ее...
Лапин и Чижов оглядываются, но девушки из Тугурбая уже нет в приемной.
На углу улицы, на стоянке такси, стоят два машины - "Победа" и "Зис".
Когда к стоянке торопливо подходят Чижов и Лапин, "Победа"
разворачивается и отъезжает. Мелькает в открытом окне кабины взволнованное
лицо девушки из Тугурбая.
- Поедем, граждане? - равнодушно, без надежды в голосе обращается
пожилой шофер "Зиса" к Лапину и Чижову.
- Непременно поедем! - весело кивает Лапин, подталкивает Чижова и,
отворив дверцу, садится в машину. Несколько мгновений длится молчание.
Мчится по шумным московским улицам открытый "Зис".
- Приезжие будете? - спрашивает наконец шофер.
- Заметно? - улыбается Лапин.
- Само собой, - пряча усмешку, говорит шофер. - Да разве ж москвича в
"Зис" затащишь? Москвич "Победу" предпочитает!
- Почему?
- Экономическая политика... - туманно отвечает шофер. Машина пересекает
площадь Свердлова. Мелькают мимо Большой театр, здание гостиницы "Москва",
зеленые купы Александровского сада, университет.
- Обратите, граждане, внимание, - говорит шофер, - проезжаем старое
здание университета. Приезжие, конечно, больше новым зданием интересуются -
на Ленинских горах. Но, между прочим, Герцен, Огарев, а также Лермонтов
Михаил Юрьевич учились именно здесь.
"Зис" сворачивает на улицу Герцена, проскакивает шумные Никитские
ворота, мчится дальше и наконец останавливается у высокого деревянного
забора, за которым виднеются мощные краны строительства.
- Вы нас подождите, - бросает Лапин шоферу.
Друзья выходят из машины и, осмотревшись, решительно направляются к
открытым воротам проходной.
И в это же мгновение мимо них проезжает "Победа". В открытом окне
кабины показывается на секунду печальное лицо девушки из Тугурбая, Лапин
машет ей рукой, но она не замечает.
Сторож, дед, распаленный, видимо, недавней ссорой, глядя вслед ушедшей
"Победе", продолжает ворчать:
- Которые с комиссией, тем я и слова не скажу! А коли ты не с комиссией
- хода нет! Нет хода - и все тут... Стойте, граждане, вам куда? -
останавливает он друзей. - Вы с комиссией, что ли?
- С комиссией, с комиссией, - не замедляя шага, деловито отвечает
Чижов.
Строительство.
Длинные деревянные мостки проложены над котлованом фундамента. Могучие
краны легко поднимают на воздух грузы. Пофыркивают грузовики, с трудом
пробираясь среди нагромождений строительного мусора и штабелей деталей.
Пляшет, осыпая искры, пламя электросварки.
- Скажите, товарищ, - обращается Чижов к какой-то девушке в парусиновом
комбинезоне, - вы не видели тут академика Нестратова?
- Такого не видела, - отвечает девушка и задирает голову к небу. - Вон
какая-то комиссия на кране, - так, может, он там.
На огромной высоте, на площадке, венчающей кружевной перелет крана,
видна группа людей.
- Ну и ну... - тяжело вздыхает Чижов. - Придется лезть.
Лапин и Чижов карабкаются наверх.
- Черт возьми! - с трудом переводя дыхание, восклицает Лапин. - Я
начинаю уважать нашего Индюка. Если ему хотя бы раз в неделю приходится
проделывать такие путешествия...
Внезапно раздаются негромкие звоночки, кран начинает медленно
поворачиваться, и друзья видят панораму лежащего внизу, залитого солнцем
чудесного города.
Серебрится одетая в гранит Москва-река, зеленеют сады и парки,
поблескивают шпили высотных зданий.
- Здорово, - сдавленным голосом, вцепившись обеими руками в перекладину
лестницы, произносит Лапин.
- Эй, товарищи, товарищи! - окликает друзей высунувшийся откуда-то
сверху загорелый человек в фетровой шляпе и вышитой украинской рубахе. - Вы,
собственно, куда? - он удивленно смотрит на Чижова и Лапина.
- Мы, собственно, к вам, если вы тут начальство, - коротко отвечает
Лапин, - мы Нестратова ищем.
- Нестратова?!
Человек в фетровой шляпе горько улыбается.
- Ах, Нестратова... Только и всего? А секретом вечной молодости не
интересуетесь?
- В каком смысле? - настораживается Чижов. Кто-то из членов комиссии
говорит со смешком:
- Нам хоть бы подпись его увидеть - и на том скажем спасибо.
Лапин и Чижов переглядываются.
- Все ясно, - заключает Чижов, - можно спуститься на грешную землю.
Лапин и Чижов медленно идут к воротам проходной.
- Да-а, Чижик, что-то с нашим многоуважаемым другом... - задумчиво
говорит Лапин, но его перебивает истошный крик:
- Поберегись!
Сверху с грохотом опрокидывается огромный ковш, осыпая Чижова и Лапина
обильным известковым дождем.
Мчится по шумным московским улицам открытый "Зис".
Откинувшись на кожаные подушки, хмурые, перемазанные известкой, сидят
Лапин и Чижов.
- Проезжаем, граждане, площадь Пушкина, - сообщает шофер. - Бывший,
извините, Страстной монастырь. Теперь памятник Александру Сергеевичу стоит.
И лихачи там же стояли. Как говорится, извозчики.
Мчится по шумным московским улицам открытый "Зис".
И снова высокая ограда строительства, за которой виднеются подъемные
краны, слышится звон, грохот, пофыркивание грузовиков.
И снова перед самым носом Чижова и Лапина отъезжает "Победа" с девушкой
из Тугурбая.
Маленький, совершенно круглый человек, потрясая сжатыми кулаками и
возбужденно блестя глазами, наступает на Лапина и Чижова:
- Вам нужен Нестратов?! А мне не нужен Нестратов?!
- Послушайте, - пытается вставить слово Чижов, но маленький человек
продолжает наступать:
- Я его ждал осенью, зимой и весной! А теперь я его больше не жду!
Может быть, его вообще не существует, этого вашего Нестратова?! Может быть,
он просто фикция, а?!
Медленно и мрачно идут друзья по строительству к воротам проходной.
- Что ж, - хмуро говорит Лапин, - картинка понемногу начинает
вырисовываться... Ты не находишь?
Мчится по шумным московским улицам открытый "Зис".
Молча сидят друзья, перемазанные известкой и краской, в продранных на
коленях брюках и мятых пиджаках.
Мчится машина по широким набережным Москвы-реки, пролетает по гулкому
мосту, сворачивает и останавливается.
И снова - строительство, строительная контора.
Пожилая женщина, постукивая по столу карандашом, печально говорит
Чижову и Лапину:
- Видите ли, юридически, конечно, Василий Васильевич руководит нашим
строительством, но фактически, конечно, Василий Васильевич не руководит
нашим строительством.
(ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ). 1809
Последующее изложение нуждается, по мнению автора, лишь в немногих
предварительных замечаниях.
Так как к сущности духовной природы прежде всего относят разум, мышление и
познание, то противоположность между природой и духом естественным образом
рассматривалась сначала именно в этом аспекте. Твердая вера в то, что разум
свойствен только людям, убежденность в совершенной субъективности всякого
мышления и познания и в том, что природа полностью лишена разума и
способности мышления, наряду с господствующим повсюду механическим типом
представления - ибо вновь пробужденное Кантом динамическое начало перешло
лишь в некий высший вид механического и не было познано в своей
тождественности с духовным началом - достаточно оправдывают такой ход
мысли. Теперь корень противоположности вырван, и утверждение более
правильного воззрения может быть спокойно предоставлено общему
поступательному движению к более высокому познанию.
Настало время для выявления высшей или, скорее, подлинной противоположности
- противоположности между необходимостью и свободой, рассмотрение которой
только и вводит в глубочайшее средоточие философии.
После первого общего изложения своей системы (в "Журнале умозрительной
физики"), продолжение которого было, к сожалению, прервано внешними
обстоятельствами, автор данной работы ограничивался лишь натурфилософскими
исследованиями; поэтому, если не считать положенного в работе "Философия и
религия" начала, оставшегося ввиду неясности изложения недостаточно
отчетливым, он в настоящей работе впервые излагает с полной определенностью
свое понятие идеальной части философии; для того чтобы то первое сочинение
обрело свое значение, необходимо сопроводить его данным исследованием, в
котором уже в силу самой природы предмета неизбежно должны содержаться
более глубокие выводы о системе в целом, нежели в каких бы то ни было
исследованиях более частного характера.
Невзирая на то что автор до сего времени нигде (исключая его работу
"Философия и религия") не высказывал своего мнения о главных проблемах,
которые будут здесь затронуты,- о свободе воли, добре и зле, личности и т.
д., это не помешало кое-кому приписывать ему по собственному разумению
мнения, даже по своему содержанию совершенно не соответствующие
упомянутому, по-видимому, оставленному без всякого внимания сочинению.
Много неверного по ряду вопросов, в том числе и по рассматриваемым здесь,
было высказано якобы в соответствии с основными положениями автора также
его непрошеными так называемыми последователями.
Сторонников в собственном смысле слова, казалось бы, может иметь лишь
сложившаяся, законченная система. Такого рода систему автор до сих пор еще
нигде не предлагал вниманию читателей и разрабатывал лишь отдельные ее
стороны (причем их также часто лишь в какой-либо отдельной, например
полемической, связи). Тем самым он считал, что его сочинения следует
рассматривать как фрагменты целого, усмотреть связь между которыми возможно
при большей проницательности, чем присущая обычно сторонникам и большей
доброй воли, чем у противников. Поскольку единственное научное изложение
его системы осталось незавершенным, оно оказалось никем не понятым в своей
подлинной тенденции или понятым очень немногими. Тотчас после появления
этого фрагмента начались его дискредитация и искажение, с одной стороны,
пояснения, переработки и переводы - с другой, причем наибольшим злом было
переложение мыслей автора на некий якобы более гениальный язык (поскольку
именно в это время умами овладел совершенно безудержный поэтический
дурман). Теперь как будто наступило время более здравых порывов.
Возрождается стремление к верности, усердию, к глубине. Люди начинают
видеть в пустоте тех, кто рядился в сентенции новой философии, уподобляясь
героям французского театра или канатным плясунам, то, чем они являются в
действительности. Что касается тех, кто на всех рынках твердили, как напевы
под шарманку, ухваченное ими новое, то они вызвали наконец такое всеобщее
отвращение, что вскоре уже не найдут слушателей, особенно если критики, не
стремящиеся, впрочем, причинить зло, перестанут утверждать при слушании
каждой непонятной рапсодии, в которую вошли несколько оборотов известного
писателя, что она написана в соответствии с его основными положениями. Уж
лучше считать подобных рапсодов оригинальными писателями, в сущности ведь
все они хотят ими быть, а многие из них в известном смысле таковыми и
являются.
Пусть же данное сочинение послужит устранению ряда предвзятых мнений, с
одной стороны, и пустой, безответственной болтовни - с другой.
И наконец, мы хотели бы, чтобы те, кто открыто или замаскированно выступал
против автора в данном вопросе, изложили бы свое мнение столь же
откровенно, как это сделано здесь. Полное владение предметом делает
возможным его свободное отчетливое изложение - искусственные же приемы
полемики не могут быть формой философии. Но еще больше мы желаем, чтобы все
более утверждался дух совместных устремлений и слишком часто овладевавший
немцами сектантский дух не препятствовал обретению познания и воззрений,
полная разработка которых испокон веку была предназначена немцам и к
которым они, быть может, никогда не были ближе, чем теперь.
Мюнхен, 31 марта 1809
1. ДОЖДЬ
Я сказал ему:
- Исангард! (Это его так зовут). Люди - существа грубые и
толстокожие, им такая погода, может, и нипочем. Но я выносить ее не в
состоянии.
Он отмолчался. Я зарылся в свой плащ и надвинул капюшон на глаза.
Если от дождя никак нельзя укрыться, то, по крайней мере, можно на него не
смотреть.
А он шел и шел себе. И я за ним плелся, непонятно зачем. Тропинка
липла к ногам, а по краям ее качалась высокая крапива, из которой
высовывались всякие сучья и коряги. Над нами шумели деревья и завывал
ветер.
Я сказал ему в спину, по возможности сдержанно:
- Я Пустынный Кода. Я не люблю, когда сыро.
Вообще-то он не урод. Не такой, во всяком случае, урод, как другие
люди. Ростом он повыше меня (я у него помещаюсь под мышкой), глаза у него
хоть и маленькие, но темные, спокойные. Терпеть не могу эти бешеные
светлые глаз - а здесь такие у каждого второго. Тощий он, все ребра видны
даже сквозь одежду, но выносливый и упрямый. Это мне в нем очень нравится.
Я-то совсем не выносливый. А когда он улыбается, видно, что один зуб у
него косо обломан.
Но в тот день он был страшно злой и поэтому казался мне уродом, не
лучше остальных людей. Он пробормотал что-то насчет распустившейся
нечисти, избалованной донельзя, и я сообразил, что он имеет в виду меня. Я
очень обиделся и даже решил зареветь, но он ведь шел впереди слез моих все
равно бы не увидел.
Я Пустынный Кода, это нечто вроде гнома, если кому-то непонятно. Я
обитаю в пустыне и терпеть не могу сырости. А эти Южные Окраины, куда нас
с ним занесло, - только и радости, что называются "Южные", а на самом деле
это обыкновенный север. Гнусный, мокрый север, к тому же сплошь заросший
крапивой в человеческий рост. Людей здесь мало, потому что такие жуткие
условия жизни даже людям не по зубам. Они отсюда постепенно уносят ноги. А
остаются жить здесь только патриоты-самоистязатели. (Можно себе
представить, что это за публика).
Я его спросил:
- Почему это называется "юг", объясни.
Он сказал, что все на свете относительно. Относительно Северного
Берега это самый настоящий юг.
Словом, мы попали в отвратительную местность. Люди здесь под стать
климату. Самая скверная репутация у племени аланов, а наиболее невыносимым
характером из всех аланов природа-матушка наделила моего Исангарда. От
него даже его соплеменники стонали. Отсюда легко понять, как мне везет в
жизни.
Впрочем, стонали от него лет семь назад, когда он был еще
двадцатилетним поганцем. За эти годы он изрядно состарился. К тому
времени, как мы оказались у него на родине, я знал его уже года четыре. Я
многим был ему обязан, но дело даже не в этом. Просто у меня, кроме него,
никого не было.
Я ковылял за ним, как за путеводной звездой, если только бывают такие
грязные и оборванные путеводные звезды. Я тихонько ныл и подскуливал, но
он плевать на это хотел, я понимал это по его равнодушной спине. Холодный
дождь поливал нас обоих с неиссякаемым упорством, деревья раскачивались в
вышине. Поперек скользкой глинистой тропинки лежали палки. Они так и
норовили уцепить нас за ноги. Я несколько раз споткнулся и, наконец,
полетел носом в грязь. Это было не столько больно, сколько обидно. Я даже
не стал подниматься, так и остался лежать в луже, безмолвно глотая слезы.
А он, оказывается, слушал, как я шлепаю сзади, хотя и не подавал виду,
потому что как только я упал, он сразу обернулся. Постоял, посмотрел со
стороны, как я реву, потом понял, видно, что вставать я не собираюсь, и
подсел рядом на корточки. Я уставился на него в надежде, что он все-таки
возьмет меня на руки, и нос у меня задрожал от сильных переживаний.
Он погладил меня по голове и сказал:
- Бедняга. Даже уши посинели.
Тут я зарыдал уже в голос, и он, подумав, взвалил меня себе на шею. Я
вцепился в него и сразу затих. Он потащил меня дальше. По его мнению,
дороги на то и существуют, чтобы выводить куда-нибудь. А мне почему-то
казалось, что здесь, в Южных Окраинах, ни к чему хорошему эти дороги
привести не могут.
Через полчаса деревья расступились и показалась поляна. Здесь дорога
обрывалась внезапно и окончательно, словно желая показать нам всем, что
свое дело она сделала. Дальше начинался лес - грозный, шумный,
неприступный. Несколько пустых домов безмолвно мокли под дождем. Мы
увидели два сгнивших стога, повалившийся плетень и заросли одичавшей
малины. Ягод висело очень много, и все они раскисли от воды. Малину я
люблю, она сладкая, а среди нечисти полно сладкоежек, и я не исключение.
Но эту малину даже мне есть почему-то не захотелось. Исангард же вообще не
обратил на нее внимания. Он озирался по сторонам.
С первого взгляда было ясно, что деревня брошена. Черные дома,
стоявшие крыльцо к крыльцу в одну линию, уже начинали уходить в землю,
хотя в целом они были еще крепкими и могли простоять здесь не один год.
Только у одного провалилась крыша, и из дыры торчали бревна. Я
прислушивался, как мог, но не слышал ни одного голоса: домовые либо ушли,
либо вымерли. Потом мы натолкнулись на колодец с журавлем. Нам это было
без надобности: в такую погоду пить неохота. И, наконец, в окне последнего
дома мелькнул тусклый свет.
Исангард спустил меня на землю и поднялся по ступенькам на крыльцо. А
мне вдруг стало не по себе. С чего это здесь горит свет, если деревня
брошена? Я хоть и нечистая сила, но не до такой же степени, чтобы тягаться
с вампирами и прочей дрянью, которая имеет привычку вить гнезда в подобных
местах.
- Уйдем отсюда, - сказал я жалобно. - Не нарывайся на неприятности,
Исангард.
Он тут же постучал в дверь. Ему никто не ответил, и я обрадовался.
- Нет здесь никого, - сказал я. - Видишь сам. Пошли отсюда.
Но он тихонько приоткрыл дверь, и на крыльцо тут же высунулся
остроухий пес. Морда у него была веселая, и весь он был такой молодой и
дурашливый. С собаками мой Исангард всегда очень вежлив. Я даже думаю, что
когда-то он был собакой. Он позволил псу обнюхать свои руки, после чего
животное совершенно растаяло и начало ластиться и подпрыгивать, норовя
лизнуть его в физиономию. Я вытаращил на пса свои круглые желтые глаза, и
пес завял. Он опустил хвост и уплелся в глубину дома. Исангард пошел за
ним.
Притолока была настолько низкой, что даже ему пришлось немного
нагнуть голову, чтобы не посадить себе шишку на лоб. Я шмыгнул следом, и
мы оказались в просторных и совершенно темных сенях. На бревенчатых стенах
угадывались разнообразные предметы, вроде вил и хомутов, санки, корыта и
еще какая-то дрянь, а также большое количество пауков. Я их шкурой
чувствую.
От сеней еще более низкая дверца, обитая драной клеенкой, из-под
которой вылезала грязная вата, вела в так называемые жилые помещения.
Давясь от отвращения, я пролез и туда.
Исангард поздоровался. Как мне показалось - наугад, потому что в
первую минуту я никого не увидел.
Комната была крошечная, наполовину перегороженная печкой. На стене
висел облезлый ковер, а над ковром коптила тусклая керосиновая лампа.
Окошко, похожее больше на бойницу, было затянуто грязной марлей - от
комаров. Выцветшие и очень пыльные бумажные цветы были заткнуты между
бревен над окном.
На провалившейся тахте под ковром сидели двое.
Во-первых, там был бродяга, вроде нас. Шляются по всему северу такие
вот неприкаянные личности, обвешанные оружием с головы до ног, в поисках с
кем бы подраться, кого бы пограбить. Сельский труд вызывает у них
отвращение, и оно, в общем-то, вполне закономерно, если вдуматься:
работаешь, работаешь, ковыряешься в земле, света белого не видишь, а потом
явился такой вот балбес - и ограбил. Я так это понимаю.
Я попробовал прочитать его мысли, чтобы не тратить времени на
выяснения, кто он такой да что здесь делает, но натолкнулся на преграду. Я
успел услышать только обрывок, вроде "нелегкая принесла", после чего все
мгновенно стихло. Перестать думать он не мог, такое никому не под силу.
Значит, он почувствовал, как я залез к нему под черепушку, насторожился и
принял меры. Ай-ай-ай. Стало быть, это не простой балбес. Я присмотрелся к
нему повнимательнее. Бог он, что ли... Больно гнусный вид у него для бога.
Скорее, какой-нибудь захудалый великан, потому что для порядочного
великана ростом он явно не вышел.
Да, и во-вторых, там была девушка. Такой невинный стебелек,
сероглазенький, с жалобным ротиком.
С ними-то Исангард и поздоровался, как выяснилось.
Я вышел вперед и сказал:
- Я Пустынный Кода. Здесь очень сыро, я не привык. А это Исангард. Он
тоже мокрый, как собака. Он устал еще сильнее, потому что нес меня на
руках. Хотя он привык. Он человек.
Потом, кстати, оказалось, что из нас четверых в этой хибаре только
один Исангард и был человеком. То, что бродяга был не просто бродягой, это
я сразу уловил. Но и девица оказалась не таким уж стебельком.
Выслушав мою речь, она встала с тахты и ласково взяла меня за
подбородок.
- Ух, какие глазищи, - сказала она, обращаясь к своему приятелю. -
Посмотри, Гримнир...
Честно говоря, я оскорбился. На Восточном Берегу такая кроха умчалась
бы от меня куда глаза глядят и потом неделю ходила бы обвешанная
колокольчиками, дабы отогнать мое зловредное влияние.
- Я Пустынный Кода, - прохрипел я своим самым низким голосом. - Я
насылаю бедствия и ураганы, я источник зла и коварства...
Девица, улыбаясь, перевела взгляд на Исангарда, и я чуть не помер от
злости, увидев, что и он улыбается с самым дурацким видом.
- Вы, наверное, хотите чая, - сказала она. - Располагайтесь, здесь вы
дома.
- Чей это дом? - спросил Исангард.
- Мой.
Девушка повернулась к окну и взяла с узенького подоконника две
треснувшие чашки в грязных коричневых разводах. На подоконнике рядом с
ними дремала ядовито-зеленая ящерица. Девушка сняла корзинку, свисавшую на
веревке с потолочной балки, вытащила оттуда несколько кусков хлеба. Я
слушал, как крутой кипяток льется из чайника в чашки и как потрескивает
битый фарфор под горячей струей, и недоумевал: такая эта девчушка
хорошенькая, а живет в гнусной дыре, где пахнет кислятиной и перепревшим
сеном.
Дождь, как будто надумав что-то новенькое, внезапно переменил
направление и косо забарабанил прямо в окна. Ящерица недовольно
шевельнулась и опять замерла.
Чай мне не понравился. Он имел запах того же сена, к тому же, на
поверхности чашки плавала радужная пленка, совсем как в болотной луже.
Зато он был горячий, и я немного согрелся.
От наших с Исангардом мокрых плащей начал распространяться запах
псины. Я и не обратил внимания на такую мелочь, но Исангард чувствовал
себя паршиво. Ему девчонка эта понравилась. А мне она совсем не
понравилась. Кикимора, что ли.
- Я Имлах, - сказала она, и я насторожился. Мне показалось, что она
прочитала мои мысли. - А это Гримнир, странствующий воин.
Исангард сообщил им, что он уроженец Южных Окраин, что он тоже
странствующий воин и что странствовать ему ужас как надоело.
В темном углу невидимо зашуршала кошка. Лампа коптила отчаянно.
Гиблое здесь было место. Я не люблю нелюди, а эти двое были нелюдь. И они
вцепились в моего Исангарда, я это видел. Им что-то нужно было от него.
Мы пили чай молча и очень громко глотали в полной тишине. Тишина эта
была удручающей. К тому же, и кошка действовала мне на нервы. Наконец, я
не выдержал и потребовал, чтобы меня уложили спать. Исангард извинился и
попросил разрешения сопроводить меня на чердак, поскольку я могу упасть,
когда буду карабкаться по лестнице. Все-таки он славный парень. Знает, что
я боюсь высоты. Сам-то он ничего не боится, и когда-нибудь это погубит нас
обоих.
Мы вышли в темные сени. Здесь дождь стучал намного громче, чем в
комнате, и было побольше воздуха.
- Исангард, - сказал я шепотом, - уйдем отсюда. Здесь плохое место.
Он хмыкнул.
- Ревнуешь? - спросил он. - К этой девочке?
Я помотал головой. Не такой я дурак. Одно дело - мужская дружба,
другое - разнообразные девчонки.
Он потрогал мои уши, обнаружил, что они полыхают от жара, и, кажется,
испугался, что я заболел. А я не заболел, я просто очень рассердился.
- Нелюдь она, - сказал я. - И мужик этот тоже не человек, Исангард.
Надо удирать отсюда, пока не поздно. Они втравят тебя в поганое дело.
Послушай, что тебе говорит специалист.
Конечно, спорить с ним бесполезно. Я даже думаю, что этот Гримнир,
или как его там, уже успел ему что-то внушить. Исангард пощекотал меня за
ухом и сопроводил на чердак, где велел спать и ни о чем не думать. И ушел.
Я долго лежал на прелом сене, стараясь поменьше его нюхать, и слушал
дождь, который к вечеру поутих и теперь деликатно бродил по крыше. Беда
была в том, что я ничего не мог здесь натворить. Землетрясения, которые
так эффективны на Восточном Берегу, здесь невозможны. Район абсолютно не
сейсмичен. Ни чума, ни холера, ни оспа мне не помогут: нет ни большой
скученности населения, ни жаркого климата, ни чужеземных кораблей - ну
просто ничего. Я без всего этого как без рук. Что еще бывает? Ураган?
Исключено. Пыльная буря? Ой, мама, мамочка, какая еще пыльная буря...
Мерзкая мокрая капля, просочившись сквозь крышу, стукнула меня по
носу. Я даже подскочил. Наводнение! Я сосредоточился, пытаясь найти
ближайшую реку и разлить ее. Река ответила мне из-под болота. Я напрягся и
весь вспотел от усилий. Вода начала подниматься. Мне нужен был бурный
поток, смывающий все на своем пути. Но я добился лишь того, что болото
стало непроходимым, а низины наполнились лужами. И все.
И тогда я тихо, жалобно заплакал. Я всего лишь Пустынный Кода,
маленькая нечисть, и теперь, когда мой единственный друг попал в лапы этих
двух коварных личностей, я остаюсь на земле совершенно один. Пожалуй, мне
не стоит на ней оставаться. Я начал перебирать в мыслях различные способы
самоубийства и незаметно для себя заснул.
В нескольких милях к югу от Соледада река Салинас подступает
вплотную к горам. Вода здесь глубокая, зеленая и теплая, потому что
река эта долго текла по желтым пескам, поблескивая на солнце, прежде
чем образовать небольшую заводь. На одном берегу золотистые предгорья
круто поднимаются к могучему скалистому хребту Габилан, а на другом,
равнинном, берегу растут деревья - ивы, которые покрываются каждую
весну молодой зеленью и сохраняют на нижних листьях следы зимнего
разлива, и сикоморы с пятнистыми, беловатыми кривыми сучьями и ветвями,
которые склоняются над заводью. Земля под деревьями устлана толстым
ковром листьев, таких хрустких, что даже ящерица пробежит - и то
слышно. По вечерам из кустов вылезают зайцы и сидят на песке, а ночью
по сырому и ровному берегу снуют еноты, да на песке остаются следы
широких лап собак с окрестных ранчо и острых раздвоенных копыт оленей,
которые приходят в темноте на водопой.
Меж ив и сикоморов вьется тропа, протоптанная местными
мальчишками, прибегающими купаться в глубокой заводи, и бродягами,
которые по вечерам, свернув с шоссе, плетутся сюда переночевать у воды.
Под низким прямым суком огромного сикомора скопилась куча золы от
костров, а сам сук гладко отшлифован многим множеством людей, сидевших
на нем.
* *
*
К вечеру, после жаркого дня, поднялся ветерок и тихо шелестел в
листве. Вверх по склонам гор поползли тени. Кролики сидели на песке
неподвижно, словно серые изваяния. А потом со стороны шоссе раздались
шаги - кто-то шел по хрустким палым листьям сикоморов. Зайцы бесшумно
попрятались. Горделивая цапля тяжело поднялась в воздух и полетела над
водой к низовьям. На миг все замерло, а потом по тропе на поляну с
заводи вышли двое мужчин, один - позади другого, и здесь, на поляне, он
тоже держался позади. Оба были в холщовых штанах и таких же куртках с
медными пуговицами. На обоих - черные измятые шляпы, а через плечо
перекинуты туго свернутые одеяла. Первый - маленький, живой,
смуглолицый, с беспокойными глазами и строгим решительным лицом. Все в
нем было выразительно: маленькие сильные руки, узкие плечи, тонкий
прямой нос. А второй, шедший позади, - большой, рослый, с плоским лицом
и пустыми глазами; шагал он косолапо, как медведь, тяжело волоча ноги.
Руками на ходу не размахивал, они висели вдоль тела.
Первый так резко остановился на поляне, что второй чуть не
наскочил на него. Первый снял шляпу, указательным пальцем вытер кожаную
ленту внутри и стряхнул капельки пота. Его дюжий спутник сбросил
свернутые одеяла, опустился на землю, припал к зеленоватой воде и стал
пить; он пил большими глотками, фыркая в воду, как лошадь. Маленький
забеспокоился и подошел к нему сзади.
- Ленни!- сказал он.- Ленни, бога ради, не пей столько.
Ленни продолжал фыркать. Маленький нагнулся и тряхнул его за
плечо.
- Ленни, тебе же опять будет плохо, как вчера вечером.
Ленни окунул голову в реку, уселся на берегу, и струйки воды,
стекая со шляпы на голубую куртку, бежали у него по спине.
- Эх, славно,- сказал он.- Попей и ты, Джордж. Вволю попей.
И он блаженно улыбнулся.
Джордж снял одеяла с плеча и осторожно положил их на землю.
- Вода небось грязная,- сказал он.- Больно много пены.
Ленни шлепнул по воде огромной ручищей и пошевелил пальцами, так
что вода пошла мелкой рябью; круги, расширяясь, побежали по заводи к
другому берегу и снова назад. Ленни смотрел на них не отрываясь.
- Гляди, Джордж. Гляди, как я умею!
Джордж встал на колени и быстро напился, черпая воду горстями.
- На вкус вроде бы ничего,- сказал он.- Только, кажись,
непроточная. Всегда пей только проточную воду, Ленни,- сказал он со
вздохом.- А ведь ты, ежели пить захочешь, хоть из вонючей канавы
напьешься.
Плеснул пригоршню воды в лицо, вытер рукой лоб и шею. Потом снова
надел шляпу, отошел от воды и сел, обхватив колени руками. Ленни, не
сводивший с него глаз, в точности последовал его примеру. Он отошел от
воды, обхватил руками колени и поглядел на Джорджа, желая убедиться,
что все сделал правильно. После этого он поправил шляпу, слегка
надвинув ее на лоб, как у Джорджа.
Джордж, насупившись, глядел на реку. От яркого солнца у него
покраснели глаза. Он сказал сердито:
- Могли бы доехать до самого ранчо, если б этот сукин сын, шофер
автобуса, не сбил нас с толку. Это, говорит, в двух шагах по шоссе,
всего в двух шагах. Куда там к черту, ведь получилось добрых четыре
мили, не меньше! Просто ему неохота было останавливаться у ранчо, вот и
все. Лень ему, видите ли, притормозить. Небось ему и в Соледаде
остановиться неохота. Высадил нас и говорит: "Тут в двух шагах по
шоссе". Наверняка мы прошли даже больше четырех миль. Да еще по такой
адской жарище!
Ленни робко посмотрел на него.
- Слышь, Джордж?
- Чего тебе?
- А куда мы идем?
Джордж рывком надвинул шляпу еще ниже на лоб и злобно уставился на
Ленни.
- Стало быть, уже все позабыл? Стало быть, начинай все сначала
втолковывать? Господи боже, что за дубина!
- Я позабыл,- тихо сказал Ленни.- Но я старался не позабыть.
Ей-богу, старался, Джордж.
- Ну ладно, ладно. Слушай. Ничего не поделаешь. Тебе хоть всю
жизнь толкуй, ты все одно позабудешь.
- Я старался, очень старался,- сказал Ленни,- да ничего не вышло.
Зато я про кроликов помню, Джордж.
- Какие, к черту, кролики! Ты только про кроликов и помнишь. Так
вот. Слушай и на этот раз запомни крепко, чтоб нам не попасть в беду.
Помнишь, как мы сидели в этой дыре на Говард-стрит и глядели на черную
доску?
Лицо Ленни расплылось в радостной улыбке.
- Конечно, Джордж. Помню... Но... что мы тогда сделали? Я помню,
мимо шли какие-то девушки, и ты сказал... сказал...
- Плевать, что я там такое сказал. Помнишь, как мы пришли в
контору Марри и Реди и нам дали расчетные книжки и билеты на автобус?
- Конечно, Джордж. Теперь помню.- Он быстро сунул обе руки в
карманы. Потом сказал тихо:- Джордж, у меня нет книжки. Я, наверно, ее
потерял.
Он в отчаянье потупился.
- У тебя ее и не было, болван. Обе у меня. Так я и отдам тебе твою
книжку, жди.
Ленни вздохнул с облегчением и улыбнулся.
- А я... я думал, она здесь.
И снова полез в карман.
Джордж подозрительно взглянул на него.
- Что это у тебя в кармане?
- В кармане - ничего,- схитрил Ленни.
- Знаю, что в кармане ничего. Теперь это у тебя в руке.
- Ничего, Джордж, честное слово.
- А ну, давай сюда.
Ленни спрятал сжатый кулак.
- Это просто мышь, Джордж.
- Мышь? Живая?
- Ну да, мышь. Дохлая мышь, Джордж. Но я ее не убивал. Честное
слово! Я ее нашел. Так и нашел дохлую.
- Дай сюда! -приказал Джордж.
- Пожалуйста, Джордж, не отбирай.
- Дай сюда!
Ленни неохотно разжал кулак. Джордж взял мышь и швырнул ее далеко
через заводь, на другой берег, в кусты.
- И на что тебе сдалась дохлая мышь?
- Я гладил ее пальцем, когда мы шли,- ответил Ленни.
- Не смей этого делать, когда ходишь со мной. Так ты запомнил,
куда мы идем?
Ленни в растерянности уткнулся лицом в колени.
- Я опять позабыл.
- Вот наказание,- сказал Джордж со смирением. Слушай же. Мы будем
работать на ранчо, как там, на севере.
- На севере?
- В Уиде.
- Ах да. Помню. В Уиде.
- Ранчо вон там, четверть мили отсюда. Мы придем туда и спросим
хозяина. Слушай внимательно: я отдам ему наши расчетные книжки, а ты
помалкивай. Стой себе и молчи. Ежели он узнает, какой ты полоумный
дурак, мы останемся без работы, а ежели сперва увидит, как ты
работаешь, наше дело в шляпе. Понял?
- Конечно, Джордж. Конечно, понял.
- Ладно. Так вот, стало быть, когда придем к хозяину, что ты
должен делать?
- Я... я...-Ленни задумался. Лицо его стало напряженным.- Я...
должен молчать. Стоять и молчать.
- Молодец. Очень хорошо. Повтори два, три раза, чтобы получше
запомнить.
- Я должен молчать... Я должен молчать... Я должен молчать...
- Ладно,- сказал Джордж.- Да гляди не натвори чего-нибудь, как в
Уиде.
На лице Ленни появилось недоумение.
- А что я натворил в Уиде?
- Так ты и это забыл? Ну уж нет, не буду напоминать, а то, чего
доброго, опять такую же штуку выкинешь.
Лицо Ленни вдруг стало осмысленным.
- Нас выгнали из Уида! - выпалил он с торжеством.
- Выгнали, как бы не так! - возмутился Джордж. Мы сбежали сами.
Нас разыскивали, но - ищи ветра в поле.
Ленни радостно хихикнул.
- Вот видишь, я не позабыл.
Джордж лег навзничь на песок и закинул руку за голову. Ленни тоже
лег, подражая ему, потом приподнялся, желая убедиться, что все сделал
правильно.
- О господи! От тебя, Ленни, одни сплошные неприятности,- сказал
Джордж.- Я бы горя не знал, ежели б ты не висел у меня на шее. Как бы
мне хорошо жилось. И, может, у меня была бы девчонка.
Мгновение Ленни лежал молча, потом сказал робко:
- Мы будем работать на ранчо, Джордж.
- Ладно. Это ты запомнил. А вот ночевать нынче будем здесь, у меня
на это свои причины.
Быстро смеркалось. Долина утонула в тени, и лишь вершины гор были
освещены солнцем. По заводи скользнула водяная змейка, выставив голову,
словно крошечный перископ. Камыш колыхался, волнуемый течением. Где-то
далеко, близ шоссе, послышался мужской голос и ему откликнулся другой.
Чуть шелохнулись и сразу замерли ветки сикоморов.
- Джордж, а отчего бы нам не пойти на ранчо сейчас, к ужину? На
ранчо ведь дают ужин.
Джордж повернулся на бок.
- Не твоего ума дело. Мне здесь нравится. А работать начнем
завтра. Я видел, как туда везли молотилки. Стало быть, придется ссыпать
зерно в мешки, надрываться. А нынче я хочу лежать здесь и глядеть в
небо. Хочу, и все тут.
Ленни привстал и поглядел на Джорджа.
- Так у нас не будет ужина?
- Нет, будет, ежели ты насобираешь хворосту. У меня есть три банки
фасоли. Разложи костер. Когда соберешь хворост, я дам тебе спичку.
Подогреем фасоль и поужинаем.
- Но я люблю фасоль с кетчупом,- сказал Ленни.
- Нет у нас кетчупа. Собирай хворост. Да пошевеливайся, а то скоро
совсем стемнеет.
Ленни неуклюже встал и исчез в кустах. Джордж лежал, тихонько
посвистывая. В той стороне, куда ушел Ленни, послышался плеск. Джордж
перестал свистеть и прислушался.
- Дурак полоумный,- сказал он тихо и снова засвистал.
Вскоре вернулся Ленни. Он вышел из кустов, неся в руке
одну-единственную ивовую ветку. Джордж сел.
- Ну-ка,- сказал он сурово.- Давай сюда мышь!
Но Ленни довольно убедительно изобразил на лице недоумение.
- Какую мышь, Джордж? У меня нету никакой мыши.
Джордж протянул руку.
- Давай сюда. Меня ведь не проведешь.
Ленни попятился и бросил отчаянный взгляд на кусты, словно думал
убежать. Джордж сказал сурово:
- Дай мне эту мышь, или я тебя сейчас вздую.
- Что тебе дать, Джордж?
- Сам отлично знаешь, черт тебя возьми. Дай мне мышь.
Ленни неохотно полез в карман. Голос у него дрогнул.
- А почему мне нельзя ее оставить? Она ведь ничья. Я ее не украл.
Просто нашел на дороге.
Джордж по-прежнему решительно протянул руку. Медленно, как
собачонка, которая несет хозяину палку, Ленни подошел, потом попятился,
потом подошел снова. Джордж щелкнул пальцами, и Ленни торопливо положил
мышь ему в руку.
- Но я ведь ничего плохого не сделал, Джордж. Я просто ее гладил.
Джордж встал и зашвырнул мышь далеко, в темнеющий кустарник, потом
подошел к реке и тщательно вымыл руки.
- Дурак полоумный. Думаешь, я не вижу, что у тебя ноги мокрые- ты
ж через реку за ней ходил.
Он услышал, что Ленни заскулил, и обернулся.
- Нюни распустил, как маленький? Ох ты, господи! Такой здоровенный
детина - и плачет.- Губы Ленни кривились, глаза были полны слез.- Ну
же, Ленни! - Джордж положил руку ему на плечо.- Я отобрал ее у тебя не
по злобе. Ведь эта мышь давным-давно уже издохла, и потом, ты ее совсем
раздавил, когда гладил. Ну ничего, найдешь другую, живехонькую, так уж
и быть, оставишь ее ненадолго.
Ленни сел на землю и понурил голову.
- Тут больше мышей не найдешь. Помню, одна женщина отдавала мне
мышей, как поймает. Но ее ведь здесь нету.
Джордж усмехнулся.
- Одна женщина? И ты не помнишь даже, кто она такая. А ведь это
была твоя тетка Клара. Она потом перестала тебе их давать. Ты же всегда
их убивал.
Ленни поднял глаза и печально поглядел на Джорджа.
- Они такие малюсенькие,- сказал он виновато.- Я их гладил, а
потом они кусали меня за палец, и чуть только им голову прижмешь, он^
сразу дохнут, потому что они такие малюсенькие. Поскорей бы у нас были
кролики, Джордж. Они не такие малюсенькие.
- К черту кроликов. Тебе нельзя давать живых мышей. Тетка Клара
купила тебе резиновую мышь, но се ты не захотел взять.
- Ее не так приятно гладить,- сказал Ленни.
Багрянец заката слинял с горных вершин, и сумерки сползли в
долину, а меж ив и сикоморов уже царил полумрак. Крупный карп всплыл на
поверхность заводи, глотнул воздуха и снова погрузился в таинственную
темную воду, оставив на ее глади разбегающиеся круги. Листва снова
зашелестела, и с ив в воду слетел белый пух.
- Принесешь ты наконец хворост? - спросил Джордж.- Вон у того
сикомора целая куча сучьев, после разлива остались. Тащи скорей.
Ленни пошел к дереву и принес охапку сухих сучьев и листьев. Он
бросил ее на старое кострище, сходил к дереву еще раз, потом еще. Была
уже почти ночь. Над водой с шумом пролетел лесной голубь. Джордж
подошел к куче и поджег листья. Сучья затрещали и занялись. Джордж
развернул одеяло и вынул три банки фасоли. Он поставил их у самого
костра, но так, чтобы огонь их не касался.
- Этой фасоли хватило бы на четверых,- сказал он.
Ленни смотрел на него, стоя по другую сторону костра. Он сказал
упрямо:
- Я люблю фасоль с кетчупом.
- Но у нас нет кетчупа!- рассердился Джордж. Вечно ты хочешь того,
чего нету. Боже праведный, будь я один, я бы и горя не знал. Работал бы
себе спокойно. Никаких забот, получал бы каждый месяц свои пятьдесят
монет, ехал в город и покупал, чего хотел. А ночь проводил бы с
девчонками. И обедал бы, где хотел, в гостинице или еще где, и
заказывал бы, чего только в голову взбредет. Каждый месяц. Брал бы
целый галлон виски да играл бы в карты или на бильярде.
Ленни присел на корточки и глядел поверх костра на рассерженного
Джорджа. Лицо у него перекосилось от страха.
- А так, что у меня есть?- продолжал Джордж все яростней.- У меня
есть ты[ И через тебя я все время теряю работу. Через тебя я все время
мыкаюсь по стране. И это еще не самое худшее. Ты то и дело попадаешь в
беду. На творишь чего-нибудь, а я тебя вызволяй.
Внимание! Всем, кто меня слышит! Всем, кто есть на Иммете! Сообщество
Галактики предлагает вам вернуться! Внимание! Здесь, в джунглях Южного
материка, на поляне прибрежного массива, в пятнадцати градусах двадцати
минутах восточной долготы и сорока градусах одиннадцати минутах южной
широты, нами сброшены тюки с продовольствием, инструментами и
энергопитанием. Всем, кто меня слышит! Наше пребывание на Иммете
заканчивается! Каждый, кто явится к месту сбора, сообщите о себе по
микрорации! Сидящий в ракетолете радист выключил кассету, и грохот динамика
за бортом стих. Спасательный облет, повторявшийся каждые полгода,
заканчивался: условия Договора запрещали кораблю находиться у поверхности
Имметы более семидесяти двух часов.
- Командир,- радист кашлянул,- еще полчаса, и мы штраф заработаем.
- Хорошо. Передай - идем на Орбитальную. Приготовиться к переходу на
космическую скорость.
- Есть передать - идем на Орбитальную.- Радист нажал вызов.
Тот, кто смотрел бы на корабль снизу, из джунглей, увидел бы, как
ракетолет плавно развернулся и задрал нос. Через секунду из кормовых
двигателей вырвалось пламя, и аппарат, стремительно уменьшаясь, ушел вверх.
Я почувствовал, что просыпаюсь, и, как обычно, еще ничего не соображая,
потянулся к часам. Где же я? Каюта как каюта, пора бы привыкнуть.
Относительный комфорт, если не считаться с чудовищной экономией места.
Искусственный гравитатор работает нормально, ощущение тяжести нормальное. В
голове туман, но я уже понимаю, что нахожусь на Орбитальной Имметы, причем
второй месяц. На циферблате шесть утра. До вылета три часа, значит, успею не
спеша позавтракать, посидеть в кают-компании, и как минимум еще час будет в
моем распоряжении. Поболтаю со стюардессами. Здесь, у Имметы, Орбитальная
довольно большая - восемьсот метров в длину, триста в ширину и двести в
глубину. Принимает до тысячи человек.
Я нажал кнопку, стекло иллюминатора прояснилось. Пора было приступать к
зарядке и идти завтракать. Однако поблаженствовать в кают-компании мне не
пришлось. Я только приступил к кофе, как передо мной вырос рассыльный:
- Простите, космонавт Стин? Через десять минут вы должны быть в Особом
отделе, в секторе 5Х. Вот пропуск.
У Щербакова маленькие глаза, нос уточкой, губы тонкие, сложенные как-то
по-особому. В его лице присутствовало нечто недоброжелательное. Но я помнил
Павла Петровича с детства и знал, что это всего лишь маска, скрывающая
незащищенность души и необычайную доброту. Щербаков давно дружил с моим
отцом, был умницей, эрудитом и начинал когда-то как очень серьезный
нейрофизиолог. Но потом поступил в Академию права, занялся борьбой с
промышленным шпионажем, а после создания Орбитальной Имметы уже три ода
возглавлял Особый отдел. Увидев, что я вошел, Щербаков кивнул:
- А, Влад, добрый день. Садись.
- Добрый день, Павел Петрович.
Я сел. Щербаков хотел что-то сказать, но вместо этого вытащил из кармана
кристалл ксилла. Положил на ладонь, чуть повернул руку. Крошечный голубой
кристаллик, поймав на мгновение луч лампы, вспыхнул и тут же погас, но этого
было достаточно, чтобы над ладонью Щербакова будто вспыхнула молния.
[Image]
- Твой отец прав насчет целебных свойств ксилла. Выдам "страшную" тайну:
последние пять лет меня постоянно мучили боли в лицевом нерве. Ночью просто
спать не мог. Так вот, месяц назад я прикрепил эту кроху пластырем на щеке.
На ночь. - Щербаков положил кристалл в металлическое блюдце на столе.
- Все как рукой сняло, представляешь? Как будто заново родился. И сплю
спокойно. А что будет, если исследования ксилла начнут проводиться всерьез ?
О ксилле и так уже ползут всевозможные слухи. Чего только не говорят. Самое
безобидное, что ксилл якобы приносит счастье, а три его карата полностью
омолаживают организм. Ксилл в девять раз тверже алмаза. А вот откуда это
известно всем, ты можешь мне сказать ?
Будто раздумывая, Щербаков тронул кристаллик. Тот снова вспыхнул яркой
искрой.
- Компания владеет всего одной планетой, но ведь на этой планете живут
люди. Подписав около двадцати лет назад Договор с Компанией, Сообщество
пошло на то чтобы Иммета осталась нетронутой. Думаю, ты понимаешь почему.
Безответственные элементы Компании были готовы применить оружие, лишь бы
завладеть планетой. Они бы и применили его, если бы не наши патрульные
ракетолеты. Иммета пока неприкосновенна как для нас, так и для них. Конечно,
Компания отлично понимает, что главное здесь ксилл. О нем ничего пока не
известно, только общие сведения. Пробных кристалликов у Компании, по моим
сведениям, двадцать два. Их интерес к ксиллу понятен. Если минерал - панацея
от всех болезней, монопольное обладание им позволит извлечь огромную выгоду.
Но скорее всего дело даже не в этом: ксилл может быть не только
лекарством...
- Павел Петрович, вы очень хотите попасть на Иммету? Щербаков нехотя
отвел взгляд.
- Да, хочу. Как и каждый любознательный ученый. И все-таки я доволен, что
Иммета пока чиста.
- Говорят, после закрытия Имметы там все-таки кто-то остался.
- Ничтожная доля, микроскопический процент по отношению к площади
планеты, уж не говорю, ко всему человечеству.
- Вы говорите о людях как о каком-то понятии? На вас это непохоже.
- Говорю, потому что осуждаю их. Никто не принуждал их остаться.
- Но это живые люди. - Влад, есть закон. Всем, кто попал на Иммету во
время "ксилловой лихорадки", когда планета была открыта, было предложено
вернуться в Сообщество сразу же после заключения Договора. И вот, когда уже
был установлен контроль над орбитой, выясняется: около пятидесяти человек
все- таки остались. Они спрятались в пещерах, джунглях, на островах. Каждые
полгода спасательный ракетолет совершает облет планеты, используя все для
поиска людей. В условленных местах сбрасываются продовольствие, инструменты,
запасы энергопитания, свежие видеозаписи! Непрерывно в эфир, листовками, по
громкоговорителю их призывают добровольно вернуться. Мы по-прежнему считаем
их гражданами Сообщества, им предлагается любой пункт на населенных
планетах! И что же? Они не откликаются. Ни разу за все время. За все
двадцать лет!
- Может быть, что-то мешает им это сделать?
- Что? Какая причина может помешать тем, кто хочет добровольно вернуться?
Нет, извини, но мне их не жаль. Они добровольно выбрали свою участь. Если их
сейчас нет в живых, что ж, виноваты сами.
Щербаков стал доставать из ящика стола какие-то документы, фотографии,
папки.
Кивнул:
- Посмотри.
На фото был изображен совсем молодой парень. Судя по позе, он был мертв:
сидел, уронив голову и прижавшись щекой к поверхности стола. Можно было
понять, что мертвец находится в каюте: за столом виден край откидной койки.
У щеки лежит опрокинутая чашка. Рядом на столе темная жидкость, скорей всего
кофе. Я вернул фотографию Щербакову.
- Это Стефан Микич, второй пилот дежурного ракетолета. Обнаружен сегодня
утром в своей каюте. Произведено вскрытие. По первым данным, самоубийство.
Принял таблетку с сильнодействующим ядом. Запил кофе. Влад! Микич был
здоров, молод. Зачем ему было принимать яд?
- Не знаю.
- Вот и я не знаю. Неделю назад Микич был на Иммете в составе экипажа
спасательного ракетолета. После этого отдыхал. Сидел в видеотеке,
развлекался с друзьями. - Щербаков раскрыл стоящую на краю стола коробку с
шахматами.
Я вгляделся в фигурки. Они были обычными.
- Эти шахматы стояли на полке в каюте Микича. В закрытой коробке. Так
вот, наш эксперт пропустил каждую фигурку этих шахмат через микроанализатор.
Ни на одной из них нет вообще никаких микрочастиц! Понимаешь - никаких? Ни
пота, ни кожи, ни пыли. Что это значит?
- Может быть, их обработали спецсоставом?
- Точно. Удалив с поверхности фигурок все, что можно было. Зачем? А
затем, чтобы скрыть, что этими шахматами совсем недавно играли. Если бы ими
не играли недавно, на фигурках успело бы осесть какое-то количество пыли. Но
пыли на них тоже нет. Значит, не далее как сегодня утром кто-то играл с
Микичем
в шахматы у него в каюте и постарался это скрыть. И Щербаков по моему
взгляду понял, что я тороплюсь, и вздохнул.- Ладно, не буду задерживать. Что
у тебя? Патрулирование?
- Да, Павел Петрович, выхожу на патрульном Эда Руцкого,
- Ни пуха ! Эд - командир опытный. Вернешься договорим.
Вылетев на орбиту точно в срок, мы патрулировали около часа без особых
происшествий. Я сидел на месте дублера, Руцкий у основного штурвала. На
втором часу полета у края пульсирующего поля лидара возникла яркая точка. Я
вслушался в дополнительный фон: может быть, смещение? Нет. И на соседний
патруль не похоже; отзыв "свой - чужой" молчит. Значит, только одно - это
корабля Компании. Судя по тому, что он в зоне и приближается без
предупреждения, действия его явно враждебны. Через несколько секунд на
экране рядом с первой появилась вторая точка. Потом третья, четвертая,
пятая. Кажется все. Пять кораблей. Рассыпаются веером - так заходят в атаку.
Помедлив, Руцкий сказал тихо:
- Излучатели правого борта.
- Есть излучатели правого борта, - Я включил корректировку излучателей,
покосился на индикатор. - Готовность "раз"
- Проверить защитный экран.
- Есть проверить, экран включен. Здесь наконец я увидел первый из
окружающих нас кораблей. Он летел пока еще достаточно далеко, на глаз -
параллельно нашему курсу, не отдаляясь и не приближаясь. Антенны сложены,
опознавательных огней нет. Руцкий щелкнул проверочным тумблером: индикатор
ритмично пульсирует, значит, они нас слышат. Дернул подбородком, что
означало "молчи", сказал:
- Внимание на кораблях без опознавательных огней! Я патрульный Сообщества
Галактики "Ипсилон". Повторяю: я - патрульный Сообщества Галактики
"Ипсилон". Вы вошли в закрытую зону, есть ли у вас разрешение?
Эфир молчал. Я увидел возникший среди звезд слабый абрис второго корабля.
Да, это корабли Компании, видно по конструкции. В отличие от первого второй
корабль летел далеко слева. Вот выпустил антенны. Где же остальные... Я
посмотрел на экран: вот они постепенно окружают нас.
Руцкий повторил:
- Корабли без опознавательных огней! Вы вошли в закрытую зону. Есть ли у
вас разрешение? Ответа не было, и я показал на кнопку: предупредительный
выстрел? Руцкий покачал головой, сказал одними губами:
- Рано, Они ничем не проявили враждебности.
Я спросил по дисплею:
"Но все пять кораблей давно нарушили договорное пространство. Они в зоне
притяжения Имметы". Руцкий возразил, также но дисплею: "Вот и хорошо.
Предложим им следовать за ними". Вслух же сказал:
- Внимание, говорит "Ипсилон". Всем кораблям без опознавательных огней,
вы задержаны. Повторяю, всем кораблям без опознавательных огней, вы
задержаны. Прошу немедленно скорректировать орбиты и следовать за мной.
Повторил то же самое на диалекте Компании. Пока Руцкий ждал, я следил сквозь
лобовое стекло за двумя кораблями впереди. Кажется, они и не думают менять
курс. Убедившись, что это так, Руцкий сказал громко:
- Вынужден открыть предупредительный огонь. Носовые излучатели к бою!
- Есть носовые излучатели к бою.
- Я включил корректировку, индикаторы замигали. Руцкий кивнул:
- Огонь. Скорректировав вправо, я нажал педаль парализующего излучения.
Сначала мне показалось, что действия нет, по вскоре счетчик лидара показал:
правый корабль, потеряв управление, медленно отклоняется. Тут же в наушниках
раздалась ругань. Хриплый голос сказал, коверкая слова:
- Эй, на "Ипсилоне"... Я нас правильно называю? Мы - мирные корабли,
ловим метеориты. Почему вы выводите нас из строя?
Руцкий пригнулся к микрофону:
- Вы вынудили нас. Все ваши корабли в запретной зоне.
- В какой запретной зоне?
- В договорной зоне Сообщества и Компании. Это сфера Имметы.
- Откуда мы знали? У нас счетчики барахлят. Дайте нам уйти.
Руцкий кивнул: командуй. Стараясь придать голосу уверенность, я сказал:
- Всем пятерым следовать за мной, вы поняли меня? Всем пятерым -
пристраивайтесь в хвост и за мной.
- Куда?
- На Орбитальную станцию "Иммета - Космос-1". Проверим вашу бортовую
аппаратуру. Если она не в порядке, вас отпустят. Естественно, вы заплатите
штраф.
- Нас все-таки впятеро больше... Вы подумали об этом?
Ну и наглость. На что они рассчитывают? Я хотел было ответить, что мы все
равно их задержим, что бы ни случилось, но Руцкий скосил глаза, указывая на
экран: по нему довольно быстро передвигалась к центру яркая точка. Вокруг
точки изредка вспыхивал сигнал "свой" - рубиновое кольцо.
Пока нарушители молчали, мы с Эдом быстро переговорили по дисплею: "Кто
это может быть?"
- "Не знаю, все патрули далеко".
- "Кто-то из добровольцев?"
- "Да, скорей всего Сайко".
После этой реплики Руцкого я вспомнил, что действительно Сайко сегодня
должен дежурить где-то в этом районе. Иан Сайко, по прозвищу Белоголовый,
прибыл на Орбитальную из Сообщества и работает здесь около года. Один из
лучших патрульных. Немного гусар, любит рассказывать о том, что делал в
жизни раньше до Орбитальной. Ей у лет тридцать. Мастер на все руки, шутками
и подначками умеет держать любую компанию. Единственный из волонтеров
представлен к зачислению в штат и имеет допуск на внутреннюю орбиту.
У левой части горизонта появился большой трехсекционный ракетолет. Да,
это Сайко - я увидел опознавательные огни. Включил патрульную телесвязь. С
экрана улыбнулся Сайко - короткая стрижка, густые светлые брови, прищуренные
глаза стального цвета, приплюснутый нос, ямочка на твердом подбородке.
- Иан, ты как?
- У меня добыча. Ракетолет - нарушитель. В трюме. По-моему, прорывался к
Иммете,- Иан сделал вид, будто каждый день задерживает нарушителя, хотя
открытый прорыв к Иммете был ЧП.
- Ну и ну. Поздравляю.
- А это что?
- Ничего, все в порядке.
- Нет, а все-таки? - Сайко нахмурился. - Они себе что-нибудь позволили?
- Говорят, мол, нас пятеро, а вы одни.
Сайко пригнулся, включая связь:
- Эй, вы, неопознанные! К вам обращаюсь, не молчите! А ну быстро
пристраивайтесь к патрульному кораблю! Кому сказал? Пристраивайтесь!
Парализующий получили, а я садану боевым, с меня взятки гладки. Имели когда
- нибудь дело с добровольцем? Реплика насчет "боевого" возымела действие.
Через несколько минут все пять нарушителей выстроились в ряд и пошли с нами
на Орбитальную.
В каюте Щербакова, кроме меня и Иана, сидел еще заместитель начальника
Особого отдела, толстогубый и круглолицый М'поло. Анализ радиоданных
ракетолета, захваченного Сайко, показал: он шел на связь с кем-то, кто ждал
его на Южном материке Имметы, у побережья. Один из задержанных подтвердил:
они действительно шли на связь с резидентом, который ждет их сейчас на
побережье Южного материка. В лицо резидент их не знает, они его тоже.
По поведению Щербакова я понимал: он уже связался с Центром и, возможно,
получил инструкции. М'поло вздохнул:
- Все сообщенное людьми Компании с захваченных кораблей подтвердилось.
Они вели коммерческий поиск метеоритов, разведаппаратуры на борту нет,
записи в бортовых журналах соответствуют показаниям.
- С промысловиками ясно. - Щербаков, сложив веером три фотографии
пытавшихся прорваться на Иммету, стал их изучать. Один - пожилой, два других
- не старше тридцати. - Двое отмалчиваются, - сказал М'поло.Третий, вот
этот, самый молодой, Уккоко Уиллоу, раскололся. Уговаривать почти не
пришлось, все рассказал сам. Сообщил место встречи, вопрос-отзыв, код.
- Вижу. - сказал Щербаков.- Пароль-отзыв: "Мы здесь случайно".- "Значит,
случай счастливый". Конечно, если не наврал.
- Уиллоу выдал нам код для переговоров по СВЧ. Мы провели пробный сеанс.
Вышли на резидента, запросили, нет ли изменений. Он ответил: изменений нет,
назначил сеанс - перед посадкой.
Щербаков почесал в затылке.
- Код... Да, это уже серьезно. Хотя с поверхности Имметы мог отвечать и
робот.
- Откуда он вдруг там возник, этот робот? - спросил М'поло.
Щербаков вздохнул, сложил документы.
- Тоже верно. Что ж, подведем итоги. Анализ подтверждает: выход
промысловиков был отвлекающим моментом. Именно в это время к Иммете пытался
тайно пройти ракетолет с экипажем из трех человек. На борту корабля
обнаружен груз для передачи резиденту: узконаправленный лазер для скрытой
связи, оружие, а главное - исследовательская аппаратура для работы с
ксиллом. Ракетолет шел скрытно, с погашенными огнями и выключенными
приборами, ведомый автопилотом по точечному радиолучу. Ясно, нарушители
знали расписание орбит. Если бы не Сайко, вовремя обнаруживший их, они
прошли бы к Иммете.
- Один уже прошел,- сказал М'поло.
Щербаков сжал виски кулаками.
- Хорошо, дорогой Фаат, мы к этому еще вернемся. У этого резидента есть
транспортные средства?
- По данным Уиллоу, ему оставили вездеход-амфибию.
- Летных средств нет?
- По данным Уиллоу, нет.
- Иан, я хотел бы еще раз послушать вас.
- Я, наверное, случайно вышел на этот луч,- сказал Сайко.- Направленность
у него была практически точечная, в наушниках только пискнуло, в другое
время я бы и внимания не обратил, но, на счастье, перехватчик был включен. Я
назад, поплавал, поплавал - опять тот же импульс. Иду по нему, вот те на -
чужой корабль. Огни погашены, на требование остановиться - уходит. Я дал
парализующий, смотрю - ракетолет нетиповой, специально оборудован для
прорыва. Ввел радиоблокировку, включил просветку - экипаж из трех человек,
на вопросы не отвечает. Пришлось заводить в грузовой отсек - и на
Орбитальную. По дороге вижу - "Ипсилон" связался с пятью нарушителями.
Остальное вы знаете.
- Вы уверены, что вовремя ввели радиоблокировку? - спросил Щербаков,-
Может быть, они все-таки успели сообщить о задержании?
- Вряд ли. Я все время прощупывал ведущий луч. Задержание на нем никак не
отразилось.
Щербаков смотрел на свои руки, сложенные под столом. М'поло делал вид,
что изучает записи в блокноте. По виду Иана мне показалось, что он только и
ждет, чтобы уйти.
- Что делать с задержанными? - спросил М'поло.
- Оштрафуйте и отпустите. Троих с ракетолета изолируйте как можно
тщательней. За любую утечку информации отвечаете лично передо мной. Ясно?
- Да, Павел Петрович.
- И подготовьте ракетолет.
- Хорошо.- М'поло вышел. Иан тоже встал, чтобы выйти вслед за ним, но
Щербаков поднял руку:
- Иан, вы мне еще нужны. Сайко с недоумением посмотрел на меня. Сел.
- Вот что, Иан. Понимаю, патрулирование было трудным, и сейчас вы
настроились на отдых. Вы имеете на это полное право. Но как насчет того,
чтобы о казаться? От этого самого отдыха?
Сайко замялся:
- Если это нужно.
- Обстоятельства требуют, чтобы через час... - Щербаков посмотрел на
часы. - Нет, через пятьдесят восемь минут мы втроем, вы, я и Влад,
отправились на Иммету. Иан, вы один из лучших патрульных на Орбитальной. Вы
инженер-электроник, имеете математическую подготовку, стреляете на звук,
прекрасно подготовлены физически. А главное, вы, именно вы задержали
пытавшийся прорваться к Иммете ракетолет. С Владом я говорил еще раньше: он
тоже подходит идеально. Короче, вы оба мне нужны. Как? Согласны?
Глава первая ВЗРЫВ
В ту ночь ничто не предвещало трагедии. Как обычно Андрей Малышев,
молодой физик проводил свои эксперименты по преодолению светового барьера.
Он разгонял в синхрофазотроне электрон, круг за кругом увеличивая его
скорость, но хитрая частица, не желала нарушать запрет наложенный
Эйнштейном, уже почти достигнув скорости света, вредный электрон начинал
вдруг излучать фотоны, избавляясь, таким образом, от излишка кинетической
энергии.
"Вот гад! - подумал Андрей, увеличивая напряжение - И закон сохранения
энергии не нарушает, и свою скорость увеличивать, не хочет!"
Увеличение напряжения подаваемого на электромагниты ускорителя так же
ничего не давало, изменялся лишь цвет свечения, из красного он постепенно
переходил в оранжевый, затем в желтый, потом в зеленый и так далее. Вот если
бы можно было скачкообразно увеличить напряжение раз в сто! Тогда, возможно
электрон просто не успел бы так быстро избавиться от излишка энергии и был
бы просто вынужден проскочить световой барьер.
Что бы произошло, если бы электрон преодолел световой барьер, Андрей не
знал. Если верить формулам Эйнштейна получалась мнимая масса, мнимая длинна,
мнимое пространство и мнимое время. Одним словом, какой-то не реальный,
мнимый мир.
Но где взять столько электричества? Если только отключить город и всю
энергию направить на ускоритель! Но тогда все предохранители тут же
расплавятся!
За окном сверкнула молния, и прокатился глухой раскат грома. Андрей
невольно обернулся и посмотрел в окно - скоро должна была начаться гроза.
Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Почти под самым окном
ярким светом горел фонарь, и под этим фонарем загулявшая парочка как-то
яростно, почти неистово целовалась. Короткая юбка девушки задралась, и были
видны белые трусики, но девушка была слишком увлечена, чтобы замечать
подобные пустяки.
От вида этих трусиков у Андрея внутри все как-то тоскливо сжалось. С
девушками ему постоянно не везло. Он не понимал их, этих загадочных существ,
с длинными и стройными ногами, пухлыми зовущими губами, которым было
совершенно наплевать и на эффект красного смещения Доплера, и на сокращения
Лоренца, и даже, страшно подумать, на саму знаменитую сферу Шварцшильда!
Честно говоря, он их просто боялся, и понятия не имел, о чем с ними можно
говорить.
На редких свиданиях он обычно либо молчал, либо глупо краснея и
заикаясь, молол такую чушь, что сам чувствовал себя полным идиотом. Он
пытался успокоить себя рассуждениями о том, что сейчас у него нет времени
заниматься такой ерундой как девушки, но потом, когда он, наконец, сделает
свое великое открытие, и получит Нобелевскую премию, все первые красавицы
мира выстроятся перед ним в длиннющую очередь, и ему останется только
сделать свой выбор.
Вдруг девушка повернула голову, и Андрей сразу узнал ее. Это была
студентка из седьмой группы - наглая рыжая девица по имени Лера. Как-то раз
ему пришлось вести лабораторные занятия в их группе, и он ее запомнил. Она
совершенно ничего не понимала в физике, а когда Андрей попросил ее показать
на графике импеданс, она в ответ только глупо хихикнула, и посмотрела на
него так, словно у него расстегнута ширинка. От этого взгляда он
почувствовал, как у него холодеет низ живота, а по спине вдоль хребта вдруг
побежали мелкие противные мурашки.
...Прошло еще два часа, эксперимент продолжался, Андрею удалось добиться от
электрона голубого свечения, на больше просто не хватало энергии, а гроза
между тем уже во всю бушевала за окном. И тут вдруг во время очередной
вспышки молнии Андрею показалось, что весь мир словно ледяная глыба
раскололся на маленькие сверкающие кусочки: яркий голубой свет хлынул на
него из ускорительного зала и мощная взрывная волна отбросила физика к
стене.
"Наверное, молния попала в ускоритель, и он ворвался!" - успел подумать
он и потерял сознание.
x x x
Дверца клетки распахнулась, и волосатая обезьяна поставила на пол миску
с едой. Еда состояла из пучка какой-то зеленой травы, пары бананов и
подозрительного вида беловатой кашицы, похожей на рисовую кашу, впрочем,
запах от нее шел вполне съедобный. Андрей начал с бананов, как с
единственного знакомого продукта, но так как он не ел уже почти целые сутки,
два здоровенных плода лишь разожгли его аппетит. Тогда он оторвал один
стебелек от пучка и попробовал пожевать траву, растение было очень сочное, и
сладкое. "Похоже на сахарный тростник!" - невольно подумал он, хотя
пробовать сахарный тростник раньше ему не доводилось. То, что он мысленно
обозвал "кашей", понравилось гораздо меньше, по вкусу она напомнила ему
перловку, которой Андрея досыта накормили в армии, и которую там называли
"шрапнелью". Но, тем не менее, он съел и ее, и даже выскреб миску оставшейся
травой.
Нельзя сказать, чтобы он наелся, но чувство голода притупилось, и даже
в голове, все еще болевшей после взрыва несколько прояснилось. Он еще раз
внимательно осмотрелся по сторонам, надеясь понять, что же произошло, и куда
он попал. Он сидел в бамбуковой клетке, на вид довольно прочной, палки, из
которых она была сделана, соединялись лианами, или какими-то другими
волокнистыми растениями. Клетка была подвешена к своду пещеры, довольно
высокому, не мене десяти метров, но сейчас, на время кормежки ее спустили на
землю. Рядом стояла клетка с профессором Поспеловым, заведующим кафедрой
молекулярной физики, а чуть подальше еще одна, с рыжей Лерой. Девушка спала,
свернувшись калачиком на полу клетки, ее короткая, рваная юбка задралась, и
в пещерном полумраке призывно белели трусики.
Та же самая волосатая обезьяна (а может, и другая, для Андрея все они
были на одно лицо) открыла клетку профессора и поставила туда миску с едой.
Профессор взял пучок травы и с подозрением принюхался.
- Приятного аппетита, профессор! - сказал Андрей.
- Спасибо, молодой человек! - ответил профессор и посмотрел на Малышева
своими близорукими глазами. Лишившись очков, лицо его потеряло былую
солидность и представительность, и выражало теперь лишь растерянность и
беззащитность.
- Ешьте, не бойтесь, я уже испытал на себе, это вполне съедобно.
Кстати, профессор, вы не в курсе, что происходит, и как мы вообще здесь
оказались?
- Понятия не имею, - ответил профессор, - Я сидел в деканате, проверял
курсовые работы, и вдруг вспышка, взрыв! Очнулся в этом подвале.
- Это не подвал, - поправил Андрей, - Это скорее пещера, и потом эти
странные обезьяны! Как, по-вашему, профессор, обезьяны могут обладать
интеллектом?
- Я не знаю, я не специалист по приматам, но глядя на эти клетки,
канаты, блоки... И потом, если принять во внимание теорию Дарвина о том, что
мы все произошли от обезьяны...
- Ну не знаю как вы, профессор, - вмешалась в разговор проснувшаяся тем
временем рыжая девица, - Может быть вы и произошли от обезьяны, вам виднее.
Но что касается меня, то не надо грязи!
Девушка встала и высоко задрала свою и без того короткую юбку.
- Посмотрите хотя бы на мои ноги!
Мужчины последовали ее призыву, причем сделали это, не без
удовольствия.
- У какой обезьяны вы найдЈте такие стройные хорошенькие ножки? Я уже
не говорю про грудь! - и она начала расстегивать кофточку.
- Подождите, девушка, - остановил ее профессор, - Мы вам и так верим, у
вас прекрасная грудь!
- Да, конечно, очень красивая грудь, - поддержал профессора Андрей.
- Меня, между прочим, Лерой зовут, - сказала девушка, с сожалением
застегивая кофточку.
- Кстати, Лера, может хоть вы, помните, как вы здесь оказались? -
спросил Андрей.
- Нет, я не помню, - ответила девушка, - Я сидела в аудитории, одна, и
вдруг этот страшный взрыв!
- Интересно узнать, а что вы делали одна, в аудитории, в столь поздний
час? - спросил профессор.
- Я не могу вам ответить, это личное.
- Поймите Лера, никто не собирается выведывать у вас ваши интимные
секреты. Мы просто хотим разобраться, что произошло, и где мы находимся!
- Хорошо, я вам скажу! Все очень просто, за мной погнался какой-то
маньяк, я сбежала от него, и спряталась в пустой аудитории, вот и все!
- Кстати, Андрей, а вы что делали ночью в институте? спросил профессор.
Но ответить Андрей не успел, вернулась обезьяна с новой порцией еды. На
этот раз она пришла кормить Леру. Девушка взяла банан и начала его чистить,
и в этот момент обезьяна просунула свою волосатую лапу сквозь прутья решетки
и похлопала девушку по попке. Причем животное сделало это нагло и как-то
совсем по-человечески.
- Убери свои грязные лапы, поганая обезьяна! - крикнула Лера и
оттолкнула похотливую лапу.
Зверюга оскалила свои желтые крупные зубы и издала какой-то гортанный
клокочущий звук, похожий на смех.
- Еще смеется, придурок бесстыжий! - сказала Лера, поправляя юбку.
- Лера, а почему вы решили, что это он? - спросил Андрей.
- Почему? - удивилась девушка, - А вы посмотрите, что у него между ног
болтается! Да я такого шланга за всю жизнь ни разу не видела! Хоть бы трусы
надел, морда наглая!
Андрей присмотрелся к примату и понял что девушка права.
- А, по-моему, вы ему понравились, - сказал профессор.
- Кому? Этому волосатому уроду? - спросила Лера и презрительно
фыркнула.
- Конечно, он не Ален Делон и не Леонардо Ди Каприо, - согласился
профессор, - Но если бы вы были с ним немного полюбезнее, возможно, он помог
бы нам отсюда выбраться.
- Вы что, хотите, чтобы я прямо здесь, в клетке, с этой обезьяной!? -
возмутилась девушка, - От кого от кого, но от вас, профессор, я такого не
ожидала.
- Да вы меня совершенно не правильно поняли, речь не идет, о каких бы
то ни было интимных вещах. Вам нужно лишь слегка пококетничать с ним,
пофлиртовать. Ну, пожалуйста, ради всех нас, постарайтесь! Вы такая милая
девушка!
- Ага, теперь "милая девушка", а когда вы мне на экзамене пару влепили
за ускорители, небось, не милая была!
- Лерочка, дорогая, я тожественно обещаю, что как только мы вернемся в
институт, я исправлю ваш "неуд." на положительную оценку! - сказал
профессор, и после небольшой паузы добавил, - Если только мы когда-нибудь
выберемся отсюда.
- Хорошо, я попробую, - согласилась Лера, - Только мне ни разу в жизни
не приходилось соблазнять обезьян. Я понятия не имею, как это делается.
- Для такой красавицы как вы это будет не сложно - радостно заверил
профессор, - вспомните хотя бы фильм про Кинг-Конга..."
Звонил телефон. Комаров с трудом оторвался от клавиатуры, словно
вынырнул на поверхность, и принялся оглядываться в поисках трубки своего
радиотелефона. Как всегда трубка оказалась в самом неожиданном месте: в
прихожей на полке для обуви. Он нажал кнопку коммутации и сказал "Алло!"
- Привет старик! - заорала трубка, - Ну как твоя эпопея? Продвигается?
Много навоял?
Звонил издатель Комарова, наглый и самодовольный тип, которого сам
Комаров терпеть не мог. Человек, который по его собственному признанию за
всю свою жизнь прочитал от начала до конца всего одну книгу, "Робинзона
Крузо", и то в четырнадцать лет, теперь, по непонятной прихоти судьбы
руководил довольно крупным издательским бизнесом. И хотя он совершенно
ничего не понимал в литературе, дело его процветало: книги, которые он
издавал, раскупались, словно куриные окорочка. Сам он называл себя "Вован",
но Комаров был не состоянии выдавить из себя этого словесного ублюдка, и
потому всячески старался избегать прямого обращения.
- Я как раз сейчас сижу за компьютером, - начал Комаров, - Там у меня
молодой физик в ходе эксперимента по преодолению светового барьера
искривляет пространство и попадает в другой мир. Вначале он не понимает, что
попал в другой мир, но потом он встречается с девушкой...
- Слушай, старик, - перебил Комарова Вован, - Ну кому сейчас нужны эти
эксперименты, другие миры, какие-то драные физики? Значит так: молодой, но
очень способный киллер, в ходе выполнения задания, попадает в другую
мафиозную группировку, вначале он не понимает, куда он попал, но девушка,
которую он встречает там, раскрывает ему глаза. Дальше по обстановке, и
побольше насилия, крови, секса, ну ты сам понимаешь. Короче, встречаемся
вечером в семь, в "Какаду", прихватишь с собой первые тридцать страниц.
Бывай! - и в трубке запищали короткие гудки.
- Какого черта! - выругался Комаров и зашвырнул ни в чем не повинное
электронное устройство под диван.
Из-под дивана вылез недовольный Чубайс, и укоризненно посмотрев на
Комарова зелеными глазами, беззвучно разинул, и снова закрыл рот. Затем,
нервно подергивая хвостом, проследовал на кухню, к своей тарелке. Ничего-то
на этой тарелке не было, кроме сохлых рыбьих костей.
- Жрать хочешь... - сказал Комаров с неудовольствием.
Чубайс сейчас же откликнулся в том смысле, что да, неплохо бы, наконец.
- Утром же тебе давали, - сказал Комаров, опускаясь на корточки перед
холодильником. - Или нет, не давали... Это я тебе вчера утром давал...
Чубайс мурлыкал и терся усами о голое колено. Комаров взял коробку с
вискасом и потряс ее - на дне еще что-то гремело. Он высыпал остатки в
Чубайсову кормушку и вернулся в комнату.
Только неделю назад Вован требовал от него фантастический роман, а
теперь ему подавай крутой детектив! И потом, как он может к вечеру написать
тридцать страниц? Он что, пишущий автомат?
Комаров работал с Вованом уже несколько месяцев, и пока ничего у него
не опубликовал. Если говорить честно, то он вообще еще пока ничего не
опубликовал, если не считать, небольшого рассказа в одном провинциальном
малотиражном журнале. Когда он принес Вовану свой первый роман, издатель
сказал что все это очень здорово, очень интересно и совершенно никому не
нужно, а нужно нечто другое. И он объяснил Комарову, что именно нужно.
Вдохновленный автор бросился домой и начал строчить новую эпопею, но
когда произведение было почти готово, выяснилось что теперь нужно нечто
третье. Потом понадобилось кое-что совсем новое, и так далее. У Комарова
создалось ощущение, что он все время не успевает, причем на самую малость,
может быть на один день, а может быть всего на несколько часов. И еще ему
казалось, что так будет всегда, но, к сожалению, у него не было выбора:
Вован был единственным издателем, который вообще соглашался с ним работать,
остальные просто отмахивались от начинающего автора как от надоедливой мухи.
Он снова сел за компьютер, нажал клавишу F8 и стер весь файл про
молодого физика. Ему было жалко расставаться со своим героем, он уже успел
привязаться к нему. "А что если взять его в новую книгу? - подумал Комаров,
но тут же сам остановил себя, - Сделать симпатичного ученого кровавым
убийцей? Ну, нет, лучше пусть это будет Вован!" - и он яростно застучал по
клавиатуре.
"...Вован сидел в роскошном шестисотом мерседесе с затемненными
стеклами и спокойно наблюдал за своей жертвой..."
несовместимость двух подходов к миру
От составителя
Не часто бывает, что составители и редакторы предпосылают издаваемым ими книгам предисловия личного характера. Но в данном случае я решил сделать это, поскольку эта книга для меня связана с личными и очень важными моментами моей биографии. С другой стороны, может быть, моя история в этом плане не столь уж "личная"...
Я вырос в Москве в семидесятые годы в эпоху философских и религиозных исканий, подготовившую перемены конца восьмидесятых. Моя семья была обыкновенной московской еврейской семьей, нерелигиозной и ассимилированной, как и большинство еврейских семей в этом месте и в это время. Как большинство окружавшего меня диссидентски настроенного общества, я интересовался религией - то есть разными религиями в одинаковой степени, и христианством не меньше, чем иудаизмом. Одно время я регулярно посещал "иудео-христианский" кружок (нелегальный, естественно). Преподавали там евреи-христиане, люди весьма начитанные и образованные; во всяком случае, они знали гораздо больше, чем я в то время. Они находили преемственную связь между иудаизмом и христианством и доказывали необходимость перехода от первого ко второму, или даже синтеза еврейства и христианства. Они приводили доводы из еврейских источников, которые, казалось бы, подтверждали истинность их идей, - и у меня не было достаточно знаний, чтобы аргументированно возражать им. И все-таки через некоторое время я почувствовал, что ни в коем случае не могу принять их подход. То, что остановило меня, было вначале не логическим доводом и не историческим фактом, а чем-то совсем иным. Я почему-то начал думать о моих дедушках и бабушках, о своих еврейских предках, живших сто, двести, тысячу, две тысячи лет назад. Я почти ничего не знал о них, но они представлялись мне очень достойными людьми, - они были евреями и остались ими, несмотря на преследования и погромы, несмотря на то, что принятие христианства могло очень сильно облегчить им жизнь и решить для них очень многие мелкие и крупные проблемы, и не только материальные - этот шаг мог приобщить их к культуре господствующего большинства, сделать их "своими" в обществе. И все же они не пошли на это. Что им помешало? Что мешало им сделать этот шаг на протяжении двухтысячелетней истории христианства? Я, к счастью, не был настолько высокомерен, чтобы считать моих прабабушек и прадедушек, а также и более отдаленных предков, людьми примитивными и духовно глухими - более примитивными и глухими, чем я, со своим советским "средневерхним" образованием, цену которому все мы хорошо знаем. Я думал также о том, что на протяжении двух тысячелетий мои предки нередко готовы были пожертвовать своей жизнью, но не отступиться от еврейской Торы. И поскольку они этого не сделали, я посчитал, что не имею морального права отказаться от их наследия - пока не пойму, почему они так поступали и чем так дорожили. А для этого, как я понял, нужно было много, очень много учиться. Но это было необходимо, чтобы быть честным по отношению к ним и к самому себе - ради цельности собственной личности. И тогда я начал учить иврит, ходить на занятия (тоже, конечно, подпольные) по иудаизму, разговаривать с приезжавшими из Израиля раввинами. Прошло несколько лет, прежде чем я смог твердо определить себя как религиозного еврея. И лишь тогда, когда я нашел свое место в иудаизме, я смог дать рациональное объяснение того, почему я отверг иудео-христианство.
Я был знаком с некоторыми евреями, которые приняли христианство; я знал, что они - люди порядочные и серьезные. И все-таки я думаю, что интерес к христианству привел их к крещению только по той достаточно внешней причине, что им, при известном духовном голоде, просто-напросто не хватило знаний об их собственном народе, о его истории, культуре и философии, и потому они толком не знали, от чего отказываются и на что решаются. Они потеряли духовную связь со своим народом, а одной только "родовой", кровной связи, конечно, было недостаточно, чтобы удовлетворить этот духовный голод. Я надеюсь, что эта книга, - объясняя, почему евреи отвергли христианство, - в какой-то мере поможет читателю понять еврейский подход к миру, понять своих не отказавшихся от еврейства предков и, таким образом, будет способствовать связи разных поколений нашего народа.
* БОГИ. ДРЕВНИЕ ИТАЛИЙСКИЕ БОЖЕСТВА *
Юпитер
Могущественный властитель неба, олицетворение солнечного света, грозы,
бури, в гневе метавший молнии, поражая ими непокорных его божественной
воле, - таков был верховный владыка богов Юпитер. Его обитель находилась
на высоких горах, оттуда он обнимал взглядом весь мир, от него зависела
судьба отдельных людей и народов.
Свою волю Юпитер выражал раскатами грома, блеском молнии, полетом птиц
(особенно появлением орла, ему посвященного); иногда он посылал вещие сны,
в которых открывал грядущее. Жрецы грозного бога - понтифики совершали
особо торжественные церемонии в тех местах, куда ударяла молния. Этот
участок огораживался, чтобы никто не мог по нему пройти и, таким образом,
осквернить священное место. Земля бережно собиралась и закапывалась вместе
с куском кремня - символом молнии. Жрец воздвигал на этом месте жертвенник
и приносил в жертву двухгодовалую овцу. Юпитеру - могущественному
защитнику, дарующему победу и богатую военную добычу, на Капитолийском
холме в Риме был воздвигнут грандиозный храм, куда полководцы, возвращаясь
из победоносных походов, приносили доспехи побежденных вождей и самые
ценные сокровища, отнятые у врагов. Юпитер одновременно покровительствовал
людям и освящал их взаимоотношения. Он жестоко карал клятвопреступников и
нарушителей обычаев гостеприимства. В честь этого высочайшего бога всего
древнего Лациума несколько раз в году проводились общие празднества - при
начале посева и окончании жатвы, при сборе винограда. В Риме устраивались
ежегодно Капитолийские и Большие игры с конными состязаниями и
соревнованиями атлетов. Величайшему и прозорливому Юпитеру, управляющему
судьбами мира и людей, были посвящены самые важные дни года - иды[*]
каждого месяца. Имя Юпитера упоминалось при всяком значительном деле -
государственном или частном. Его именем клялись, и клятва считалась
нерушимой, ибо скорый на расправу и раздражительный бог неумолимо карал
нечестивца. Поскольку основные черты италийского Юпитера были очень сходны
с образом верховного божества греков Зевса, то с усилением влияния
греческой культуры в римскую религию влились элементы греческой мифологии.
И многие сказания, связанные с Зевсом, были перенесены на Юпитера. Его
отцом стали называть Сатурна, бога посевов, который первый дал людям пищу
и правил ими во времена золотого века, подобно греческому Кроносу. Таким
образом, и жена Сатурна, богиня богатой жатвы Опс, стала считаться матерью
Юпитера, а поскольку при обращении к богине предписывалось касаться земли,
то ее образ, естественно, слился с образом богини Реи, супруги Кроноса.
[* Дни, приходящиеся на середину месяца (13 - 15-е числа).]
Особенно яркими были празднества в честь Сатурна и его супруги -
сатурналии, начинавшиеся 17 декабря после окончания жатвы и продолжавшиеся
семь дней. Во время этих празднеств люди стремились воскресить память о
золотом веке царствования Сатурна, когда, по словам римского поэта Овидия,
"вечно стояла весна" и "урожай без распашки Земля приносила", "сладкий
вкушали покой безопасно живущие люди"[*]. И действительно в дни сатурналий
люди проводили время в беззаботном веселье, играх, плясках, пирах. Они
делали своим близким подарки и даже рабов, освободив от работ, сажали с
собой за стол и угощали, считая, что отдают этим дань существовавшему
некогда равенству между людьми.
[* Публий Овидий Назон. Метаморфозы (Превращения).]
Янус
Янус был прежде Юпитера божеством неба и солнечного света, открывавшим
небесные врата и выпускавшим солнце на небосвод, а на ночь запиравшим эти
врата. Затем он уступил свое место владыке неба Юпитеру, а сам занял не
менее почетное - владыки всех начал и начинаний во времени. Под его
покровительством находились все входы и выходы, будь то двери частного
дома, храма богов или ворота городских стен. Именем Януса, призываемого
жрецами, начинался каждый день; первый месяц года и первый день года также
назывались его именем[*] и праздновались в его честь. Богу Янусу
приносились жертвы в виде медовых пирогов, вина, плодов. Люди желали друг
другу счастья, дарили сладости как символ того, чтобы весь наступивший год
проходил под знаком счастливого (и сладкого) удовлетворения всех желаний.
Ссоры и раздоры с криком и шумом были запрещены законом, чтобы не омрачить
ими доброжелательное отношение Януса, который, разгневавшись, мог
ниспослать дурной год для всех. В этот знаменательный день жрецы приносили
Янусу в жертву белого быка в присутствии всех должностных лиц и возносили
молитвы о благополучии римского государства. Храм Януса представлял собой
две большие арки, соединенные поперечными стенами, с двумя воротами,
находившимися друг против друга. Внутри стояла статуя бога, у которого
было два лица, обращенных в противоположные стороны (одно - в прошлое,
другое - в будущее). В руке у Януса был ключ, которым он отпирал и запирал
небесные врата. Поскольку Янус был богом времени, ведущим счет дням,
месяцам и годам, то на его правой руке (на пальцах) было начертано число
300 (латинские цифры = CCC), а на левой - 65 (латинские цифры - LXV), что
означало число дней в году. Особую роль храм Януса играл в военных делах
Древнего Рима[**]. Когда принималось решение объявить войну какому-либо
государству, главное в государстве лицо, будь то царь или консул, отпирал
ключом двойные двери храма и перед ликами Януса под арками проходили
вооруженные воины, отправлявшиеся в поход, а также юноши, впервые
взявшиеся за оружие. В продолжение всей войны ворота храма стояли
открытыми. Когда же заключался мир, то вооруженные войска вновь проходили
перед статуей бога, возвращаясь из победоносного похода, и тяжелые двойные
дубовые двери храма, украшенные золотом и слоновой костью, вновь
запирались на ключ.
[* Януарис - латинское название, от которого произошло название одного
из зимних месяцев "январь".]
[** Первый храм богу Янусу был воздвигнут по преданию царем Нумой
Помнилием (см. с. 537). На удивление современникам и потомкам врата его
были закрыты на протяжении 43 лет.]
Бог Янус, кроме того, считался покровителем дорог и путников. Его
почитали и италийские мореходы, верившие, что именно он научил людей
строить первые корабли. Существовало также поверье, что Янус царствовал на
земле еще до Сатурна и всем навыкам обработки земли, знаниям ремесел и
исчислению времени люди обязаны этому благожелательному и справедливому
божеству. Женой Януса была нимфа вод Ютурна, покровительница источников, а
сын их Фоне почитался как бог фонтанов и бьющих из-под земли родников. В
честь Фонса в октябре устраивались празднества - фонтиналии. Колодцы
окружали гирляндами цветов, а в источники бросали венки. Потому и Янусу,
отцу Фонса, приписывали создание всех рек и ручьев.
Марс
Яростный и неукротимый бог войны Марс почитался как отец великого и
воинственного римского народа, чья слава началась с основателя города Рима
- Ромула (Ромул со своим братом-близнецом Ремом, согласно преданию, были
сыновьями Марса). Благодаря покровительству могучего бога войны римляне
одерживали победы над соседними племенами, а затем и другими народами. У
Марса были два прозвища - Марс Шествующий в бой (Градивус) и Марс
Копьеносный (Квиринус). После смерти Ромула и его обожествления появился
бог Квирин, в которого обратился Ромул, став таким образом двойником
Марса.
Троице богов - покровителей воинской доблести и охранителей римского
государства - Юпитеру, Марсу и Квирину посвящались специальные
жертвоприношения, к ним взывали о победе в сражениях. Именем Марса был
назван третий месяц года (март), и в первые его числа проводились конные
состязания, поскольку кони - верная опора воина в бою, были посвящены богу
Марсу. Первого марта в честь воинственного бога происходило шествие его
жрецов - салиев, которые со священными плясками и песнопениями двигались,
ударяя копьями в щиты, один из которых, согласно преданию, упал прямо с
неба при царе Нуме Помпилии Слова этих гимнов, распеваемых салиями, были
непонятны уже самим жрецам, что, конечно, указывало на магический смысл
этого обряда, уходившего, по-видимому, в глубокую древность. В этот день
мужчины дарили своим женам подарки, а женщины - рабыням. У бога войны были
и другие, более мирные обязанности; он воплощал производительные силы
природы, мужскую мощь и почитался как бог весны. Кроме того, он считался
охранителем полей и стад от вредителей и волков. Поэтому Марсу приносили
жертвы земледельцы и пастухи, а посвящены ему были дятел и волк. Но,
конечно, преобладала его военная мощь, и, когда полководец отправлялся в
поход, он шел в храм Марса и, потрясая священным щитом и копьем бога,
обращался к нему, призывая: "Бодрствуй, Марс!" , Неизменными спутниками
Марса в бою были - его супруга Нериена (сила), Паллор (бледность) и Па-вор
(ужас). Дочерью или сестрой Марса была богиня войны Беллона (от латинского
слова беллум - война). У задней стены ее храма, где римские правители
принимали чужеземных послов или возвращавшихся из похода полководцев,
находилась колонна, возле которой жрец - фециал свершал церемонию
объявления войны. Поскольку римский Марс и греческий Арес были очень
схожими, то многое из того, что рассказывалось в греческих мифах об Аресе,
было перенесено на Марса.
Юнона
Божественная супруга Юпитера царица неба Юнона, так же как и он,
дарующая людям благоприятную погоду, грозы, дожди и урожаи, ниспосылающая
успех и победы, почиталась, кроме того, и в качестве покровительницы
женщин, в особенности замужних. Юнона была хранительницей брачных союзов,
помощницей при родах. Ее чтили и как великую богиню плодородия. Культом
Юпитера ведал жрец - фламин, а культом Юноны - жена фламина (фламиника).
Замужние женщины ежегодно праздновали первого марта в честь Юноны так
называемые матроналии. С венками в руках они шествовали к храму Юноны на
Эсквилинском холме и вместе с молениями о счастье в семейной жизни
приносили в жертву богине цветы. При этом в празднестве принимали участие
и рабыни. Большим авторитетом пользовалась Юнона как подательница разумных
советов. К ней обращались в трудные минуты не только простые люди, но и
государственные деятели. На Капитолийском холме был воздвигнут храм Юноны
Монеты (убеждающей). Там же находился монетный двор римского
государства[*], которому она, согласно легенде, оказывала покровительство.
Птицами, посвященными Юноне, были павлин и гуси. С этими гусями связана
известная легенда о спасении Рима при нашествии галлов. Когда в V веке до
н.э. Рим был захвачен неожиданно напавшими на него галльскими полчищами,
оставшиеся в живых римские воины укрепились на Капитолийском холме и
жестоко голодали, ожидая помощи от союзных войск. Чтобы сообщить
осажденным о близкой помощи, нужно было пробраться через лагерь галлов и
одолеть отвесные стены Капитолийской крепости. Этот подвиг удался римскому
юноше Коминию, с большим риском и смелостью осуществившему недоступный
подъем. Галлы заметили место, где Коминию удалось подняться, и их вождь
Бренн объявил, что тем воинам, которые сумеют захватить неприступную
крепость, он обещает великую награду. И вот под покровом ночной темноты
галлы, перебираясь с одних горизонтально повернутых щитов стоящих внизу
воинов на другие, достигли по этой своеобразной пирамиде вершины холма и
перебили сонных часовых. Но когда они стали продвигаться дальше, чтобы
неожиданным броском захватить крепость, голодные гуси, посвященные Юноне,
находившиеся при ее храме, начали громко гоготать и разбудили римских
воинов. Те сразу же кинулись на поднимающихся галлов и сбросили их со
скалы. Падая, галлы разрушили ряды пирамиды.
[* От этого прозвища Юноны пошло и общее название денег - " монета".]
Первый из римлян, бросившийся на неожиданно появившихся галлов, Марк
Манлий, получил от каждого из воинов однодневную порцию хлеба и вина.
Минерва
Богиней, покровительствовавшей городам и мирным занятиям их жителей,
была дочь Юпитера Минерва. Ее особым расположением пользовались
ремесленники, художники и скульпторы, поэты и музыканты, врачи, учителя и
искусные рукодельницы. Празднества в честь прекрасной и мудрой богини
проводились во второй половине марта, назывались квинкватрии и
продолжались пять дней. Учащиеся в первый день квинкватрии освобождались
от занятий и приносили своим учителям плату за ученье. На этот день
прерывались военные действия, если они имели место, и происходило общее
бескровное жертвоприношение лепешками, медом и маслом. Затем устраивались
гладиаторские игры, а в последний день приносились жертвы Минерве, в
специальном помещении сапожников и происходило торжественное освящение
труб, состоявших под особым покровительством богини, поскольку сословие
трубачей играло большую роль в городской жизни, участвуя в торжественных
церемониях, похоронах и различных обрядах. Флейтисты же считали своими
главными праздниками малые квинкватрии в честь Минервы, праздновавшиеся с
13 июня и продолжавшиеся в течение трех дней. Минерва входила в
божественную троицу, куда, кроме нее, включали Юпитера и Юнону[*]. В их
честь был воздвигнут великолепный храм на Капитолийском холме, начатый
постройкой еще при царе Тарквинии Гордом. Этот храм, воздвигнутый на
высоком постаменте, имел три святилища - Юпитера, Юноны и Минервы. В храме
находилась статуя Юпитера, изваянная знаменитым этрусским скульптором
Вулкой из обожженной глины и покрытая киноварью[**]. Верховный бог был
изображен сидящим на троне, в венце со скипетром и молнией в руках. Храм
сгорел, подожженный злоумышленником. После его восстановления на
центральном тимпане было помещено рельефное изображение Рима,
расположившегося на щитах, а перед ним - волчицы, вскармливающей Ромула и
Рема. На двускатной крыше, покрытой позолоченной медью, в центре была
помещена квадрига[*] с Юпитером, вооруженным молниями и скипетром, слева
от него - статуя Минервы, а справа - Юноны. На краях кровли - два сидящих
орла. Между четырьмя средними колоннами висело три диска на цепях (всего
по фасаду было шесть колонн).
[* По-видимому, это было прямое заимствование у этрусков их
божественной троицы: Тини (Юпитер), Уни (Юноны) и Менрвы (Минервы).]
[** Отсюда древний обычай покрывать лицо полководца-триумфатора красной
краской, ибо он одеждой, регалиями и лицом уподоблялся Юпитеру.]
[*** Колесница, запряженная четверкой лошадей.]
Возле Капитолийского холма находилось святилище бога Термина,
покровителя межи, пограничных камней между земельными участками и границ
города и государства. Священные церемонии по установлению границ и межевых
камней были введены царем Нумой Помпилием. В яме, вырытой для межевого
камня, разводили огонь; над ним закалывали жертвенное животное так, чтобы
его кровь, стекая в яму, не тушила огня. Туда же лили мед, благовония и
вино, бросали плоды и, наконец, ставили камень, украшенный венком. В день
праздника Терминалий владельцы смежных полей собирались у своих межевых
камней, украшая их цветами, и приносили в жертву богу Термину лепешку, мед
и вино. Затем начинался веселый и дружный пир. Самым главным воплощением
бога Термина был священный камень, находившийся у Капитолийского храма.
Диана
Богиней - покровительницей животных, цветущих полей, зеленых рощ и
лесов, где она иногда охотилась, была Диана. Ее особенно почитали сельские
жители, которым она облегчала тяжелые труды и помогала при врачевании
болезней людей и животных.
Царь Сервий Туллий воздвиг первый храм Дианы на Авентинском холме в
Риме, и поскольку этот холм был заселен людьми среднего достатка или
просто бедняками, то она стала покровительницей низших классов (плебеев и
рабов). Одновременно ее почитали как богиню Луны и подательницу света и
жизни. Возле храма Дианы в Ариции, неподалеку от Рима, били целебные
ключи, и жрецы богини успешно лечили многие болезни. Была даже устроена
специальная лечебница, куда стекались в поисках исцеления поклонники
Дианы, верившие в ее врачевательную силу. Те, кто получал помощь от
богини, приносили ей, кроме обычных даров, еще и изображения исцеленных ею
частиц тела, сделанные из глины. Само святилище Дианы Арицийской
находилось неподалеку от прекрасного озера[*], окруженного лесистыми
горами. Здесь же, за храмом, зеленела роща у источника нимфы Эгерии. В
этой роще мог укрыться любой беглый раб или преступник, но для того, чтобы
получить убежище, он должен был стать жрецом богини, сорвав ветвь со
священного дерева. При этом он был обязан вступить в бой со жрецом,
который охранял священную рощу, и убить его, чтобы занять освободившееся
место. Этот кровавый обряд, несомненно, сохранял черты первобытного культа
Дианы Неморензис, требовавшей когда-то человеческих жертв. Он очень
сближал культ римской Дианы с культом греческой Артемиды в Тавриде.
[* Современное озеро Неми.]
Венера
Венера была покровительницей цветущих садов, богиней весны, плодородия,
произрастания и расцвета всех плодоносящих сил природы. Ее почитали как
божество женщины и как благодетельницу счастливой супружеской любви в
календы (первые числа) апреля месяца, посвященного Венере. В честь
прекрасной богини совершали торжественные жертвоприношения, возносили ей
молитвы о продлении молодости, красоты и о достижении супружеского
счастья. Согласно преданию, Венера (Афродита) была матерью троянского
героя Энея, приплывшего из-под Трои в Италию, чьи потомки основали Рим.
Поэтому римляне чтили Венеру, как прародительницу римского народа. Ее
святилищ и алтарей было в Риме великое множество, но самый роскошный храм
Венере Прародительнице был построен в I в. до н. э. Юлием Цезарем[*]. Ведь
род Юлиев вел свое начало от сына Энея, Аскания-Юла, который являлся
внуком самой богини Венеры. Символами богини были голубь и заяц (как знак
плодовитости), из растений ей были посвящены мак, роза, мирт. Сына Венеры,
бога любви Амура, римляне почитали так же, как греки - Эрота.
[* Цезарь, Гай Юлий (102 или 100 - 44 г. до н.э.) - полководец,
государственный деятель и диктатор Древнего Рима.]
Флора
Юная богиня распускающихся цветов, которая властвует над всеми живыми
существами с приходом весны, - такой была Флора в представлении римлян. В
честь этой богини легендарными римскими царями был воздвигнут храм, где
культом Флоры руководил жрец - фламин. Были установлены специальные
празднества, которые назывались флоралии и длились с 28 апреля по 3 мая. В
эти дни двери всех домов были украшены цветочными гирляндами и венками,
женщины в разноцветных пестрых платьях (что было строго запрещено в
обычные дни), в душистых венках предавались веселым пляскам и шуткам. Весь
народ на празднествах в честь прекрасной и дарующей радость богини
веселился и пировал. В один из дней флоралий устраивались игры и
состязания.
Теллура
Теллура, мать-земля, была одной из древнейших италийских богинь. Она
олицетворяла собой ту плодородную землю, на которой произрастает все, все,
что нужно человеку для существования. Она же считалась владычицей
землетрясений и властительницей живых и мертвых. По преданию первой
служительницей Теллуры (ее называли еще "Светлой богиней") была жена
пастуха Фаустула (нашедшего и воспитавшего близнецов Ромула и Рема),
которую звали Акка Ларенция. У нее было 12 своих сыновей, и все они дружно
помогали матери при жертвоприношениях в честь богини Теллуры. Когда один
из братьев умер, его место занял Ромул. Став римским царем, Ромул учредил
жреческую коллегию из 12 человек, которая называлась коллегией арвальских
братьев (от латинского слова арвум - пахотный, полевой). Раз в году
совершался торжественный обряд жертвоприношения "Светлой богине", чтобы
она ниспослала хороший урожай на поля римских земледельцев. О времени
проведения этого празднества, приходившегося обычно на вторую половину
мая, перед наступлением жатвы, объявлял заранее глава арвальских братьев.
Ритуал соблюдался очень строго, так как малейшее нарушение могло навлечь
недовольство богини и, следовательно, угрозу урожаю. Вся церемония длилась
три дня. В первый и последний день жрецы собирались в городе, в доме главы
арвальских братьев. В парадных одеждах они возносили жертву Теллуре вином
и благовониями. Затем происходил обряд благословения хлебов, увенчанных
лавровыми листьями, и колосьев прошлого и нового урожая. Несколько позже
устраивалась общая трапеза жрецов с совместными молениями и возлияниями
вина на алтарь Теллуры. По окончании обряда участники его с пожеланиями
счастья подносили друг другу розы. На второй день праздник переносился в
священную рощу "Светлой богини", где находился ее храм и здание с
пиршественным залом для священных трапез. Ранним утром глава коллегии
приносил очистительную жертву - двух свиней и одну телку. После полудня,
надев венцы из колосьев, с покрытой головой они все направлялись в рощу,
где приносили в жертву жирную овцу, ладан и вино. Затем совершалось
возлияние, и арвальские братья направлялись на ближайшее поле за
колосьями, срезали их и передавали, перекладывая из левой руки в правую.
Эта процедура повторялась дважды, после чего ее проделывали с хлебцами,
которые жрецы, войдя в храм, распределяли между собой. Заперев храм и
удалив оттуда всех посторонних, арвальские братья начинали священную
пляску, распевая при этом гимн, слова которого им самим были уже
непонятны. И поскольку запомнить их было трудно, а ошибка грозила гневом
богини, то у всех были специальные богослужебные записи, которым они
строго следовали. Безусловно, это были древние заклинания о ниспослании
урожая, обращенные к земле.
Церера
Богиню жатвы, покровительницу плодородия - Цереру глубоко почитали
римские земледельцы. В честь ее устраивались торжественные празднества -
цереалии, начинавшиеся 11 или 12 апреля и продолжавшиеся 8 дней. Цереалии
особенно ревностно соблюдались низшими классами - плебеями. Они наряжались
в белые одежды (в отличие от обычной рабочей), украшали себя венками и
после торжественных жертвоприношений (подносили свиней, плоды, медовые
соты) восемь дней развлекались скачками в цирке. Римский люд устраивал у
себя праздничные трапезы, приглашая всех проходящих, чтобы умилостивить
Цереру, дающую сытную пищу. Постепенно культ богини Цереры слился с
культом "Светлой богини" (Теллуры) и греческой Деметры, но праздник
цереалии с его весельем и широким гостеприимством сохранился.
Бахус
Бахус - бог - покровитель виноградников, виноделия и вина, почитавшийся
под именем Либера[*]. Его женой была богиня Либера, помогавшая
виноградарям и виноделам. Праздник в честь этой супружеской пары отмечался
17 марта и назывался либералии. В городах в этот день, кроме торжественных
жертвоприношений, устраивались театральные представления, а в сельской
местности он знаменовался веселыми шествиями, шутками, плясками и
пирушками с изобилием возлияний Бахусу-Либеру, освобождающему человека от
всяческих забот своим чудесным напитком, и его доброй и прекрасной жене
Либере. Во время либералии приносились жертвы и богине Церере. Святилище
Либера и Либеры помещалось в храме Цереры. Культ Бахуса-Либера был очень
близок к культу греческого Диониса.
[* Либер - по-латыни означает "свободный". По-видимому, это название
содержало намек на некоторую свободу и распущенность проводившихся в честь
Бахуса празднеств.]
Вертумн и Помона
Вертумн был богом смены времен года и превращений, которые происходят с
земными плодами - сначала они цветут, затем зреют и, наконец, падают со
склонившихся под их тяжестью ветвей. Вертумн ниспосылал на землю цветение
весны, летнюю жатву и осеннее изобилие плодов. Но о плодовых деревьях,
особенно яблонях, тщательно заботилась юная и трудолюбивая богиня Помона.
Она успевала во всех садах подрезать сухие сучья, прививать новые черенки,
поить прозрачной водой засыхающие деревья. Занятая своими хлопотами, она
совершенно не замечала, как старались привлечь ее внимание такие полевые и
лесные божества, как Пик[*], живший в роще у Авентинского холма, и
Сильван, а также шаловливые сатиры. Но более всех пленился юной красотой
Помоны бог Вертумн. Пользуясь своим даром перевоплощения, он стал являться
Помоне в самых разных обличьях - от воина до рыбака и простого садовника,
предлагая ей свою любовь, но никто не мог завладеть сердцем Помоны и хоть
на мгновение отвлечь ее от любимого дела. Вертумн решился воздействовать
на упрямицу силой чужого убеждения. Превратившись в дряхлую старуху, он
пришел к Помоне и, пока она предлагала почтенной гостье свежие фрукты,
стал дребезжащим старческим голосом убеждать ее выйти замуж за славного
бога Вертумна. Помона и тут решительно отказалась, сославшись на то, что
никогда не видела бога и не может судить о его достоинствах. Тогда Вертумн
предстал перед смущенной Помоной во всем блеске своей красоты. Золотом
сияли его кудри, любовью горели глаза. В одной руке юноша держал садовый
нож, в другой - полную корзину благоухающих плодов. Пленившись прекрасным
богом, юная Помона согласилась стать его женой. Соединившись навсегда, они
с жаром продолжали заботиться о процветании и свежести плодоносных садов
италийской земли. Римляне глубоко почитали эту юную божественную пару.
Храм Вертумна был воздвигнут на Авентинском холме, Помона же имела своего
собственного жреца - фламина. Когда начиналось созревание плодов, садоводы
приносили жертвы этим богам, а 13 августа происходило празднество в честь
Вертумна и его прекрасной жены.
[* Божество полей и лесов, обладавшее даром прорицания. Пик отверг
любовь волшебницы Кирки (Цирцеи), и она в наказание превратила его в
дятла, который у римлян считался вещей птицей.]
Фавн
Фавн был добрым, веселым и деятельным богом лесов, рощ и полей. Он
бдительно охранял пастушьи стада от хищников, за что пастухи почитали его
под именем бога Луперка (защитника от волков)[*] и для его умилостивления
приносили в жертву козлов и коз. Ежегодно 15 февраля весь Рим праздновал
священные луперкалии, учрежденные, по преданию, еще Ромулом и Ремом,
которые в младенчестве были выкормлены волчицей и сами выросли среди
пастухов. Святилище Фавна - Луперкал - находилось у грота на Палатинском
холме, в котором были найдены пастухом младенцы Ромул и Рем. Начиналось
празднование луперкалий с принесения в жертву коз и козлов, причем возле
алтаря стояли два юноши, ко лбам которых жрецы - луперки прикасались
покрытым кровью жертвенным ножом и немедленно стирали эти кровавые полосы
козьей шерстью, намоченной в молоке. При этом юноши должны были смеяться.
Закончив обряд жертвоприношения и священного пиршества, жрецы, вырезав из
шкур принесенных в жертву козлов набедренные повязки - передники и ремни,
которые назывались фебруа[**], с криками и шумом выбегали из Луперкала и
мчались вокруг Палатинского холма, нанося удары всем встречным ремнями.
Это был древний очистительный и искупительный обряд, и римляне охотно
подставляли себя под удары священных ремней, будто бы снимающих с них всю
скверну, накопившуюся за год. Женщины, желавшие сохранения супружеского
счастья, мира в семье и увеличения семейства, старались непременно
получить удар козьего ремня и выходили навстречу бегущим луперкам. Любя и
почитая расположенного к ним бога Фавна, римские земледельцы и пастухи
праздновали еще и фавналии, которые справляли 5 декабря под открытым
небом. Жертвоприношения, состоявшие из вина, молока и заколотых козлов,
заканчивались веселым пиром, в котором символически принимал участие и сам
веселый и добрый Фавн. В этот день скоту дозволялось бродить по полям и
лесам без пастухов, пахотные животные отдыхали, а рабам разрешалось
веселиться на лугах и перекрестках дорог. Хотя Фавн был доброжелательным
божеством, но иногда он любил позабавиться и напугать человека, забредшего
в глубину леса и нарушившего его покой. Любил он нашептывать всевозможные
страшные истории спящим. Тем, к кому он был благосклонен, Фавн сообщал
свои предсказания особым шелестом листьев. Ведь Фавн был сыном бога Пика и
от него унаследовал пророческий дар. Если человек хотел получить ответ на
мучившие его вопросы, он должен был без страха, находясь в священной роще,
лечь на шкуру принесенной в жертву овцы и получить пророчество Фавна в
сновидении.
[* "Волк" по-латыни "люпус".]
[** Отсюда название месяца - фебруарий (февраль).]
Очень близок к богу Фавну был Сильван, который почитался как бог -
покровитель леса. Он так же, как и Фавн, оберегал стада, пасущиеся в
лесах, и любил простую пастушескую свирель. Его постоянным спутником был
пес - верный помощник пастухов. Сильван также обладал даром пророчества, и
иногда из глубины леса раздавался громкий и наводящий страх голос бога,
предвещавшего важные события. К празднествам в честь бога Сильвана
допускались только мужчины. Женщинам это было строго запрещено.
Фавна
Под покровительством богини Фавны находились поля, леса и сады, которые
она щедро наделяла плодородием, будучи супругой бога Фавна и разделяя с
ним его заботы. Под именем "Доброй богини" (Бона Деа) она оказывала особое
благоволение женщинам, которые справляли в ее честь два торжественных
праздника. Один из них происходил первого мая в храме богини, находившемся
на Авентинском холме, куда стекались толпы римлянок, желавших почтить свою
высокую покровительницу и принести ей положенные обычаем жертвы. Второе
торжество приходилось на первые числа декабря и справлялось в доме одного
из высших должностных лиц (консула или претора). Мужчины должны были
покинуть дом на всю ночь. Руководили таинствами церемонии жрицы богини
Весты и хозяйка дома, где совершалось богослужение. Присутствовать могли
только женщины, причем они настолько свято хранили тайны этого обряда, что
до сей поры так никто и не смог выяснить, что именно там происходило.
Известно было лишь, что шатер, где стояло изображение богини, украшался
виноградными лозами, у ног статуи насыпалась священная земля и все
жертвоприношения сопровождались музыкой и пением гимнов. В истории этого
культа известен лишь единственный случай, когда юноша попытался проникнуть
в дом, где происходило таинство, переодевшись в женское платье и выдавая
себя за музыкантшу. Обман был разоблачен служанками, и виновный обвинен в
святотатстве[*].
[* Эту дерзость позволил себе молодой римский аристократ Клодий,
подкупивший одну из прислужниц в доме Юлия Цезаря, где происходило
таинство в честь "Доброй богини". Клодию было предъявлено обвинение в
нечестивости, по этому поводу вспыхнула волна негодования. Тогда Юлий
Цезарь развелся со своей женой. Его спросили, почему он это сделал, ведь
она ни в чем не была виновата. Цезарь ответил фразой, которая стала
поговоркой: "Я сделал это потому, что жена Цезаря должна быть вне
подозрений".]
Веста
Богиня домашнего очага и огня, горевшего в нем, Веста почиталась как
покровительница государства, и огонь, пылавший в ее храме, считался вечным
и неугасимым. Он был воплощением самой великой богини, поэтому ее статуи в
храме не было. В сокровенном месте храма, называвшемся "Пен" (Пентралия),
хранились священные предметы, среди которых находились пенаты -
изображения богов-покровителей, привезенные, по преданию, героем Энеем из
разрушенной Трои. Об этих предметах знали только верховный жрец - великий
понтифик и весталки - жрицы богини Весты.
Главной обязанностью весталок (их было шесть) было поддержание
неугасимого пламени в храме богини. Жриц подбирали очень тщательно, из
хороших семей, без физических недостатков. Великий понтифик сам отбирал
шестерых девочек от 6 до 10 лет из 20, выбранных по жребию. Они поступали
в обучение к старшим весталкам на десять лет, сначала пройдя церемонию
посвящения Весте. Им обрезали волосы, которые подвешивали в качестве
жертвы богине на священном дереве, затем одевали в белую одежду и нарекали
именем Амата, которое прибавлялось к их собственному. Проучившись десять
лет, молодые жрицы приступали к своим обязанностям, которые должны были
выполнять в течение следующего десятилетия. Самой тяжкой провинностью
весталки было "осквернение огня Весты" - нарушение данного ею обета
целомудрия. Виновная наказывалась страшной смертью - ее зарывали живой в
землю. Возле Коллинских ворот, у городской стены, в земляном валу
выкапывали небольшой погреб, куда спускались по земляным ступеням. В этом
погребе стелили постель, ставили зажженный светильник и оставляли
небольшой запас еды - хлеб, воду, кувшин молока и немного масла. Это
делалось для того, чтобы не оскорблять богиню, уморив голодом священную
особу ее жрицы. Нарушившую обет весталку в полном молчании помещали в
наглухо закрытые и завязанные кожаными ремнями носилки. Оттуда не было
слышно даже ее голоса. Весь город был погружен в глубокую печаль. Когда
носилки достигали места заточения, ремни развязывали. Великий понтифик
возносил молитвы, воздевая руки к небу перед исполнением страшного
приговора, затем вел от носилок весталку, закутанную с ног до головы в
покрывало, к роковым ступеням, прямо в могилу. Обреченная молча спускалась
вниз, и отверстие закрывали, засыпая его землей.
За другие провинности юных весталок беспощадно секли, а если у
какой-нибудь нерадивой жрицы священный огонь угасал, то ее бичевал сам
великий понтифик. Угасший огонь на очаге Весты считался дурным
предзнаменованием для государства, и разжечь его можно было лишь путем
трения древесных палочек, что свидетельствовало о глубокой древности
обряда, ибо таким способом огонь добывался в первобытные времена.
Прослужив десять лет, весталки еще десять лет должны были посвятить
воспитанию и обучению вновь принятых девочек. Таким образом, в течение
тридцати лет весталки служили своей богине. После этого они имели право
возвратиться в свой дом и даже выйти замуж. Но по большей части весталки
оставались при храме, поскольку занимали чрезвычайно почетное положение в
Риме. Когда они ехали по улице, то все должны были уступать им дорогу. Их
показания в суде имели решающее значение. Оскорбление весталки каралось
смертью. Если весталка встречала преступника, осужденного на казнь, то
казнь отменялась. Особо уважаемым весталкам, оказавшим какие-либо важные
услуги, воздвигались статуи[*]. Старшая по возрасту среди них называлась
главной весталкой и руководила всеми остальными. В Риме ежегодно 9 июня
справлялись празднества в честь богини - хранительницы государства и
семейного очага. Они назывались весталиями и сопровождались обрядами и
жертвоприношениями, состоявшими из годовалых телок, плодов, вина, воды и
масла. Веста была символом, объединявшим римских граждан в одну большую
семью вокруг общего очага. Потому культ этой богини имел столь важное
значение в жизни римского государства. Пока пылал огонь Весты в ее
святилище и хранились в ее храме священные реликвии, Рим, охраняемый этими
святынями, был крепок и могуч.
[* Подобных статуй было найдено несколько, и хотя лица их повреждены,
но прекрасно сохранились все детали одежды и головных уборов этих жриц.]
Вулкан
С государственным культом огня и очага связано также почитание
римлянами бога Вулкана. Храма Вулкана в самом городе не было, но в центре
Рима на возвышении над форумом находилась священная площадка, так
называемый вулканал, где, словно у государственного очага, проводились
совещания сената. Все храмы Вулкана, как божества, связанного с огнем и
пожарами, находились за пределами городских стен. Вулкан, подобно
греческому богу Гефесту, был искуснейшим кузнецом, покровителем
ремесленников и ювелиров. Женой его была прекрасная богиня Венера.
Празднества, проводимые в честь Вулкана, происходили 23 августа и
отмечались жертвоприношениями и шумны- ми играми в большом цирке. Вулкан
почитался и как бог подземного огня, который вечно грозил извержениями.
Считалось, что его божественная кузница находится в недрах горы Этны в
Сицилии, где ему помогают в работе гиганты-циклопы.
Пенаты, лары, маны
С почитанием домашнего очага был связан и культ пенатов - добрых
домашних богов, охранявших единство и благополучие каждой семьи. Их
изображения обычно помещались в закрытом шкафчике возле очага, где
собирались все члены семьи. При радостных событиях в семье пенатам
приносились благодарственные жертвы. Хранителями дома были лары, добрые
духи, никогда не покидавшие дом в отличие от пенатов, которых можно было
взять с собой при переезде на другое место. Лары также хранились возле
очага в особом шкафчике-ларарии, дверцы которого при семейных праздниках
открывали, чтобы лары могли принять участие в общем веселье и трапезе.
Перед ними ставилась в особой посуде пища и питье, а в дни рождения членов
их семьи украшали цветами. Когда сын в первый раз надевал мужскую тогу, то
он посвящал свой детский амулет - буллу[*] ларам, совершая при этом
возлияния и молитвы. При вступлении в дом мужа новобрачная непременно
приносила жертву ларам, под покровительство которых поступала. Лары
охраняли всех членов семьи и в путешествиях, и в военных походах.
Следовало только не забывать о жертвоприношениях. Кроме домашних ларов,
особо почитались лары римского государства, воплощавшие духов древних
героев - Ромула, Рема, Тита Тация, которые считались основателями и
защитниками города Рима. К ларам была причислена и Акка Ларенция,
вырастившая вместе со своим мужем Ромула и Рема. В торжественный праздник
ларенталий, отмечавшийся 23 декабря, ей специально приносили заупокойную
жертву. Кроме того, поскольку часовни ларов, охраняющих жителей улиц,
стояли на перекрестках, то им также воздавались почести, их алтари
украшали цветами в праздник компиталий, совершали возлияния вином и
маслом. Беднота римских кварталов при этом от души веселилась, глядя на
представления комедиантов и акробатов, состязания атлетов и принимая
участие в развлечениях в честь добрых ларов.
[* Булла - золотой круглый медальон-шарик, в котором находился амулет.
Его носили на тесьме вокруг шеи все свободнорожденные римские мальчики.]
Маны были также добрыми покровителями семьи, но в них воплощались души
умерших предков. Их умилостивляли возлияниями из воды, вина и молока, а 21
февраля общим празднеством - февралией и торжественной трапезой в честь
мертвых предков.
Маны обитали в подземном мире, и на Палатинском холме находилась
глубокая яма, прикрытая камнем, которая называлась мундус. Это было
священное обиталище манов. Открывалось оно три раза в году, чтобы свершить
торжественные церемонии для умилостивления богов-манов. Приносились жертвы
- вино, вода, молоко, кровь черных овец, быков и свиней. В то время, когда
совершались празднества в честь манов, храмы всех остальных богов были
закрыты, свадебные церемонии запрещались. Все государство возносило
моления благодетельным и доброжелательным манам.
Но не только добрым духам умерших полагалось приносить жертвы. Злобные
и мстительные духи умерших дурных людей не только терзались сами. но и
вымещали свои страдания на живущих. По ночам эти злые духи, называемые
ларвами, покидали подземный мир и преследовали тех, кого они считали
своими врагами, мучая их кошмарами и страшными видениями. Римляне называли
их также лемурами[*]. В дни лемурий, праздника мертвых, который отмечался
три дня или, вернее, ночи (9, 11 и 13, мая), чтобы умилостивить злых
духов, толпами бродящих в это время по земле, глава каждой семьи должен
был совершить один и тот же древний обряд. Ровно в полночь он вставал,
босиком обходил все помещения и выходил за порог. Омывшись родниковой
водой, хозяин девять раз бросал через плечо, не оглядываясь, черные бобы,
каждый раз повторяя: "Эти бобы я даю вам и этими бобами выкупаю себя и
своих близких". Считалось, что лемуры следуют за ним и охотно поедают
жертвенные бобы. Затем глава дома вновь омывался водой и, чтобы отогнать
лемуров от дома, ударял одним медным тазом о другой, девять раз повторяя
просьбу злым духам покинуть его жилище. Этот обряд, повторявшийся трижды
без каких-либо изменений, свидетельствовал о том, что в римской религии
сохранилось много первобытных магических черт.
[* Лемуры - страшные привидения, появляющиеся в виде скелетов или
вампиров и высасывающие кровь у живых людей.]
Гении и юноны
У каждого римлянина был свой гений - божество, сопровождавшее его в
течение всей жизни - от колыбели до могилы, побуждая человека к тем
поступкам, которые он совершал на жизненном пути. Поэтому в день своего
рождения каждый римлянин приносил своему гению жертвы - цветы, плоды,
воскурения и возлияния. Все значительные события в жизни отмечались
жертвоприношением гению. Римляне пировали с друзьями, желая доставить
гению радость. После смерти человека его гений оставался на земле,
пребывая возле его могилы. Такую же роль в жизни римских женщин играли их
юноны - гении женского рода. Были гении, под покровительством которых
находились государство, город и даже отдельные местности. Обычно гением
местности считалась красивая змея, которой в жертву приносились спелые
прекрасные плоды.
Кроме гения, ребенка в младенчестве окружали заботливые боги и богини.
Одни помогали новорожденному издать первый крик, другие охраняли колыбель,
учили пить, есть, двигаться, говорить, выходить из дома и возвращаться
назад. Таким же образом рассматривалась и жизнь природы - потому-то и
насчитывалось у римлян такое множество богов и богинь, заботившихся,
казалось бы, об одном и том же - чтобы зерно было брошено в землю, чтобы
злаки поднялись, заколосились и были убраны, чтобы распускались цветы,
завязывались плоды садовых деревьев, плодоносили виноградники. Весь мир
для римлянина был наполнен божествами, с которыми он все время сталкивался
и которым должен был угождать, чтобы его жизнь протекала благополучно. Для
этого нужно было точно знать, к какому божеству и как обратиться, чтобы
вместо ожидаемой милости не получить наказания. Запомнить все эти
установления, порядок принесения жертвоприношений и произнесения молитв
практически было невозможно, а потому и приходилось обращаться к жрецам,
твердо знавшим правила общения с божеством. Жрецы и жрицы различных богов
- понтифики, фламины, фециалы, луперки, салии, весталки, арвальские
братья, авгуры[*], гаруспики[**] играли огромную роль в общественной и
частной жизни римлян. Они точно знали формулы молитв, все, что следует
делать и обещать богу, чтобы получить от него желаемое. Главным в
отношении к божеству было строгое выполнение предписанных обрядов,
верность, благочестие и соблюдение наложенных богами запретов. Тщательно
соблюдая все условия, предписанные божеством, верующий римлянин ожидал
столь же скрупулезного выполнения того, что он испрашивал со стороны бога.
Все это напоминало деловой договор между молящимся и богом. При этом
молящийся должен был точно указать, что он приносит в жертву, чтобы боги
не поняли его неправильно. Так, например, совершая возлияние, следовало
сказать: "Прими вот это вино, которое я тебе приношу", - чтобы божество не
подумало, что ему обещано все вино, находящееся в погребе у молящегося.
Вознося молитву, римлянин покрывал голову плащом, чтобы лучше
сосредоточиться и соблюсти все формальности. И даже обращаясь к Юпитеру,
самому главному божеству римлян, всем хорошо известному, наиболее
предусмотрительные просители соблюдали осторожность, употребляя следующую
формулу: "Могущественный Юпитер, или как назвать тебя по другому имени,
тому, которое тебе более нравится..." Таким образом, вся римская религия
сводилась к строго выработанным обрядам и священным формулам, знать
которые могли лишь люди, специально этим занимавшиеся, то есть жрецы. Они
брали на себя истолкование магических заклинаний и обрядов, пришедших из
глубокой древности и сохранившихся в религии римлян.
[* Жрецы, предсказывавшие будущее по полету птиц и по их отношению к
священному корму.]
[** Жрецы, предсказывавшие будущее по внутренностям животных,
истолковывавшие тайный смысл удара молний в соответствии с местом их
попадания и цветом. Особенно славились гаруспики из Этрурии, которая
вообще была колыбелью всяческих суеверий и магических обрядов, перешедших
в римские верования.]
1
В комнате стояла тишина. Человек, сидящий перед зеркалом, был здесь
единственным живым существом, а он был слишком напуган, чтобы издавать
звуки.
Из зеркала на него уставилось пять лиц. Одно молодое и румяное - это
было его собственное лицо. И четыре других, которые не принадлежали этому
миру вообще. Они были морщинистые, злобные, маленькие, как яблочки-дички,
и прозрачно-голубые, как дым.
Вот как это все случилось.
После похорон единственное, что пришло в голову Кипу Моргану, это -
выйти и кипеть негодованием. Было время, когда он даже не хотел видеть
Анжелику Мак-Тевиш, но сейчас она находилась здесь, и у нее был такой вид,
словно она была готова рассмотреть любые предложения. Поэтому он повез ее
в Сансет, в бар, который был ему хорошо знаком. Это был даже не бар, а так
- забегаловка, дешевый ресторанчик. Там было тихо и темно; там не мозолили
глаза обои, потому что их не было вовсе, а вместо этого была старая черная
панельная обшивка; там был музыкальный автомат, но никто никогда не
включал его; официанты носили черные жакеты и очки с золотыми ободками; и
если человек хотел напиться здесь тихо и основательно, то персонал
приносил ему выпивку и оставлял в покое.
- Когда я был ребенком, - обратился Морган к своему бокалу с виски и
содовой, - никто не умирал, за исключением моего дяди Остина, но он упал с
лестницы. А теперь вдруг они все подряд мрут, как мухи. Я, наверное,
старею.
Анжелика наблюдала за ним и слушала его спокойно. Она была одной из
тех стройных, компактных женщин, которые носят университетскую одежду
спортивного стиля и почти не пользуются макияжем. И не потому, что это им
очень нравится, а потому что в любой другой одежде они выглядят, как
маленькие девочки, надевшие маскарадный костюм. У них стальной позвоночник
и мускулы, как у кошки, и если они к тому же хорошенькие - а они обычно
хорошенькие, - то ваше сердце замирает при взгляде на них. А если они
вдобавок умны, то это просто трагедия. Потому что тогда они слишком хороши
для большинства мужчин, и сами прекрасно знают об этом.
Спустя несколько минут она сказала:
- Ты к нему был сильно привязан, верно?
- К старине Джорджу? Конечно. Он был... - пальцы Кипа сжали стакан,
стараясь выжать из него нужное выражение. - Он один стоил миллиона таких,
как я. - Он насупился и попробовал выразить мысль по-другому. - Он был
таким парнем... Ты чувствовал себя хорошо только от того, что он живет
рядом.
- Я никогда не встречалась с ним.
- Да. Это так. - Кип прищурился. - Однако ты была на похоронах.
- Да.
- Почему ты пришла?
- Ты спросил меня, захочу ли я придти. В прошлую среду.
- Правильно. Все верно. Ему было только сорок шесть, как сказано в
некрологе. Кровоизлияние в мозг; мерзкая штука. Он должен был прожить до
ста девяноста.
- Что же теперь будет с его работой?
- С его работой? - переспросил Кип.
- Разве ты не говорил мне, что он открыл новый витамин?
- Ах, это... Не знаю. Вероятно, ничего не будет. Это было его личным
делом, его никто не субсидировал. У него время от времени работали
несколько аспирантов, но от них в общем-то было мало толку. Руководитель
отдела бросил всех энергичных и напористых на противораковый проект... Я
иногда мыл у него пробирки; иногда, так же как и я, ему помогала его дочь,
когда ей удавалось убежать от матери. Но она больше била, чем мыла.
- Это та, со взглядом не от мира сего, которая не плакала?
- Ээ... ну да. Нэнси.
- Она буквально бросилась к тебе, когда ты уходил. Что с ней такое,
Кип?
- Чего только нет. Она сдерживает все внутри. Ты когда-нибудь видела
судороги? У нее что-то вроде этого, только в голове, а не в мускулах. Она
не может установить контакт с людьми - старается, все время старается,
больно смотреть на нее. Но она не знает, как это сделать.
Он допил остатки коктейля одним глотком и аккуратно поставил бокал.
- Я видел, как она направлялась ко мне... там, - сказал он.
Брови Анжелики слегка поднялись; в остальном выражение ее лица не
изменилось.
- Расскажи мне еще что-нибудь о витамине - попросила она. - Если он
на самом деле имеет такое большое значение, то почему ты считаешь, что
никто не продолжит эту работу?
Кип покачал головой.
- Не очень большое значение. Это пустышка. Витамин, который
препятствует выживанию вида.
Она медленно прищурилась.
- Витамин, препятствующий выживанию?
- Вот именно.
- Не может быть, - сказала она решительно.
Подошел официант, отрешенно поставил два новых коктейля и убрал
пустые бокалы, думая о чем-то своем.
- Кип, из чего получают эту штуковину? Где профессор Леберт обнаружил
ее с самого начала?
- В свиной печени.
- Но тогда этот витамин не может препятствовать выживанию самой
свиньи.
- Нет. Хотя мог бы послужить препятствием, если бы понадобился людям.
Смотри, свинья синтезирует эту штуку. Для нее она ничего не значит. Почему
- непонятно, но это другой вопрос. Для свиньи это просто побочный продукт
какого-то процесса. Единственное значение, которое это может для нее
иметь, - если данное вещество окажется еще одной причиной для убоя свиней.
Анжелика слегка нахмурила брови.
- Не употребляешь ли ты слово "выживание" в двух разных значениях?
- Ну, в общем, да. Но ты тоже. Ну например, возьмем коров породы
Джерси, которых везде разводят. Маленькие рога и большое вымя. Это
факторы, способствующие выживанию, так? - Он замолчал, а затем добавил: -
По крайней мере, пока существуют фермеры.
Она кивнула.
- Или, если хочешь, возьмем в качестве примера витамин С. Он
предохраняет нас от кожных кровоизлияний и цинги, и это привело к тому,
что выращивают лимоны. Это хорошо для нас, а хорошо ли это для лимонов, мы
не знаем. Или сложный комплекс витаминов L - хорош для тебя, если ты
когда-нибудь за хочешь иметь детей и выкармливать их грудью, но ужасен для
меня, если он действует так же на мужчин, как и на женщин, избави Боже!
Еще витамин L, как мы обнаружили, разрушает витамин Джорджа в
организме приматов. Он все-таки синтезировал эту штуку - это у него заняло
шесть лет. Получил чистый препарат, а витамин L оставил его ни с чем -
должно быть произошла цепная реакция с натуральным витамином и его
примесями и витамином L. Поэтому Джордж попробовал его на макаках-резусах.
- И?
- Ну, это именно витамин. Морские свинки и кролики становятся жирнее,
у них более густой мех, чем у контрольной группы. Крысы и мыши делаются
более активными. А обезьяны впали в истерику, у них начались конвульсии.
Последние умерли две недели тому назад, во вторник... Джордж наклеил
бирочку "яд" на двадцати кубиках препарата и оставил их в лаборатории
просто на память; остальную часть препарата он слил в канализацию.
Кип проглотил половину своего напитка так, как будто это был раствор
подозрительного витамина, затем поместил бокал в луч окрашенного света,
падающего из крошечного окна у них над головой, и стал наблюдать за
кубиками льда, которые переливались и становились похожими то на янтарь,
то на сапфир, то на рубин. Анжелика, которая никогда не говорила только
для того, чтобы прервать молчание, сидела так же молча, как и он.
Официант подходил и уходил. Старые часы с маятником, висящие над
сводчатым проходом, затихли на мгновенье перед тем, как начать сдержанно
отбивать время, а затем возобновили свое деликатное похоронное тикание,
чтобы через длительный промежуток времени начать отбивать время вновь.
Пятна света незаметно перемещались вдоль стола, пока уголок одного из них
не коснулся скрещенных рук Анжелики.
Руки двинулись. Кип поднял голову в тот самый момент, когда Анжелика
откинула рукав цвета лесной зелени и посмотрела на часы.
- М-м, - промычал он.
- Два часа.
- Угу. Ох... у тебя назначено свидание?
- Да.
- А... Где? Я отвезу тебя...
Он начал подниматься.
- Здесь.
Он сел опять и посмотрел на нее изумленно.
- Это забавно.
- Кип!
- Да?
- Сегодня понедельник. Ленч. Помнишь?
На лице Кипа отразилось удивление, затем недоверие. Затем,
пораженный, он произнес:
- Понедельник. После полудня ты свободна.
- Да.
- Мы собирались встретиться за ленчем, а затем поехать на пляж, если
будет хорошая погода, или пойти на танцы, если погода нас подведет.
- В этот понедельник, - произнесла она, улыбаясь.
Кип посмотрел на свои часы, затем вытянул шею, чтобы лучше разглядеть
настенные часы.
- Сейчас два часа, - глупо подтвердил он, смутился и поискал глазами
официанта.
- Кип, мы могли бы заказать ленч здесь.
- Нет. Только не здесь, а где-нибудь, где много посуды, длиннохвостые
попугаи в клетках, и официантки с итальянскими прическами и цветы везде,
где только можно.
Он посмотрел на счет, который вручил ему официант, положил на него
сверху банкноты и взял Анжелику за руку.
- Пойдем!
Итак, они провели время за ленчем с необходимым количеством мартини,
весело споря о том, какая же все-таки нынче стоит погода, так как был один
из тех дней поздней осени, который всегда оборачивался не той погодой,
которую вы ожидали; и в конце концов Кип сказал:
- Смотри. Если мы поедем на пляж, то пойдет дождь или будет слишком
холодно, а мы все равно будем торчать там, чтобы показать, какие мы
стойкие и выносливые. Правильно?
- Правильно.
- А если мы поедем на танцы, либо будет хорошая погода для пляжа,
либо будет идти дождь и мы будем мечтать о том, чтобы находиться в
каком-либо месте, где можно посидеть и послушать шум дождя.
- Правильно.
- И в любом случае это закончится тем, что мы где-нибудь будем есть
пережаренные бараньи отбивные со спагетти и слушать Марио Ланца, поющего
так громко, как не может петь человек.
- Очень похоже на то.
- Хорошо. Тогда поехали ко мне и будем слушать Малера, а я приготовлю
настоящий бифштекс.
Кип (в честь Киплинга) Морган жил в домике, который получил вместе с
работой и который был больше местом работы, чем домом. В передней части
дома находился специализированный магазин, в доме была гостиная, маленькая
кухня и спальня, а в задней части дома располагалась ванная комната. В
южной Калифорнии огромное количество профессиональных игроков в гольф, и
сотни из них лучше Кипа, у которого был потрясающий стиль игры, но совсем
не было соревновательного духа. Однако он был терпелив и дружески ко всем
относился; он хорошо смотрелся: он не обольщал женщин - членов клуба, и
по-настоящему они тоже не могли соблазнить его. И все любили его, потому
что Кип любил всех.
Клуб был прекрасным местом встречи. Именно там он встретил Анжелику.
Она играла сильно и чисто - потому что она строила игру так, как жила, и
потому, что она относилась к игре серьезно. И Кип с чувством вины
осознавал, что так и предполагалось воспринимать игру.
Анжелика работала секретарем-референтом у человека, который занимал
пост в городском Совете и собирался стать мэром; она знала политику с ее
грязной изнаночной стороны и была крайне привержена ей; она разговаривала
на французском и испанском слишком быстро, чтобы ее мог понять кто-нибудь,
для кого эти языки не были родными, имела степень магистра по социологии и
могла подпевать гармонично чему угодно. Кип немножко боялся ее, потому что
он желал ее так сильно, как он никогда и ничего не желал в своей жизни,
начиная с двадцатилетнего возраста.
Небо над аллейкой, по которой они шли, было ясного нежно-салатового
цвета. Воздух был холодным и влажным, а верхушками эвкалиптов играл
небольшой ветер. Собирался дождь.
Кип открыл дверь и провел Анжелику в дом, сердечно положив свою
большую руку на ее маленькую спину, где рука почувствовала себя так уютно.
На мгновение ему почудилось, что девушка прижалась к нему, но тут он
понял, что она просто остановилась в дверях. Затем он почувствовал дымок и
понял, что в доме что-то не так.
Он проскользнул мимо девушки, и закрыл дверь. Венецианские жалюзи
были опущены, хотя он оставлял окна открытыми. Несмотря на полумрак, Кип
заметил, что стена выглядит странно, а по полу разбросано что-то белое. Он
нажал на выключатель.
По комнате разлился электрический свет, странно желтый по сравнению с
воздушно-серым светом за окнами. На длинном столе многоцветной насыпью
валялись отбросы: гуща кофе, мокрая газета, шкурки бананов, комья белесого
жира, листья салата и усики шпината, напоминающие морские водоросли.
Яичная скорлупа захрустела у него под ногами, когда он пересекал
комнату. Возле одного из окон зеленые шторы, напоминающие одежду монаха,
были пригвождены к стене над кушеткой, образуя гирлянду. В образованном
гирляндой пространстве что-то было написано красными грязными буквами:
LuO + Vi + E -- i любовь u
2 2
Анжелика стояла рядом с ним. Когда Кип обернулся, то увидел, что
девушка смотрит на него. Ее глаза были широко открыты, и в них читалась
тревога.
Кип подошел к кожаному креслу в дальнем углу комнаты. Вещь, которая
лежала на нем, оказалась туалетным сидением, декорированным чем-то красным
в форме сердечка. Все это служило окаймлением куску коричневого картона,
на котором красными буквами было написано:
Будешь ли ты
моим возлюбленным?
???
Он открыл дверь спальни и заглянул в нее, затем прошел по коридорчику
за крошечной кухней и попробовал дверь, которая вела в кладовую,
расположенную за магазином. Дверь отрылась. Какое-то мгновение он постоял
на пороге без движения, затем закрыл дверь и пошел назад.
- Красная краска везде, черт побери, - сказал он. - Она, должно быть,
открыла банку емкостью в галлон.
- Она? - спросила Анжелика.
Кип нагнулся и поднял клочок разлинованной бумаги; на полу, между
яичной скорлупой валялись дюжины таких бумажек. На этом клочке были строки
стихотворения, написанные правильным почерком школьницы. Кип спокойно
посмотрел на бумажку, бросил ее и подошел к столу. Анжелика последовала за
ним.
Отбросы на столе были сложены в три неровных яруса. На самом верхнем
стояли две маленькие фигурки, сделанные из ершиков для курительной трубки
и папье-маше, изящно раскрашенные акварелью. Это были фигурки мальчика и
девочки. У мальчика были светлые волосы, а на девочке было длинное белое
платье из жатой бумаги и вуаль.
- Кто, Кип?
Он взял фигурку девочки и мягко подбросил ее:
- Нэнси Леберт, - ответил он. - Она сделала все это.
Анжелика посмотрела на него с пытливым любопытством, затем подошла к
кушетке и села под гирляндой.
- Дочь Джорджа, - сказала она.
- Дочь Джорджа. Она... просто рехнулась на почве меня.
- Я вижу, - промолвила Анжелика. - И долго это продолжается?
- Нет.
Возникла небольшая пауза.
- Я совершил ошибку, - сказал Кип, медленно краснея. - Это было на
прошлой неделе, после того, как умер ее отец. Это она нашла его. Она
позвонила мне и я приехал... Она держалась нормально, пока полицейские и
следователь крутились там, а затем ее прорвало. Она плакала. Ты читала
когда-нибудь о людях, из которых ручьями лились слезы? Ты думаешь, это
забавно? Вся грудь моей рубашки была мокрой даже на следующее утро...
Теплые слезы на моей груди - отвратительнейшее чувство. Было такое
ощущение, что она истекает кровью на мне. А она продолжала говорить при
этом, что ей уже двадцать шесть, и она уродина, и что единственный, кто ее
любил когда-либо, был ее отец, а теперь он умер.
После паузы Анжелика, колеблясь, спросила:
- И в чем же была твоя ошибка?
- Я поцеловал ее.
- ...И это все?
- Нет, - ответил Кип. - Я сказал ей, что люблю ее - и, о Господи, это
действительно так... Я ее люблю - но не в том смысле. Но она восприняла
это совершенно иначе...
Начался дождь: сначала он легонько постукивал в окна, затем стал
стучать сильнее, а потом звук перешел в равномерную гулкую дробь - это
капли барабанили по крыше. Дождь принялся отбивать стаккато на плитах
дорожки, и потоки воды стремительно забурлили в водостоках.
Внезапно Кип повернул голову.
- Что это?
- Где?
- Звук, как будто кто-то закрыл дверь... где-то внутри дома.
- Я слышала его. Но мне показалось, как будто хлопнули дверцей машины
снаружи.
- Может быть, - произнес Кип с сомнением.
Он посмотрел на девушку, затем прошел по коридорчику в холл.
Дверь ванной была приоткрыта. Хотя раньше она была закрыта. Кип
открыл ее полностью и вошел в ванную. В воздухе витал горячий пар и
слабеющий запах лосьона для бритья. Крышка от туалетного сидения была
прислонена к стенке с аптечкой среди беспорядочного нагромождения
коробочек и тюбиков. Зубная щетка Кипа лежала на полу посредине комнаты,
ее щетинки слиплись от красной грязи.
Он переступил через нее, глянул на мокрый круглый отпечаток в ванной
и открыл дверь в спальню. Постель была измята. На подушке красовались два
скомканных нейлоновых чулка, серое платье валялось на полу, закрывая кучу,
которая, по-видимому, представляла собой пару туфель. Кип обошел эту кучу
и направился в комнату в форме литеры L, дальний угол которой был срезан и
образовывал кухоньку.
Дверь в гостиную была открыта. Кип вошел и услышал голос Нэнси
Леберт, которая как раз в этот момент говорила:
- А почему вы не едете домой?
Она стояла возле стола, босая, сжимая в руке с запачканными красной
краской костяшками черную сумку из искусственной кожи. Ее лопатки были
похожи на ощипанные костлявые крылья. Ее комбинация была сморщена и косо
висела на ней, одна бретелька бюстгальтера была прихвачена булавкой.
Она повернулась лицом к нему, ссутулившаяся и неуклюжая, уставившись
на него большими зеленоватыми глазами, которые лихорадочно блестели.
- Привет, Кип, - обратилась она к нему, - не кажется ли тебе, что ей
необходимо уехать домой?
У Нэнси были ярко-рыжие волосы: не цвета моркови, и не цвета хны, но
того настоящего, темного, блестящего рыжего цвета, который можно увидеть
только раз в жизни. У нее была бледная кожа, которая хорошо сочеталась с
цветом волос, но еще больше ухудшала ее внешность. Ее тонкое лицо было
покрыто пятнами и кучей прыщей. Оно выглядело как нечто, что необходимо
было бы спрятать. Ее глаза как будто не принадлежали этому лицу. Они,
казалось, не могли принадлежать ни одному лицу: они были чересчур
огромными и чересчур блестящими, а белки имели желтоватый оттенок
обесцвеченных зубов.
Кип обратился к ней.
- Нэнси, можно тебя попросить об одолжении?
- Она должна уехать домой. Это неправильно, что она находится здесь,
Кип.
- Мы поговорим об этом позже, - ответил Кип, непроизвольно сжимая
руки. - Сначала сделай мне одолжение.
- Хорошо, какое?
- Пойди и надень платье. Пожалуйста.
Она задумалась.
- Хорошо, - сказала она конфиденциальным тоном, - если она не хочет
уйти, то нам остается сделать вид, что ее здесь нет.
Она промаршировала мимо Кипа в спальню. Через мгновение они услышали,
как заскрипели пружины, когда она села на кровать.
- Что ты собираешься делать? - тихо спросила Анжелика.
Он сел возле нее, стараясь развеять неловкость.
- Отвезти ее домой.
- Кип, эту девушку необходимо поместить в психиатрическую лечебницу.
- Я знаю. Джордж хотел поместить ее под опеку еще несколько лет тому
назад, но ее мать не соглашалась с этим. Она воспринимала это, как личное
оскорбление. Я не могу ее поместить в больницу; это могут сделать только
родственники.
- Вызови полицию. Пусть ее арестуют за умышленное нанесение вреда. Я
понимаю, как это звучит, но это лучшее, что ты можешь для нее сделать.
Нэнси вышла из кухни, на ней было серое платье, но оно было не
застегнуто, и один чулок. В одной руке она все еще держала черную сумку, в
другой она сжимала бутылку сливового сока.
- Хотите сока? - спросила она весело.
- Нет, спасибо, - ответил Кип - Нэнси...
Она захихикала и вновь скрылась из поля зрения. Они услышали стук
бутылок в холодильнике, а затем вновь установилась тишина, и был слышен
только шум дождя.
Через несколько минут эта тишина их насторожила. Сначала Кип позвал
Нэнси, а затем пошел посмотреть, что она делает. Окно в спальне было
открыто, потоки дождя заливали кровать и пол. Нэнси в комнате не было.
Следующее утро было скверным. Будильник поднял Кипа с постели в шесть
тридцать утра. Кип запел, принимая душ, хотя это не входило в его
привычки, и только тут все вспомнил. Он завернулся в полотенце и побрел в
гостиную, чтобы убедиться, что это был не сон. Но это была реальность: на
стене над кушеткой остались дырки от гвоздей, повсюду остались мелкие
следы красной краски, которые ничем не смыть, а возле двери было то самое
место, где Анжелика сказала слова, которые будет трудно взять назад.
Кип предавался размышлениям о вчерашних событиях до тех пор, пока
яйца не сковородке не стали жесткими, как подошва. После исчезновения
Нэнси они долго обсуждали вопрос о том, что Кип должен вызвать полицию,
причем вся логика была на стороне Анжелики, а Кип ничего не мог ей
противопоставить, кроме того, что он знал, что будет чувствовать себя как
палач на Голгофе, если он сделает это, не испробовав сначала какие-то
другие пути.
От этой темы они перескочили, Кип даже не помнил, каким именно
образом, к его работе. Кип не видел ничего плохого в том, что он
занимается такой работой; после колледжа он перепробовал много всяких дел,
и везде весело проводил время. Он был лесорубом, воспитателем в лагере для
мальчиков, служителем зоопарка, моряком на торговом судне, - но ни одно из
этих дел не приносило ему такого удовольствия, как его нынешняя работа, он
был просто создан для нее. И он сказал это. И еще он подчеркнул, что если
бы он выполнял какую-нибудь другую работу, то, возможно, никогда бы не
встретил Анжелику. Без каких-либо видимых причин этот аргумент, казалось,
привел ее в бешенство.
Она молчала достаточно долго, чтобы досчитать до десяти, затем ее
глаза сузились.
- Кип, я как раз вспомнила кое-что, о чем ты мне сообщил за ленчем.
Ты ведь изучал биохимию в колледже?
- Конечно. Калифорнийский университет, Лос-Анжелес. Джордж был одним
из моих профессоров, разве я тебе не говорил об этом?
- Тогда, неужели я ошибаюсь, считая, что ты делал для профессора
Леберта гораздо больше, чем просто мыл бутылки и пробирки? Ты, случайно,
не был его лучшим учеником?
- Да. Он ставил мне высшую оценку.
- Хорошо, тогда почему...
- Подожди минутку. Его предмет я изучал просто в качестве хобби, он
не был основным предметом моей специализации.
Она задумалась на минутку над словами Кипа.
- А что было основным предметом твоей специализации - физика?
- Физика. Ядерная.
Она задумалась вновь. Ее глаза стали большими и круглыми.
- Я думаю, что по этому предмету ты тоже получал наивысшие баллы.
Можешь не отвечать. Я знаю, что получал. Кип, извини меня - это, конечно,
не мое дело, но как ты, имея такие способности, мог променять это все на
твой теперешний образ жизни?
Он искал слова, чтобы объяснить ей.
- Слушай, это все не так, как ты думаешь. Совсем иначе. Понимаешь,
когда я был ребенком, я был помешан на науке: маленький тщедушный
мальчишка с охапкой книг. Во время обучения в средней школе и колледже я
продолжал думать, что это то, чем я хочу заниматься, но работа давалась
мне все труднее и труднее. Когда я стал аспирантом, то выражаясь языком
футболистов, получил удар ниже пояса. Я заболел. Я не окончил первый
семестр.
Когда я набрался сил, я снова попробовал заниматься - мне
предоставили отсрочку на лето. Но я снова заболел, заболел по-настоящему:
анемия, гипертония, астма - чертовски неприятная штука! - а вершиной всего
этого букета стал спинномозговой менингит, который поразил меня внезапно.
Когда я выкарабкался, я сел и задумался. Все эти болячки были
психосоматического плана, кроме менингита. И к этому времени энтузиазм мой
поостыл. Я стал все больше задумываться, на самом ли деле я хочу провести
остаток жизни, горбатясь и теряя зрение за лабораторным столом. Да я
просто обманывал себя, убеждая, что хочу этого. Для чего? Чтобы изобрести
еще большую бомбу, чем уже существующие?
Итак, я отправился на север и провел сезон, работая на
лесозаготовках. Я ни разу не пожалел об этом.
Щеки Анжелики порозовели больше, чем обычно. Она серьезно произнесла:
- И ты считаешь, что не махнул на все рукой? Но что ты собираешься
делать, когда больше не сможешь быть профессиональным игроком в гольф,
Кип?
- Мне не обязательно дожидаться этого. Я присмотрел маленькое
местечко в стране секвой, которое мне бы хотелось купить, если сойдемся в
цене. Представь себе туристский лагерь на озере.
- Туристский лагерь?
- Конечно. Я знаю, там больше работы, чем многие воображают себе - и
плотницкие, и канализационные работы, и многое другое. Но это нормально. Я
могу делать все, что...
- Ты можешь делать все, - сказала Анжелика, вставая, - но ты не
хочешь.
Одним движением она схватила свой плащ. Сделав еще два взмаха, надела
его. Она открыла дверь до того, как Кип успел двинуться. Потом обернулась.
- И зачем только дается талант таким людям, как ты? - сказала она,
глядя на Кипа так, как будто у него во лбу окно. И ушла...
Яичница была коричневой по краям и нежно-зеленоватого цвета
посередине. Кип подтолкнул яичницу, чтобы она съехала на тарелку, добавил
слегка поджаренный бекон и рассеянно понес это месиво в гостиную. Булочка,
масло, фруктовый сок, кофе. Кофе был холодным.
Кип выругался, но без энтузиазма, и глотнул сливовый сок. Жидкость
обожгла его желудок.
Он задохнулся, обрызгав коричневыми капельками яичницу, и уставился
на пустой стакан.
- Бренди, - произнес он вслух, а затем добавил: - Нэнси.
Точно: она входила в комнату с бутылкой в руке. Она, должно быть,
добавила в эту штуку коньяка как раз перед этим или же по дороге. А, может
быть, еще раньше. Еще одна миленькая шутка.
Но что-то не сходилось. Все остальное следовало очевидной модели: и
туалетное сиденье, и куча мусора в виде свадебного пирога, и даже яичная
скорлупа - любовь и страх.
А какое символическое значение имел коньяк? Или сливовый сок?
Кип резко вскочил и пошел на кухоньку. Он открыл холодильник. Там
была бутылка сока и прямо над ней бутылка коньяка, но это еще ни о чем не
говорило.
Он не мог понять этого, и это ему не нравилось.
Если уж вспомнить вчерашний вечер, то как насчет ухода Нэнси через
окно? Он так же не вписывался в модель; Кип ожидал, что проведет остаток
вечера, прикладывая усилия, чтобы отправить ее домой.
Могла она подслушать, о чем они говорили в гостиной? Вполне вероятно.
Они разговаривали, понизив голос, но нельзя с уверенностью сказать, как
долго она могла подслушивать под дверями спальни или за углом в холле.
Это напомнило ему о том, что вчера вечером ему никто не ответил на
телефонный звонок в квартире Нэнси, которую она делила со своей матерью. А
сейчас было слишком рано, чтобы беспокоить людей по какому-либо поводу, за
исключением пожара или землетрясения; он решил дать им покой до восьми.
Тогда он вновь попробует дозвониться.
Он побрел обратно в гостиную и мрачно уставился на стену, где все еще
виднелась надпись, сделанная Нэнси:
LuO + Vi + E -- i любовь U
2 2
Это вписывалось в модель, но не очень хорошо. Разве что предположить,
что химия означает зловоние.
Химия!!!
Вопрос: зачем нужно наливать коньяк в бутылку со сливовым соком?
Ответ: чтобы заглушить вкус чего-либо другого.
Кип почувствовал себя несколько странно. Комната расплылась, а в
голове зазвенело... Нет, то был не звон, а шепот.
Нэнси могла хранить все ключи отца. Она могла найти в его бумагах
комбинацию, открывающую сейф в лаборатории.
А Джордж сделал наклейку "яд" на...
Кип повернулся к столу, макнул палец в остаток жидкости и попробовал
ее на вкус. Сок, коньяк. И что-то еще. Теперь, когда он знал, что ищет, он
безошибочно определил это на вкус. Густой маслянистый привкус витамина.
Он повернулся и направился в ванную. Шепот становился сильнее:
металлические тонкие голоса, как будто какая-то группа людей тихо
разговаривала на дне колодца. Покрываясь испариной, Кип стремился не
слушать их, но ничего не получалось.
- ...боится быть отравленным.
- Странный. Должно быть, сходит с ума.
Они разговаривали о нем! Может быть, то же самое случилось с
обезьянами Джорджа, и именно поэтому у них шла пена изо рта, они кусали
себя до крови и умирали?
Он поскользнулся на влажном полу, ухватился за край умывальной
раковины и обнаружил, что смотрит на свое собственное отражение в зеркале.
На мгновение ему пришла в голову идиотская мысль, что кто-то нарисовал
маленькие злобные физиономии на стене за его спиной. Затем Кип
сконцентрировал свой взгляд на них и, как бы долго и пристально он ни
всматривался, он не мог отрицать того факта, что...
...четыре маленьких человечка, дымчато-голубых и таких же
невещественных, как мыльные пузыри, сидели на корточках у него на плечах.
Первая страница « 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 » Последняя страница
загрузка...
|
 |
|
|
|
Рекомендовать
Версия для печати 
Добавить в избранное
