Печальная повесть

   ФАРЦОВКА ПЕРВАЯ
   Витька не то что бы был фарцовщиком, на то что бы стать настоящим мажором
и бомбить подле гостиницы фирму, ему никогда не хватало смелости,  но  он  в
душе всегда фирмачей любил поболе чем некоторых своих  родственников.  Можно
даже сказать, что поставь перед  Витькой  фирмача  с  чемоданом  заграничных
шмоток и отца родного - с чемоданом шмоток отечественного  производства,  ни
секунды не сомневаясь, Витька выбрал бы фирмача.
   В школе Витька учился  в  так  называемой  -  английской.  Там  наряду  с
отрывками из Шекспира и  Чосера,  что  для  его  образования  имели  неясную
практическую значимость, Витька усваивал полезную лексику чисто утилитарного
свойства, которая должна была непременно пригодиться  в  счастливой  будущей
жизни... И если с зазубриванием  Шекспировых  сонетов  дело  шло  достаточно
туго, то такие синтаксические конструкции, как fix me  a  drink,  how  much,
cheep, expensive, whisky on the rocks, lets  dance  rock-n-roll,  strip  off
your bra and panties .., уже к концу девятого класса  слетали  с  Витькиного
языка не хуже чем мама, хочу пи-пи.
   Вообще, ходить в  школу  Витька  не  любил,  потому  что  там  в  туалете
некоторые противные ученики старших классов,  делали  ему  смазь  по  фэйсу,
давали саечки, плюхи, а порою поставив раком,  с  размаху  залепляли  такого
пенделя, что Витя вышибив головою дверь, вылетал из тубзика аж  на  середину
коридора. Витька в душе надеялся, что когда он доучится до десятого  класса,
его мучители по своему возрасту покинут школьную обитель и курение в тубзике
станет для него приятной привилегией  ученика  выпускного  класса  ,  однако
слабость его души  и  трусоватость  стали  достоянием  хулиганов  не  только
параллельного класса, но даже восьмых и девятых. До самого выпускного звонка
Витька был вынужден покупать по две пачки сигарет на день,  что  бы  угощать
тех посетителей туалета, кто не  смаргивал  при  замахе...  Именно  тогда  у
Витьки появилась привычка глупо улыбаться  и  подобострастно  подхихикивать,
когда разговаривают крутые.
   А вообще Витька любил после школы захаживать  в  модное  кафе-мороженицу,
которое примажоренные школяры называли промежду собой Лас-Вегасом.
   Туда часто приходил Гершка Гольдфиш. В славянском  миру  более  известный
под именем Саша Пылесос. Витька заказывал себе чашечку дрянного кофе  и  мог
часами здесь сидеть, представляя себе что это не грязная забегаловка на углу
Съездовской и Малого проспекта, а роскошный ресторан на углу Тридцать шестой
улицы и Пятой авеню.  Сколько  здесь  было  говорено  слов  о  преимуществах
джинсов Ливайс перед  пестрядинными  портками  калининской  фабрики  рабочей
одежды! Сколько сокровенных мыслей родилось здесь в Витькиной голове!
   На втором курсе учебного заведения Витьке пришлось крепко задуматься -  с
кем быть?
   Конечно, душа тянула  его  к  заджинсованным  патлатым  фарцовщикам,  что
нахально лапали всех самых красивых девчонок с  факультета...  Однако  ум  и
опыт подсказывали, что власть и будущее принадлежат  рыцарям,  закованным  в
броню черных двубортных костюмов с красными на них комсомольскими значками.
   Мажор Мунипов, снисходительно похлопывая Витьку по плечу, охотно  делился
с ним своей системой  классификации  людей...  Витька  при  этом  покручивал
волосы возле виска и подобострастно улыбаясь, подхихикивал.
   * Первыми, старичок, идут конечно фирмачи. Они  самые  главные  на  свете
люди, у них шмотки нормальные, они бухают виски, а не хань сивушную, тачки у
них - что надо! Вобщем - фирма, это брат, фирма!
   Вторыми за ними , сам  понимаешь,  идут  мажоры.  Они  шмотки  нормальные
носят, ну там тоже не хань сивушную пьют, а вино сухое, коньячок...
   Шпана и урла - это самые в нашем обществе последние люди. Шмотки на них -
фуфло. Пьют они хань сивушную, ну ты понимаешь...
   Есть еще так называемая белая и черная гевонь.
   Черная гевонь - это, Витек, комсомолисты, что в комитете комсомола  перед
начальством выслуживаются. Шмотки на них партейные. Бухают они...А  хрен  их
знает, может они и не бухают совсем...
   * А белая гевонь?
   * А белая гевонь, старина, это детки начальства, которым в  комсомолистах
выслуживаться не надо... Носят они шмотки нормальные. Бухают это... Вино. Ну
там коньячок...
   Витя решил, что он теперь будет определенно косить под белую гевонь. Хотя
папаши у него изначально не было, а мамаша была той самой профессии, что  на
телевидении называлась помощник режиссера по  оказанию  интимных  услуг,  он
стал распространять о себе в заведении такие биографические сведения, что он
якобы  является  незаконнорожденным  сыном   председателя   Государственного
комитета по Телевидению и Радиовещанию... и может  быть  даже  одного  члена
Политбюро.
   Глядя  на  него,  Гершка  Гольдфиш,  более  известный  среди  славянского
населения, как Саша Пылесос, тоже пустил по заведению парашу,  будто  бы  он
незаконнорожденный племянник друга Советского Союза  гуманиста  и  борца  за
свободу негров - Ясира Арафата.
   Легенду для начала решили опробовать на иногородних  девочках  с  первого
курса, которым вместе с Витькой  втюхали  ношеные  джинсы  (по  цене  новых)
гершкиных двоюродных сестер - Сарры и Фриды ( Ирины и Алевтины).
   Идея первому пришла  в  голову  Гершке,  что  на  дурехах  из  Киришей  и
Запорожья можно не только табаш поиметь, но и их самих -  ха-ха  -  нахаляву
отыметь... Сделку провернули на  Витькиной  хате,  когда  мамаша  схиляла  с
очередным режиссером сымать кино на все выходные. Девочки были  счастливы  -
придя  в  пестряденных  портках  производства  Калининской  фабрики  рабочей
одежды, они ушли от щиколоток и по-пояс в линялых левисах.  Гершка  довольно
потирал в руках два раза  про  восемьдесят,  из  которых  сестрам  собирался
отдать один раз по двадцать пять...
   Витька тоже остался доволен тем, что целых сорок минут мял в руках  белые
сиськи юной киришской филологини, и она при этом обращалась к  нему  на  вы,
словно он был и в сам деле сыном какого-нибудь там члена Политбюро.
   Однако с большим трудом выведя после этого  лобковых  мондовошек,  Витька
поклялся себе, что отныне будет трахаться только с фирмой.
   Неожиданно порукой в этом ему стал сам гроза  всех  финских  автобусов  -
мажор Мунипов. У Мунипова была проблема с языком. Вообще то он классно лизал
фирмачкам между ног,  так  что  они  визжали  от  восторга,  заваливали  его
подарками в виде в меру ношенных джинсов и в меру пользованной косметики,  а
одна даже приезжала из за него в  Союз  четыре  раза  подряд,  пока  КГБ  не
зарезало ей визу... Но с владением языком в смысле разговорным - у  Мунипова
была просто полная труба. Было решено, что Витька будет у Мунипова в паре  -
бабы пополам и фарцовка тоже пополам,  но  Витька  будет  обязан  не  просто
переводить  Муниповскую  похабщину,  а   по   возможности   ее   литературно
облагораживать. Так как Мунипов страшно захотел  жениться  на  американке  и
схилять за бугор...
   * Надоело здесь все, братан... Народ - быдло какое  -  то,  шмотки  носят
-фуфло, бухают хань сивушную...

                            ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ

   Внимание! Устройство местной канализации возможно только на территории
с благоприятными геологическими условиями, то есть там, где нет опасности
загрязнения грунтовых вод, которые при этом должны располагаться не менее
чем в 2...2,5 м от поверхности земли.

                               СУХИЕ УБОРНЫЕ

   При отсутствии централизованной канализации и местных очистных
сооружений обычно строят сухие уборные, конечно, не ближе 20 м от
питьевого колодца.
   Простейшая и гигиеничная уборная - пудр-клозет (рис, 1). Особенно
целесообразен пудр-клозет при компостировании отходов. Кстати, это
единственно возможный тип сухой уборной в местах, где зеркало грунтовых
вод находится достаточно близко к поверхности земли.
   На садовых участках пудр-клозет, как правило, располагают подальше от
дома.
   Но можно устроить его и в помещении самого дома, обеспечив надежную
вентиляцию и вход в клозет через проветриваемый тамбур.
   Отдельно стоящий пудр-клозет (рис. 1, а) сооружают на глиняной подушке
толщиной 0,25...0,5 м. В уборной предусматривают окно, вентиляционную
трубу и место для емкости с торфом, сухой землей или другими материалами,
поглощающими жидкость и газы. Сиденье закрывают крышкой. Размеры отверстия
в емкости для нечистот, конечно, должны быть больше размеров отверстия в
сиденье. В качестве емкости подойдет ведро или большая кастрюля, которые
ставят не прямо на пол, а обязательно в плоскую посудину типа поддона или
таза. На дно поддона насыпают тонкий слой впитывающего материала (торфа).
В емкость по мере заполнения досыпают торф или сухую землю. Выносят ее
либо через основную дверь, либо через дверцу, предусмотренную в задней
стенке клозета. После опорожнения емкости на дно ее кладут немного травы
или соломы и насыпают слой поглощающего материала толщиной 10...40 см, что
значительно облегчит опорожнение емкости.

   Рис. 1. Сухие уборные:
   a - пудр-клозет;
   б - стульчак с "автоматической" засыпкой;
   1 - емкость для торфа;
   2 - вентиляционная труба;
   3 - емкость для нечистот;
   4 - крышка с засыпкой

   Крышку к сиденью не обязательно изготавливать самим, вполне подойдут
имеющиеся в продаже крышки для унитазов.
   Однако самодельная двойная крышка позволит "автоматизировать" засыпку
(рис. 1, б).

                             ВЫГРЕБНЫЕ УБОРНЫЕ

   В местностях, где грунтовые воды находятся глубоко, строят выгребные
уборные 2 типов: дворовые (рис. 2) и при доме, называемые люфт-клозетами
(рис. 3). Размеры выгреба зависят от величины семьи. Если выгреб очищают 2
раза в год (весной и осенью), объем его определяют из расчета 0,5 м3 на
человека.
   Глубина выгребной ямы - 1,5 м, ширина - не менее 0,8 м. Дно ямы копают
с уклоном с сторону люка для очистки.

   Рис. 2. Уборная с выгребом:
   1 - бревно фундамента;
   2 - вентиляционная труба;
   3 - люк;
   4 - бетонная чаша;
   5 - глиняный замок

   Грунтовые воды в любое время года должны находиться ниже дна выгреба не
менее чем на 1 м. Для достижения водонепроницаемости стен и дна ямы их
выкладывают из кирпича или камня на заранее подготовленном основании.
Однако даже бетонирование кладки не устраняет угрозы просачивания сточной
жидкости.
   Ведь достаточно "просесть" углу кладки и грунтовые воды окажутся
зараженными.
   Чтобы этого не произошло, предусматривают гидроизоляцию, как в
канализационных колодцах, о которых будет рассказано ниже.
   Более надежна яма из железобетона.
   При устройстве подобной ямы арматуру укладывают таким образом, чтобы
получалась емкость в виде чаши, которая лишь наклонится при сползании
грунта. Еще надежнее стальной короб, сваренный из толстых листов (короб
заливают снаружи и изнутри битумной грунтовкой или мастикой).
   Надземную часть уборной устраивают на фундаменте из 2 бревен. Одно
бревно кладут поперек выгреба, второе - на глиняный замок (подушку).
Бревна связывают поперечными балками и набивают на них доски пола, оставив
отверстия для сиденья люфт-канала или вентиляционной трубы, если последнюю
поместить внутри помещения. Выгреб перекрывают просмоленными или
проолифенными досками, не забыв отверстие для люка с крышкой.
   Для повышения герметичности крышку делают из 2 щитов, то есть двойной,
а пространство между щитами, а также перекрытие засыпают землей, листвой и
т. п. В любом случае перекрытие делают надежным, чтобы не провалиться в
выгреб.
   Для люфт-клозета (см. рис. 3) роют рядом со стеной с северной теневой)
стороны дома. Вход в уборную устраивают, как уже говорилось, через
отдельный проветриваемый тамбур. В самой уборной обычно делают окно с
форточкой и отдельную вытяжку. Для лучшей очистки воздуха в уборной лучше
люфт-канал и вытяжку провести рядом с дымоходом печи или с трубами
местного водяного отопления.
   Приемная воронка люфт-клозета (рис. 3, а) напоминает воронку
водосточной трубы, но с конусом большей величины. Пригодны для воронки и
оцинкованная кровельная сталь, и листовая латунь.
   Даже жестянщику-новичку сделать из них воронку не очень сложно. Из
листовой стали толщиной 2...4 мм воронку сваривают, поэтому потребуется
помощь газо- или электросварщика. Внутреннюю сторону воронки не красят, а
смазывают каким-либо жидким маслом вплоть до автомобильного.
   Для воронки из тонкого листового материала лучше сделать каркас (для
жесткости). Каркас с воронкой фиксируют на полу, а сверху к каркасу крепят
сиденье и плотную герметичную крышку. Вместо воронки ставят и унитаз, у
которого просверливают отверстие в дне сифона сверлом с победитовыми
наплавками. Потом острым зубилом постепенно расширяют отверстие. Стык
между сточной трубой и унитазом заливают цементом. Из всех видов унитазов
лучше всего для этих целей подходит унитаз козырькового типа.
   Сточную трубу укрепляют в выгребе на 30...40 мм ниже выхода люфт-канала
и плотно заделывают трубу в стенке выгреба. Диаметр сточной трубы примерно
100...150 мм, люфт-канала - 130 мм. Угол наклона сточной трубы
(относительно вертикали) не более 40ё. Заметим, что увеличение этого угла
требует соответственно увеличения и диаметра сточной трубы. Длина
горизонтальных частей люфт-канала не должна превышать 2,5...3,5 м, а сам
канал делают с уклоном в сторону выгреба для стока из него конденсата и
других жидкостей.
   Туалеты пассажирских железнодорожных вагонов оборудованы унитазами
специальной к онструкции, причем эта конструкция хорошо подходит и для
люфт-клозетов. Найти такой унитаз, конечно, трудно, но его может заменить
кувшин из обожженной глины подходящих размеров (рис. 3, 6). Аккуратно
высверливают или отрезают дно у кувшина, и приемная воронка готова. Стык
кувшина и сточной трубы заливают цементным раствором. Чтобы низ кувшина
сидел прочнее в бетоне, на заточном станке или напильником со стенок его
соскребают глазурь и наносят на них борозды. К горлу кувшина на опорной
рамке крепят сиденье с крышкой.

   Рис.3. Люфт-клозеты:
   а - типа железнодорожного;
   б - с воронкой;
   1 - люфт-канал;
   2 - воронка;
   3 - сточная труба;
   4 - емкость из железобетона;
   5 - приемная воронка из кувшина

   Воронку периодически промывают теплой водой со щеткой. Запах устраняют
также вентиляция и известь.
   Очищают выгреб, как правило, насосом ассенизационной машины, для
которой обязательно предусмотрите подъезд к выгребу. При отсутствии
спецавтомашины выгреб опорожняют черпаком на длинной ручке.

                                 БИОТУАЛЕТ

   Туалет разработан институтом ЦНИИЭП инженерного оборудования.
   Перспективен для неканализованных усадеб. Выпускается Одесским
производственным объединением тяжелого краностроения (рис. 4).
   Биотуалет "Бионик БТ-2" имеет длину 650 мм, ширину 550 мм, высоту 440
мм при массе не более 50 кг. Его устанавливают в туалете жилого дома. Он
работает без централизованного подвода воды и канализации. Для работы
необходимо подключить установку к сети напряжением в 220 В.

   Рис. 4. Биотуалет

   Биотуалет рассчитан на семью из 3...5 человек, он состоит из 2 камер
(для биоразложения и для пастеризации). Осадок, удаляемый один раз в 3...4
месяца, является готовым удобрением.
   Этот туалет, конечно, самим сделать трудно, но информация о нем
полезна. Материал же о самодельной установке для генерации биогаза
намечается поместить в одном из выпусков нашего "Сделай сам" в 1993...
1994 гг.

                          ВНУТРЕННЯЯ КАНАЛИЗАЦИЯ

   Внутренняя канализация служит для отвода всей сточной воды из дома в
систему местной или централизованной канализации (рис. 5). Система состоит
из вертикального стояка, в который поступает отработанная вода из всех
санприборов, и горизонтального отводящего трубопровода (коллектора),
проложенного с уклоном 0,02. Вверху стояк заканчивается вентиляционной
трубой с дефлектором (жестяным колпаком), труба должна возвышаться над
коньком крыши на 0,5 ми более. Размещать трубу следует подальше от окон
дома и поближе к какому-нибудь источнику тепла,например, расширительному
баку местной системы водяного отопления или дымоходу, так как подогрев
вентиляционной трубы улучшает газообмен.
   Внутренние диаметры труб стояка и коллектора должны равняться
внутреннему диаметру отводных труб приборов или превосходить их. Так, от
моек, умывальников, ванн идут трубопроводы с внутренним диаметром 50 мм,
от унитаза - 100 мм. Следовательно, внутренний диаметр труб стояка и
коллектора должен быть не менее 100 мм.
   В одноэтажных домах отводы от санитарных приборов часто подсоединяют
непосредственно к коллектору, расположенному или под полом, или над ним.
Если коллектор находится в неотапливаемом подвале, то на зиму продухи,
окна, дверки подвала обязательно прикрывают. Чем коллектор раньше "уйдет"
в землю при выходе из дома, тем он лучше будет защищен от холода. Иногда
незакрытую часть коллектора в подвале укрывают соломой и мешковиной, но
это дает небольшой эффект, так как в коллекторе нет постоянного движения
сточной жидкости.
   Предпочтительно разместить коллектор в ванной комнате над полом, хотя
это ухудшит интерьер помещения и уменьшит его площадь. Зато основная часть
коллектора окажется в постоянном тепле, и к нему будет легко подобраться.
Ванну в этом случае немного приподнимают. Иногда коллектор прокладывают и
в полу, если позволяет материал, из которого сделан пол. При этом
обязательно предусмотрите крышку над коллектором для обеспечения доступа к
нему.
   Температура пола и соответственно коллектора будет выше, когда дом
стоит на ленточном фундаменте, если же фундамент столбового типа, то
промежутки между столбами обязательно закладывают, то есть делают з а б и
р к у. Идеальным является расположение коллектора в подвале с отопительным
котлом.
   В одноэтажном доме верхняя часть стояка служит только для вентиляции.

   Рис. 5. Система канализации в доме:
   1 - трос для очистки засора;
   2 - ревизия;
   3 - вытяжная труба газового водонагревателя;
   4 - лежак канализации (коллектор);
   5 - заглушка

   Рис. 6. Ревизии:
   а - самодельная;
   б - стандартная;
   1 - хомут;
   2 - крышка из металла;
   3 - резиновая прокладка

   Место соединения стояка и вентиляционной трубы герметизируют. Иногда на
чердаке или в туалете на стояк эту трубу просто надевают. В зимнее время
это приводит к тому, что конденсат стекает по внутренним стенкам трубы и
попадает на наружные стенки стояка. Кстати, не так просто герметизировать
стык между трубами из кровельного железа и из чугуна. Такой стык лучше
размещать повыше, предположим, над крышей; уплотняют стык либо хомутом с
резиновой прокладкой, либо глиной, либо сальниковой набивкой.
   Часть коллектора, проходящая за стенку фундамента, называется выпуском.
Предварительно перед устройством коллектора в стене фундамента или подвала
для выпуска оставляют проем размером 450х400 мм. Выпуск в проем укладывают
так, чтобы сверху оставался зазор не менее 150 мм на случай осадки дома.
Просветы замазывают смесью жирной мятой глины со щебнем. Напомним, что для
определения качества глины из нее сворачивают "колбаску" длиной 140...180
мм и диаметром 14...20 мм. При растягивании "колбаски" из жирной глины в
месте ее разрыва будут суженные концы, из глины средней жирности - торцы,
диаметр которых составляет 0,2...0,3 диаметра "колбаски", из тощей глины
торцы сохраняют свои размеры.
   Осенью, подготавливая дом к зиме, устраняют щели, возникшие в проеме
для выпуска. Если выпуск выполнен из керамической трубы, то часть ее,
находящаяся в толще стенки, помещается в обрезок стальной трубы. Лучше
всего, чтобы выпуск целиком состоял из стальной или чугунной трубы.
   Прочистки и ревизии (рис. 6) монтируются в трубопроводах у мест
возможного засора как на прямолинейных участках, так и у резких поворотов.
Прочистка отличается от ревизии тем, что через нее можно пробить засор
лишь в одном направлении. Заглушку, закрывающую прочистку, проще
изготовить из дерева. Иногда для этого достаточен обрезок подходящего по
диаметру чурбака, с которого снимают кору, натягивают на контактную часть
мешковину, и заглушка готова. Если заглушку будет перекрывать раструб, то
в ее торец забивают гвоздь, за который и извлекают заглушку. Такую глубоко
сидящую заглушку обычно заподлицо с торцем раструба замазывают цементным
раствором, что обеспечивает полную герметичность закупорки. Когда
необходимо извлечь заглушку, цемент разбивают, и в этом случае вместо
гвоздя предпочтительна рукоятка из проволоки. Минимальный диаметр
отверстия в чугунных фитингах под заглушку - 50 мм.
   Самодельную ревизию (рис. 6, а) делают такого размера, чтобы имеющимся
тросом прочищать трубопровод в обоих направлениях. В стальных,
асбоцементных, пластмассовых трубах обычно высверливают эллиптической
формы отверстия, края которого зачищают напильником. Отверстие перекрывают
прямоугольным листом резины толщиной в 2...4 мм, крышкой, изогнутой по
форме трубы, и зажимают 1 или 2 хомутами. Круглое отверстие в стальной
трубе проще забить деревянной пробкой, которая пусть еле-еле выступает за
внутреннюю стенку трубы, так как в противном случае вокруг "хвостика"
пробки обязательно образуется зона потенциального засора. В пластмассовых
трубах прочистку проплавляют, например, электропаяльником. При наличии
газовой сварки в стальной трубе вырезают отверстие и в него вваривают
патрубок с наружной резьбой. На патрубок наворачивают муфту, в которую и
выкручивают резьбовую заглушку. Понятно, что на время устройства прочистки
нельзя пользоваться санприбором.
   Стандартные ревизии (рис. 6, 6) отливают в основном из чугуна и ставят
обычно на прямолинейных участках трубопровода. При монтаже важно надежно
состыковать имеющуюся ревизию с трубами (в раструб ревизии вдвигают трубу,
а к противоположному торцу ревизии подводят встык другую трубу).
   Все резьбы на ревизиях и самодельных прочистках сразу после установки
смазывают машинным маслом. Это гарантия сохранения резьб. Крышки ревизий
давнего выпуска крепятся на 4 болтах. Напомним, что в случае течи болты на
таких ревизиях подтягивают крест-накрест. Не поможет - смазывают маслом
прокладку или заменяют ее.

                         УСТАНОВКА И ЭКСПЛУАТАЦИЯ
                                САНПРИБОРОВ
                   (умывальников, моек, раковин, ванн).

   Прежде чем установить тот или иной санприбор, следует проверить,
соответствует ли он имеющимся в доме водопроводным и канализационным
коммуникациям. Для этого размечают место установки санприбора, применяя
линейку, складной метр, мел или фломастер. Иногда при монтаже мойки,
раковины и т. д. приходится переделывать или наращивать старые
коммуникации. Санприбор выставляют по уровню на скрытых или открытых
кронштейнах, на подстолье. Кронштейны крепят к стене шурупами,
ввертываемыми в дюбеля, для которых в стене высверливают или выдалбливают
отверстия.
   Для предотвращения засоров в в ып у с к моек, раковин кладут сеточку,
которую легко изготовить и самостоятельно из крышки консервной банки или
из пластмассовой пластины. Кран или смеситель располагают над санприбором
так, чтобы "носик" крана или излива смесителя оказался над выпуском. Это
устранит разбрызгивание, которое уменьшит и резиновая трубка, надетая на
"носик".
   Для умывальников и моек обычно применяются пластмассовые сифоны (рис. 7)
   с пластмассовыми же выпусками. К латунному выпуску для соединения с
бутылочным сифоном потребуется переходной патрубок. В месте соединения
сифона и канализационной трубы не должна выступать вода. Для этого на
колено сифона надевают резиновое кольцо, колено вводят в раструб
канализационной трубы и резиновое кольцо опускают по колену до упора в
сужение раструба. Возникший кольцевой зазор зачеканивают смоляными или
льняными прядями, пропитанными раствором, состоящим из 35% полиизобутилена
и 65% бензина (по объему). Пряди сверху промазывают цементным раствором
или битумной мастикой так, чтобы вокруг трубы колена возник конус.
   После установки на санприбор выпуска и сифона пускают воду, чтобы
выявить течь в соединениях. Если из-под выпуска началась капель, то
подтягивают гайку.
   Не прекратится течь - вырезают прокладку из более мягкой резины. Течи в
соединениях сифона устраняют затяжкой накидных гаек или подмоткой под них
прядей льна.
   При замене санприбора в процессе эксплуатации предпочтительно
приобрести точно такой же санприбор, что устранит трудоемкую подгонку.

                   Установка и эксплуатация умывальников

   При установке умывальников иногда приходится в нем, а точнее в его
полке, пробивать отверстия для смесителя. Так, если умывальник оснащается
смесителем с нижней камерой смешения, а умывальник предназначен для
смесителя "Елочка", то в полке его приходится сделать 2 дополнительных
отверстия. Каждое из них очень осторожно послойно пробивают узким острым
самодельным зубилом. Часто работу над отверстием начинают с обратной
стороны полочки, так как в этом случае обеспечивается более надежная
устойчивость умывальника, да и зубило меньше скользит по выдавленным
контурам отверстия. Перед тем как приступить к формированию отверстия,
лучше приобрести навык в подобной работе на куске фаянса, полочке
разбитого умывальника, отслужившем корпусе смывного бачка и т. п.
   Даже у опытных сантехников иногда получается слишком крупное отверстие
с весьма неровными краями, ибо к фаянсу привыкнуть трудно, так как он
бывает разной твердости и структуры. Идущие в комплекте крана прокладки и
шайбы такого отверстия не перекроют. Поэтому желательно из алюминия или
нержавеющей стали вырезать пару пластин подходящего размера с отверстиями
и соответствующие им резиновые прокладки. Тогда отверстие будет полностью
перекрыто при стягивании пластин и прокладок контргайкой, имеющейся на
корпусе крана. Можно, конечно, замазать оставшиеся отверстия каким-либо
составом, но это будет и некрасиво, и непрактично. Понятно, что для
настенных кранов и смесителей отверстия не понадобятся.

   Рис. 7. Сифоны:
   а - пластмассовый бутылочный;
   б - чугунный прямой;
   в - пластмассовый гофрированный;
   1 - переходной патрубок;
   2 - накидная гайка;
   3 - стакан;
   4 - отстойник;
   5 - крышка;
   6 - стяжка

   Трещины, образующиеся в корпусе умывальника в процессе эксплуатации,
затирают эпоксидной смолой или отстоем масляной краски с обратной стороны
чаши умывальника. Желательно еще приклеить полоску из хлопчатобумажной
ткани к незастывшей краске по всей длине трещины.
   Эту полоску лучше еще раз прокрасить. Щель между полкой умывальника и
стеной заполняют цементным раствором. Если полка умывальника не
горизонтальна и попавшая на нее вода стекает на пол, то на пути воды
устраивают валик из замазки.
   Засор стока умывальника сначала пытаются устранить вантузом. Для этого
в умывальник наливают столько воды, чтобы она полностью покрывала
резиновую чашу вантуза, что устраняет возможность подсоса воздуха. Резкими
толчками прогибают и выпрямляют чашу вантуза, стоящую на выпуске. При этом
постарайтесь так расположить края вантуза на вогнутостях умывальника,
чтобы они лежали в одной плоскости без перегибов.
   Если умывальник слабо прикреплен к стене и качается, то при прокачке
стараются придержать его одной рукой. После 4...6 прокачек чашу
приподнимают. Быстрый уход воды из умывальника говорит о том, что
результат достигнут. Об устранении засора в стоке умывальника
свидетельствует и еще один признак: уходящая вода образует воронку.
   Если засор небольшой, а дома нет вантуза, то попробуйте его прокачать
свернутой мокрой тряпкой или просто ладонью, плотно прижатой к корпусу
умывальника вокруг выпуска.
   В некоторых умывальниках имеется перелив (отверстие или отверстия выше
выпуска на внутренней поверхности умывальника, обращенной к стене),
который при умеренной струе воды из крана или излива смесителя
предохраняет умывальник от переполнения (рис. 8, а). Отверстия перелива
при прокачке обязательно закрывают ладонью с мокрой тряпкой, чтобы
устранить подсос воздуха. При незакрытых отверстиях перелива засор при
прокачке в большинстве случаев сохранится, а вы еще будете обрызганы водой.
   Поэтому прокачку умывальника с переливом лучше проводить вдвоем: один
"слесарь-сантехник" тряпкой перекрывает перелив, второй работает вантузом.

   Рис. 8. Прокачка вантузом умывальника со сливом (а) и самодельный ключ
для отстойника (б);
   1 - перелив;
   2 - вантуз

   Часто стоки умывальника настолько засорены, что прокачка вантузом
обеспечивает лишь кратковременный пропуск воды или вообще оказывается
безрезультатной. В этом случае необходимы другие приемы и инструменты.
Сразу за выпуском умывальника, как правило, находится сифон, который
препятствует проникновению запахов из канализационных труб в помещение и
собирает часть мусора, что засоряет трубы. Наибольшее распространение
получил бутылочный пластмассовый сифон. При его засоре откручивают
отстойник, выбрасывают все накопившееся и вновь заворачивают. При этом
отсеки стакана очищают длинной щепкой, проволокой или отверткой. Чтобы не
испачкать пол и не обрызгаться самому, перед снятием отстойника под него
следует поставить ведро или широкий таз.
   Отстойник может сразу не открутиться. В этом случае оборачивают его
выступы влажной тряпкой и вновь повторяют операцию. Делу поможет также
самодельный ключ (рис. 8, б) или трубный рычажный ключ ј 2 или ј 3.
   Собирая стакан, нити льна наворачивают прямо на резьбу стакана в
сторону заворачивания отстойника, а потом навинчивают и сам отстойник.
Учтите, что резиновая прокладка, находящаяся в сифоне, не обеспечивает
герметизации при повторном уплотнении, поэтому лучше заменить ее на новую.

   Рис. 9. Тросы для прочистки засоров:
   а - стандартный;
   б - самодельный;
   1 - ручка;
   2 - трос

   Если по какой-либо причине стакан с отстойником и коленом отсоединены
от выпуска, то для прочистки применяют способ противотока. При этом под
кран или излив смесителя ставят колено и пускают в него струю горячей
воды. Чтобы выходящая грязь не засорила стока ванны, над которой обычно
выполняют промывку, в выпуск ванны вставляют специально предназначенную
для этого сеточку. При ее отсутствии отстойник с коленом промывают над
ведром или тазом. Чтобы не повредить эмаль ванны, металлические предметы
ставят в нее на резиновый коврик. Подобные операции по очистке проводят и
с хромированным бутылочным сифоном (отстойник в нем керамический).
   Жаль, что после непродолжительной эксплуатации сифоны этого типа
становятся неразборными.
   Если и после очистки сифона не обеспечивается проход воды, то засор - в
канализационной трубе, и понадобится трос, сплетенный из сталистой упругой
проволоки. Такой трос с пластмассовой ручкой продается в хозяйственных
магазинах (рис. 9, а). При его отсутствии подойдет трос от автоспидометра
или тонкий (диаметр 4...6 мм) канат для поднятия тяжестей. Чтобы концы
каната не расплетались, их отжигают и закручивают. Отрезать кусок такого
каната проще всего на наждаке.

   Канализационная труба, в которую вставляется сифон, располагается над
полом или под полом. Для устранения засора в трубе лучше пользоваться
прочисткой.
   Однако она имеется не всегда, а даже если прочистка есть, то открывать
ее непросто. Стальная заглушка на резьбе может приржаветь. В этом случае
следует пару раз ударить по головке заглушки молотком и попытаться
отвернуть ее ключом.
   Если заглушку снять невозможно, разбирают пластмассовый сифон, чтобы
воспользоваться отверстием для него в канализационной трубе. Стакан сифона
по возможности не спускают с выпуска, чтобы не нарушить уплотнение. В
отверстие трубы просовывают трос, вращая его, что поможет преодолеть
повороты в трубе. Продающийся в магазинах трос плохо приспособлен для этой
цели, поэтому вместо прямой пластмассовой ручки к нему лучше приспособить
ручку типа патефонной (рис. 9, б). Изготовить подобную ручку можно из
стальной или латунной трубки, для крепления в ней троса последний вставляют
в трубку, которую затем расклепывают.
   Просунув трос внутрь канализационной трубы, начинают двигать его
впередназад. Попробуйте открыть вентильную головку крана или смесителя и
пустить небольшую струю воды, что будет способствовать уходу сора.
   Вынутый трос промывают горячей водой и, высушив, смазывают и
сворачивают.
   В домах давней постройки на канализационных трубах встречаются чугунные
сифоны-ревизии (см. рис. 7, б), которые при отсутствии прочистки вполне
можно использовать для устранения засора. У сифона-ревизии имеется крышка,
которая крепится гайками или заглушками. Через открытый сифон-ревизию
двигают трос и в сторону трубы, и к умывальнику. После пробивки засора
закройте крышку ревизии, прокачайте умывальник вантузом и на 1 ...2 мин
пустите горячую воду. Некоторые добавляют в воду и моющие средства.
   А для предохранения от будущих засоров в выпуске обязательно установите
сеточку.

Приключение, пережитое в подмосковном лесу,  оказало  благоприятное
действие  на  профессиональные  способности  Татарского.  Сценарии   и
концепции  стали  даваться  ему  намного  легче,  а  за   слоган   для
"Парламента"  Пугин  даже  выдал  небольшой  аванс:  он  сказал,   что
Татарский попал в самую точку, потому что до девяносто  третьего  года
пачка "Парламента" стоила столько  же,  сколько  пачка  "Мальборо",  а
после известных событий "Парламент" быстро  стал  самым  популярным  в
Москве сортом сигарет и теперь стоит в два раза  дороже.  Впоследствии
/дым Отечества/ так и канул в Лету или, если точнее, в  зиму,  которая
наступила  неожиданно  рано.  Единственным  сомнительным  эхом   этого
слогана в заснеженном рекламном пространстве Москвы оказалась фраза "С
корабля на бал", взятая неизвестным  коллегой  Татарского  у  того  же
Грибоедова. Она мелькала одно  время  на  щитовой  рекламе  ментоловых
сигарет - яхта, синь, фуражка  с  крабом  и  длинные  ноги.  Татарский
ощутил по этому  поводу  укол  ревности,  но  несильный  -  девушка  с
ментоловой рекламы была подобрана под вкусы настолько широкой  целевой
группы, что текст самопроизвольно читался как "С корабля на бля".
   Волна  мухоморной  энергии,  прошедшая  по  его  нервной   системе,
почему-то лучше всего отливалась в тексты для сигарет  -  наверно,  по
той же причине, по которой первый по-настоящему удавшийся любовный или
наркотический опыт определяет пристрастия на всю жизнь. Следующей  его
большой удачей (не только по его собственному мнению, но и  по  мнению
Пугина, который опять удивил, дав немного денег) был текст, написанный
для сигарет "Давидофф", что было символично, потому что именно с них и
началась его карьера. Текст опирался на  рекламу  "Давидофф  Классик",
заполнившую все щиты в центре: мрачные тона, крупное увядающее лицо, в
глазах  которого  мерцало  какое-то  невыносимо  тяжелое   знание,   и
подпись:

                     Понимание приходит с опытом
                           Davidoff Classic

   При первом взгляде на это мудрое морщинистое лицо Татарский задался
вопросом,  что  же  такое  знает  этот  зарубежный  курильщик.  Первая
пришедшая в голову версия была довольно мрачна: визит в онкологический
центр, рентген и страшный диагноз.
   Проект Татарского был полностью противоположен: светлый  фон,  юное
лицо,  отмеченное  невежественным  счастьем,  белая  пачка  с  легкими
золотыми буквами и текст:

                   Во многой мудрости много печали,
                и умножающий познания умножает скорбь
                           Davidoff Lights

   Пугин сказал, что это вряд ли возьмет представитель "Davidoff",  но
очень даже  может  взять  какой-нибудь  другой  сигаретный  дилер.  "Я
поговорю с Усиевичем, - бросил он Татарскому,  -  у  него  шестнадцать
брэндов в эксклюзиве". Татарский записал эту фразу в свою  книжечку  и
потом несколько раз употреблял невзначай при разговорах с заказчиками;
его врожденная застенчивость проявлялась в том, что обычно он уменьшал
число брэндов вдвое.
   Работа, которая приносила основные деньги, была скучна, тягостна  и
даже,  пожалуй,  позорна:  "У  наших  ушки  на  макушке!  Дисконт   на
гаражи-ракушки!" Или: "Мировой Pantene-pro  V!  Господи,  благослови!"
Остаточный литературоцентризм редакторов и  издателей  -  своего  рода
реликтовый белый шум советской психики - все-таки давал  свои  скудные
маленькие плоды.
   В начале зимы Татарский кое-как подремонтировал свою  однокомнатную
квартирку (дорогой итальянский смеситель на фоне  отстающего  от  стен
василькового кафеля советской поры напоминал  золотой  зуб  во  рту  у
прокаженного, но на капитальные перемены денег не было). Еще он  купил
новый компьютер, хотя в этом не  было  особой  нужды  -  просто  стали
возникать проблемы с распечаткой текстов, набранных в  старом  любимом
редакторе. Еще один глухой стон под  железной  пятой  Майкрософта.  Но
Татарский не сильно горевал по  этому  поводу,  хотя  отметил  глубоко
символический характер происходящего: программа-посредник  становилась
самым главным  посланием,  стягивая  на  себя  невероятное  количество
компьютерной памяти и ресурсов, и этим очень  напоминала  обнаглевшего
нового русского, который  прокручивает  через  свой  банк  учительские
зарплаты.
   Чем дальше он углублялся в джунгли рекламного дела,  тем  больше  у
него возникало вопросов, на которые он не находил ответа не  только  в
"Positioning: а battle for your mind" Эла Райса, но даже и в последней
книге  на  эту   тему,   "The   Final   Positioning"   ["Окончательное
позиционирование" (англ.)]. Один  искусствовед  в  штатском  от  Кензо
клялся  Татарскому,  что  все  темы,  которых  не  коснулся  Эл  Райс,
разобраны  в  "Confessions  of   an   Advertising   Man"   ["Признание
рекламщика"  (англ.)]   Дэвида   Огилви.   Татарский   и   без   этого
искусствоведа уважал Дэвида Огилви; в глубине души он полагал, что это
тот самый персонаж "1984" Джорджа Оруэлла, который возник на секунду в
воображении главного героя, совершил  виртуальный  подвиг  и  исчез  в
океане небытия. То, что товарищ Огилви,  несмотря  на  свою  удвоенную
нереальность, все-таки выплыл  на  бережок,  закурил  трубочку,  надел
твидовый пиджак и стал всемирно  признанным  асом  рекламы,  наполняло
Татарского мистическим восхищением перед своей профессией.
   Но особо ему помогла книга Россера Ривса - он  вычитал  в  ней  два
термина, "внедрение" и "вовлечение", которые оказались очень полезными
в смысле кидания понтов. Первый проект на основе двух этих понятий ему
удалось создать для кофе "Нескафе Голд".

        "Давно известно, - написал Татарский через двадцать минут
     после того, как это стало ему известно, - что существует два
     основных  показателя  эффективности  рекламной  кампании   -
     внедрение и вовлечение. "Внедрение" означает процент  людей,
     которые   запомнили   рекламу.   "Вовлечение"   -    процент
     вовлеченных  в  потребление  с  помощью  рекламы.  Проблема,
     однако,  состоит  в  том,  что  яркая  скандальная  реклама,
     способная обеспечить высокое внедрение, вовсе не гарантирует
     высокого вовлечения. Аналогично умно  раскрывающая  свойства
     товара кампания, способная обеспечить высокое вовлечение, не
     гарантирует  высокого  внедрения.  Поэтому   мы   предлагаем
     применить  новый  подход  -  создать  своего  рода  бинарную
     рекламу, в которой  функции  внедрения  и  вовлечения  будут
     выполняться  разными  информационными  блоками.   Рассмотрим
     такой подход на примере  рекламной  кампании  кофе  "Нескафе
     Голд".
        Первый шаг кампании направлен исключительно на  внедрение
     в сознание максимального числа людей торговой марки "Нескафе
     Голд" (мы  исходим  из  того,  что  для  этого  годятся  все
     средства). К  примеру,  организуется  фиктивное  минирование
     нескольких крупных магазинов и вокзалов -  их  число  должно
     быть как можно большим. В органы МВД и ФСК поступают  звонки
     от анонимной террористической  организации  с  сообщением  о
     заложенных взрывных устройствах. Но  обыски,  осуществляемые
     милицией в указанных террористами местах, приводят только  к
     обнаружению  большого  количества  банок   "Нескафе   Голд",
     упакованных в пакеты и сумки.  На  следующее  утро  об  этом
     сообщают все журналы, газеты и телевидение, после чего  этап
     внедрения можно считать завершенным  (его  успешность  прямо
     зависит  от  массовости  акции).  Сразу   же   после   этого
     начинается второй этап - вовлечения. На этой стадии кампания
     ведется  по  классическим  правилам;  с  первым  этапом   ее
     соединяет только  базовый  слоган  -  "Нескафе  Голд:  Взрыв
     вкуса!" Приведем сценарий рекламного клипа.
        Лавка в скверике. На ней сидит молодой человек в  красном
     спортивном костюме, с суровым и волевым лицом. Через  дорогу
     от скверика  -  припаркованный  возле   шикарного   особняка
     "мерседес-600" и два джипа. Молодой человек смотрит на часы.
     Смена кадра  -  из  особняка  выходит  несколько  человек  в
     строгих  темных  костюмах  и  темных  очках  -  это   служба
     безопасности. Они окружают подходы к "мерседесу", и один  из
     них дает команду в  рацию.  Из  особняка  выходит  маленький
     толстячок с порочным лицом, пугливо оглядывается  и  сбегает
     по  ступеням  к  машине.  После  того  как  он  исчезает  за
     тонированным стеклом "мерседеса", охрана  садится  в  джипы.
     "Мерседес" трогается с места, и тут же один за другим гремят
     три мощных взрыва. Машины разлетаются на куски;  улица,  где
     они только что стояли, скрывается  в  дыму.  Смена  кадра  -
     молодой человек на лавке вынимает из сумки термос и  красную
     чашку с золотой полоской. Налив кофе в чашку, он отхлебывает
     из нее и закрывает глаза от наслаждения.  Голос  за  кадром:
     "Братан  развел  его  втемную.  Но  слил  не  его,  а   всех
     остальных. Нескафе Голд. Реальный взрыв вкуса".

   Но термин "вовлечение" не просто оказался  полезным  в  работе.  Он
заставил Татарского задуматься над тем, кого и куда  он  вовлекает  и,
что самое главное, кто и куда вовлекает его.
   Эти мысли первый раз посетили его, когда он читал статью под пышным
названием "Уже Восторг В  Растущем  Зуде...",  посвященную  "культовым
порнофильмам". Автора статьи звали Саша Бло. Если  судить  по  тексту,
это было холодное и утомленное существо неопределенного пола, писавшее
в  перерывах   между   оргиями,   чтобы   донести   свое   мнение   до
десятка-другого таких же падших  сверхчеловеков.  Тон  Саша  Бло  брал
такой, что делалось ясно: де Сад и Захер-Мазох не годятся в  его  круг
даже швейцарами,  а  Чарли  Мэнсон  в  лучшем  случае  сможет  держать
подсвечники. Словом, его статья  была  совершенным  по  форме  яблоком
порока, червивым, вне всяких сомнений, лично древним змеем.
   Но Татарский крутился в бизнесе уже давно. Во-первых, он знал,  что
все эти яблоки годятся разве для того, чтобы  выманивать  подмосковных
пэтэушников из райского  сада  детства.  Во-вторых,  он  сомневался  в
существовании культовых порнофильмов, - он готов был  поверить  в  это
только по предъявлении живых участников культа. В-третьих, и  главное,
он хорошо знал самого этого Сашу Бло.
   Это был немолодой, толстый, лысый и  печальный  отец  троих  детей.
Звали его Эдик. Отрабатывая квартирную  аренду,  он  писал  сразу  под
тремя или четырьмя псевдонимами в несколько журналов и на любые  темы.
Псевдоним "Бло" они придумали вместе с Татарским, заимствовав название
у  найденного    под    ванной    флакона    жидкости-стеклоочистителя
ярко-голубого цвета (искали спрятанную женой  Эдика  водку).  В  слове
"БЛО" чувствовались неиссякаемые запасы жизненной силы и  одновременно
что-то негуманоидное, поэтому Эдик берег его. Он подписывал им  только
статьи, которые дышали такой беспредельной свободой  и,  так  сказать,
амбивалентностью, что подпись вроде "Сидоров" или  "Петухов"  была  бы
нелепа. В московских глянцевых  журналах  был  большой  спрос  на  эту
амбивалентность,  такой  большой,  что  возникал  вопрос  -   кто   ее
/внедряет/? Думать на эту тему было,  если  честно,  страшновато,  но,
прочитав статью про восторг растущего  зуда,  Татарский  вдруг  понял:
/внедрял/ ее  не  какой-нибудь  демонический  шпион,  не  какой-нибудь
падший дух, принявший человеческое обличье, а Эдик.
   Конечно, не один - на Москву было,  наверно,  сотни  две-три  таких
Эдиков, универсалов, придушенных бытовым чадом и обремененных  детьми.
Их жизнь проходила  не  среди  кокаиновых  линий,  оргий  и  споров  о
Берроузе с Уорхоллом, как можно было бы заключить из их  сочинений,  а
среди пеленок и неизбывных московских тараканов.  В  них  не  было  ни
снобской заносчивости, ни змеящейся похоти, ни холодного дендизма,  ни
наклонностей к люциферизму,  ни  даже  реальной  готовности  хоть  раз
проглотить марку кислоты - несмотря на ежедневное  употребление  слова
"кислотный". Но у них были проблемы с пищеварением, деньгами и жильем,
а внешне они напоминали не Гэри Олдмена,  как  хотелось  верить  после
знакомства с их творчеством, а скорее Дэнни де Вито.
   Татарский  не  мог  устремиться   доверчивым   взглядом   в   даль,
нарисованную  для  него  Сашей  Бло,  потому  что  понимал  физиологию
возникновения этой дали из лысой головы  придавленного  жизнью  Эдика,
точно  так  же  прикованного  к  своему  компьютеру,  как  приковывали
когда-то к пулеметам австрийских солдат. Поверить в его  продукт  было
труднее, чем прийти в возбуждение от телефонного секса, зная,  что  за
охрипшим  от  страсти  голосом  собеседницы  прячется   не   обещанная
фотографией  блондинка,  а  простуженная  старуха,  вяжущая  носок   и
читающая набор стандартных фраз со шпаргалки, на которую у  нее  течет
из носа.
   "Но откуда мы - то есть я и  Эдик  -  узнаем,  во  что  /вовлекать/
других? - думал Татарский. -  С  одной  стороны,  конечно,  понятно  -
интуиция. Справок о том, что и как делать, наводить не  надо  -  когда
доходишь до некоторого градуса отчаяния, начинаешь улавливать все сам.
Главную, так  сказать,  тенденцию  чувствуешь  голодным  желудком.  Но
откуда берется сама эта тенденция? Кто ее придумывает, если все в мире
- а в этом я уверен - просто пытаются ее уловить и продать, как  мы  с
Эдиком, или угадать и напечатать, как редакторы  всех  этих  глянцевых
журналов?"
   Мысли на эту тему были мрачны. Они отразились в сценарии клипа  для
стирального порошка "Ариэль", написанном вскоре после этого случая.

        Сценарий основывается  на  образах  из  "Бури"  Шекспира.
     Гремит грозная и торжественная музыка. В кадре -  скала  над
     морем. Ночь.  Внизу,  в  мрачном  лунном  свете,  вздымаются
     грозные волны. Вдали виден древний замок - он  тоже  освещен
     луной. На скале стоит девушка дивной красоты.  Это  Миранда.
     На ней  средневековое  платье  красного  бархата  и  высокий
     колпак со спадающей вуалью. Она  поднимает  руки  к  луне  и
     трижды повторяет странное заклинание. Когда  она  произносит
     его в третий раз, слышится  раскат  далекого  грома.  Музыка
     становится громче и тревожней. С  луны,  видной  в  просвете
     туч, протягивается широкий луч света и падает на утес у  ног
     Миранды. На ее лице смятение - видно, что  она  и  страшится
     того, что должно произойти, и хочет этого. Становятся слышны
     поющие женские голоса, полные ужаса и счастья, - они как  бы
     передают ее состояние. По лучу  вниз  скользит  тень  -  она
     приближается, и, когда мелодия достигает крещендо, мы  видим
     гордого  и  прекрасного  духа  в  развевающемся  одеянии,  с
     длинными волосами, осеребренными луной. На его голове тонкий
     венец с алмазами. Это Ариэль. Он долетает почти до  Миранды,
     останавливается в  воздухе  и  протягивает  ей  руку.  После
     секундной борьбы Миранда  протягивает  руку  ему  навстречу.
     Следующий кадр: крупно даны две  встречающиеся  руки.  Внизу
     слева - слабая и  бледная  рука  Миранды,  вверху  справа  -
     прозрачная и сияющая рука духа. Они касаются друг  друга,  и
     все заливает ослепительный свет. Следующий кадр:  две  пачки
     порошка.   На   одной   надпись:   "Ариэль".   На    другой,
     блекло-серой, надпись "Обычный Калибан".  Голос  Миранды  за
     кадром: "Об Ариэле я услышала от подруги".

   Возможно, конкретные  решения  этого  клипа  были  навеяны  большой
черно-белой фотографией, висевшей у Татарского над  столом.  Это  была
реклама какого-то бутика - на ней  был  изображен  молодой  человек  с
длинными волосами и ухоженной щетиной,  в  широком  роскошном  пальто,
небрежно накинутом на плечи, - ветер  кругло  надувал  пальто,  и  это
рифмовалось с парусом видной на горизонте лодки. Волны,  расшибаясь  о
камни и выплескиваясь на берег, чуть-чуть  не  достигали  его  лаковых
туфель. На его лице была хмуро-резкая гримаса, и чем-то он  был  похож
на раскинувших крылья птиц (не то орлов, не  то  чаек),  залетевших  в
мглистое небо из приложения к последнему "Фотошопу" (поглядев на фотку
внимательней, Татарский решил, что оттуда  же  приплыла  и  видная  на
горизонте лодка).
   Композиция была настолько перенасыщена романтизмом и вместе  с  тем
до того неромантична, что Татарский, созерцая ее долгими днями, понял:
все понятия,  на  которые  пыталась  опереться  эта  фотография,  были
выработаны где-то веке в девятнадцатом; их остатки  перешли  вместе  с
мощами графа Монте-Кристо в двадцатый, но на рубеже  двадцать  первого
наследство графа было  уже  полностью  промотано.  Слишком  много  раз
человеческий  ум  продавал  сам  себе  эту  романтику,  чтобы  сделать
коммерцию  на  последних  оставшихся  в  нем  некоммерческих  образах.
Сейчас, даже при искреннем желании обмануться, почти  невозможно  было
поверить  в  соответствие   продаваемого   внешнего   подразумеваемому
внутреннему. Это была пустая форма, которая уже давно не значила того,
что должна  была  значить  по  номиналу.  Все  съела  моль:  при  виде
условного Нибелунга со  студийной  фотографии  возникала  мысль  не  о
гордом готическом духе, который подразумевался пеной волн и бакенбард,
а  о  том,  дорого  ли  брал  фотограф,  сколько  платили  за   съемку
манекенщику  и  платил  ли  манекенщик  штраф,  когда  ему   случалось
испачкать  персональным  лубрикантом  седалище  казенных   штанов   из
весенней коллекции. И это касалось не  только  фотографии  над  столом
Татарского, но и любой картинки из тех, которые волновали  когда-то  в
детстве: пальмы, пароход,  синее  вечернее  небо,  -  надо  было  быть
клиническим идиотом, чтобы  сохранить  способность  проецировать  свою
тоску по несбыточному на эти стопроцентно торговые штампы.
   Татарский  окончательно  запутался  в  своих  выкладках.  С   одной
стороны, выходило, что он  с  Эдиком  мастерил  для  других  фальшивую
панораму жизни (вроде музейного изображения битвы, где перед  зрителем
насыпан песок и лежат дырявые  сапоги  и  гильзы,  а  танки  и  взрывы
нарисованы на стене), повинуясь исключительно предчувствию, что  купят
и что нет. И он, и другие участники изнурительного рекламного  бизнеса
вторгались в визуально-информационную среду и  пытались  так  изменить
ее, чтобы чужая  душа  рассталась  с  деньгами.  Цель  была  проста  -
заработать крошечную часть этих денег. С другой стороны,  деньги  были
нужны, чтобы попытаться приблизиться к объектам этой панорамы  самому.
В сущности, это было так же глупо, как  пытаться  убежать  в  картину,
нарисованную  на  стене.  Правда,  богатый   человек,   как   казалось
Татарскому, мог выйти за пределы фальшивой реальности. Он мог покинуть
пределы обязательной для нищих панорамы. Что представлял из  себя  мир
богатых, Татарский на  самом  деле  не  очень  знал.  В  его  сознании
крутились только смутные образы, штампы из  рекламы,  которые  он  сам
ретранслировал уже долгое время, отчего  и  не  мог  им  верить.  Было
понятно, что только у богатых можно узнать, какие горизонты раскрывает
перед человеком увесистый счет, и однажды Татарскому это удалось -  по
чистой случайности.
   Пропивая как-то в  "Бедных  людях"  мелкий  гонорар,  он  подслушал
разговор двух известных телешоуменов - дело было  за  полночь,  и  они
продолжали начатую в другом месте пьянку. Татарский сидел всего в паре
метров от них, но они обращали на него не больше внимания, чем если бы
он был чучелом копирайтера, прибитым к лавке для создания интерьера.
   Несмотря на то что оба шоумена были изрядно пьяны, они не  потеряли
сверкающей вальяжности, какого-то  голографического  блеска  в  каждой
складке одежды, как будто это не их физические тела сидели за соседним
столом, а просто рядом с  Татарским  работал  огромный  телевизор,  по
которому их показывали. Заметив этот труднообъяснимый, но  несомненный
эффект, Татарский подумал, что в  загробной  бане  им  придется  долго
отскабливать человеческое внимание, въевшееся в поры их душ.  Впрочем,
даже в пьяном состоянии Татарский насторожился: вечность опять норовит
принять форму бани. Угасив эту мысль, он стал просто слушать.  Шоумены
говорили о делах - у одного из них, как понял Татарский, были проблемы
с контрактом.
   - Только бы на следующий год продлили, - сжимая кулаки, говорил он.
   - Ну продлят, - отвечал другой, - а потом? Ведь  год  пройдет  -  и
опять то же самое. Опять будешь валидол глотать...
   - Денег наворую, - тихо, как бы  по  секрету  и  как  бы  в  шутку,
ответил первый.
   - А дальше что?
   - Дальше? А дальше у меня есть серьезный и продуманный план...
   Он навалился на стол и налил себе водки.
   - Не хватает пятисот тысяч, - сказал он. - Вот их и хочу украсть.
   - Какой план?
   - Никому не скажешь? Слушай...
   Он полез во внутренний карман пиджака, долго там  шарил  и  наконец
вынул сложенный вчетверо лист глянцевой бумаги.
   -  Вот,  -  сказал  он,  -  тут  написано...   Королевство   Бутан.
Единственная в мире  страна,  где  запрещено  телевидение.  Понимаешь?
Совсем запрещено. Тут написано, что недалеко от  столицы  у  них  есть
целая колония, где живут бывшие телемагнаты. Если ты всю жизнь работал
на телевидении, то самое крутое, что ты можешь сделать, когда  уходишь
от дел, - это уехать в Бутан.
   - Тебе для этого пятьсот тысяч нужно?
   - Нет. Это мне здесь заплатить, чтоб в Бутане потом не  искали.  Ты
можешь себе представить? Запрещено! Ни  одного  телевизора,  только  в
контрразведке! И в посольствах!
   Второй взял у него лист, развернул его и стал читать.
   - То есть, понимаешь, - не умолкал первый, - если кто-то  хранит  у
себя телевизор и про это  узнают  власти,  к  нему  приходит  полиция,
понимаешь? Берут этого пидараса и ведут  в  тюрьму.  А  может,  вообще
расстреливают.
   Он произносил слово "пидарас" с тем сабельно-свистящим придыханием,
которое встречается только у латентных гомосексуалистов, лишивших себя
радостей любви  во  имя  превратно  понятого  общественного  договора.
Второй все понимал и не обижался - он разглядывал статью.
   - А, - сказал он, -  из  журнала.  Действительно  интересно...  Кто
написал-то? Где... Какой-то Эдуард Дебирсян...
   Чуть не опрокинув стул, Татарский встал и направился в туалет.  Его
не удивило  такое  отношение  телевизионщиков  к  своему  труду,  хотя
степень  духовной  извращенности   этих   людей   давала   возможность
допустить, что кто-то из них даже  любит  свою  работу.  Доконало  его
другое. У Саши Бло  была  особенность  -  те  материалы,  которые  ему
нравились, он подписывал своим настоящим именем.  А  больше  всего  на
свете  ему   нравилось   выдавать   продукты   своего   разыгравшегося
воображения за хронику реальных событий -  но  он  позволял  это  себе
довольно редко.
   Раскатав дорожку кокаина прямо  на  холодной  белой  щеке  сливного
бачка,  Татарский,  не  дробя  комков,  втянул  ее   через   свернутую
сторублевку (доллары уже кончились), вытащил свою книжечку и записал:

        Сама  по  себе  стена,  на  которой  нарисована  панорама
     несуществующего мира, не меняется. Но за очень большую сумму
     можно купить в качестве вида за окном  намалеванное  солнце,
     лазурную бухту и тихий вечер.  К  сожалению,  автором  этого
     фрагмента тоже будет Эдик - но даже это не важно, потому что
     само окно, для которого  покупается  вид,  тоже  нарисовано.
     Тогда, может быть, и стена нарисована? Но кем и на чем?

СОДЕРЖАНИЕ

                                                Памяти среднего класса

        Все  упоминаемые  в  тексте   торговые   марки   являются
     собственностью  их  уважаемых  владельцев,   и   все   права
     сохранены. Названия товаров и имена политиков  не  указывают
     на реально существующие рыночные продукты и относятся только
     к проекциям элементов торгово-политического  информационного
     пространства,  принудительно   индуцированным   в   качестве
     объектов индивидуального ума. Автор просит  воспринимать  их
     исключительно  в   этом   качестве.   Остальные   совпадения
     случайны. Мнения автора могут  не  совпадать  с  его  точкой
     зрения.

                      I'm sentimental, if you know what I mean;
                      I love the country but I can't stand the scene.
                      And I'm neither left or right.
                      I'm just staying home tonight,
                      Getting lost in that hopeless little screen.(*1)

                                                        Leonard Cohen.

              [Я сентиментален, если вы понимаете, что я имею в виду;
              Я люблю страну, но не переношу то, что в ней происходит.
              И я не левый и не правый.
              Просто я сижу сегодня дома,
              Пропадая в этом безнадежном экранчике (англ.).

                                                        Леонард Коэн.]

Поколение "П"

   Когда-то в  России  и  правда  жило  беспечальное  юное  поколение,
которое улыбнулось лету, морю и солнцу - и выбрало "Пепси".
   Сейчас уже трудно установить, почему это произошло.  Наверно,  дело
было не только в замечательных вкусовых качествах этого напитка. И  не
в кофеине, который  заставляет  ребятишек  постоянно  требовать  новой
дозы, с детства надежно вводя их в кокаиновый фарватер. И  даже  не  в
банальной взятке - хочется верить, что партийный бюрократ, от которого
зависело заключение  контракта,  просто  взял  и  полюбил  эту  темную
пузырящуюся жидкость всеми порами своей  разуверившейся  в  коммунизме
души.
   Скорей всего, причина была в том, что идеологи  СССР  считали,  что
истина бывает только одна. Поэтому у поколения "П" на  самом  деле  не
было никакого выбора, и дети советских  семидесятых  выбирали  "Пепси"
точно так же, как их родители выбирали Брежнева.
   Как бы там ни было, эти дети, лежа летом на морском берегу, подолгу
глядели  на  безоблачный  синий  горизонт,  пили  теплую   пепси-колу,
разлитую в стеклянные бутылки в городе Новороссийске, и мечтали о том,
что когда-нибудь далекий запрещенный мир с той стороны моря  войдет  в
их жизнь.
   Прошло десять лет, и этот мир стал входить - сначала осторожно и  с
вежливой улыбкой, а  потом  все  уверенней  и  смелее.  Одной  из  его
визитных карточек оказался клип, рекламирующий "Пепси-колу",  -  клип,
который, как отмечали многие исследователи, стал поворотной  точкой  в
развитии всей мировой культуры. В нем сравнивались две обезьяны.  Одна
из них пила "обычную колу" и в результате оказалась способна выполнять
некоторые простейшие  логические  действия  с  кубиками  и  палочками.
Другая пила пепси-колу. Весело ухая, она отъезжала в направлении  моря
на джипе в обнимку с девицами, которые явно чихать хотели  на  женское
равноправие (когда  приходится  тесно  общаться  с  обезьянами,  лучше
просто  не  думать  о  подобных  вещах,  потому  что   равноправие   и
неравноправие будут одинаково тяжелы для души).
   Если вдуматься,  уже  тогда  можно  было  понять,  что  дело  не  в
пепси-коле, а в деньгах, с которыми она  прямо  связывалась.  К  этому
выводу приводили,  во-первых,  классическая  фрейдистская  ассоциация,
обусловленная цветом продукта; во-вторых, логическое  умозаключение  -
поглощение пепси-колы позволяет приобретать дорогие машины. Но  мы  не
собираемся глубоко анализировать этот клип (хотя, может  быть,  именно
здесь нашлось бы объяснение того, почему так называемые шестидесятники
упорно называют поколение "П" говнососами). Для нас важно  только  то,
что окончательным символом поколения "П" стала обезьяна на джипе.
   Немного обидно было узнать, как именно ребята из рекламных агентств
на Мэдисон-авеню представляют  себе  свою  аудиторию,  так  называемую
target group. Но трудно было не поразиться их глубокому знанию  жизни.
Именно этот клип дал понять большому количеству прозябавших  в  России
обезьян, что настала пора пересаживаться в джипы и входить  к  дочерям
человеческим.
   Глупо  искать  здесь  следы  антирусского   заговора.   Антирусский
заговор, безусловно, существует - проблема только в  том,  что  в  нем
участвует все взрослое население России. Так  что  "Пепси-кола"  здесь
совершенно ни при чем. Случившееся было  частью  всемирного  процесса,
отраженного во множестве книг (достаточно вспомнить "Ожидание обезьян"
Андрея Битова или "Браззавильский пляж" Вильяма Бойда). Не обошел этот
процесс и Америку, хотя там все произошло совсем иначе  -  "Кока-кола"
полностью, окончательно и необратимо вытеснила "Пепси-колу" с красного
цветового поля, что для понимающего человека  равнозначно  победе  при
Ватерлоо. Это было связано с деятельностью религиозных правых, которые
очень  сильны  в  Соединенных  Штатах.  Они  не   признают   эволюции;
"Кока-кола" лучше вписывается в их картину мира, потому что пьющая  ее
обезьяна так и остается обезьяной. Впрочем, мы слишком  долго  говорим
об обезьянах - а собирались ведь искать человека.

   Вавилен Татарский  родился  задолго  до  этой  исторической  победы
красного над красным. Поэтому он автоматически попал в поколение  "П",
хотя долгое время не имел об этом  никакого  понятия.  Если  бы  в  те
далекие годы ему сказали, что он, когда вырастет, станет копирайтером,
он бы, наверно, выронил от изумления  бутылку  "Пепси-колы"  прямо  на
горячую гальку пионерского пляжа. В те далекие дни детям положено было
стремиться к сияющему шлему пожарного или белому  халату  врача.  Даже
мирное слово "дизайнер" казалось сомнительным неологизмом, прижившимся
в великом  русском  языке  по  лингвистическому  лимиту,  до   первого
серьезного обострения международной обстановки.
   Но в те дни в языке и в жизни вообще было очень много сомнительного
и странного. Взять хотя бы  само  имя  "Вавилен",  которым  Татарского
наградил отец, соединявший в своей душе  веру  в  коммунизм  и  идеалы
шестидесятничества. Оно было составлено из слов  "Василий  Аксенов"  и
"Владимир Ильич Ленин". Отец Татарского, видимо, легко мог представить
себе верного ленинца, благодарно постигающего над вольной  аксеновской
страницей, что марксизм изначально  стоял  за  свободную  любовь,  или
помешанного на джазе эстета, которого особо протяжная рулада саксофона
заставит вдруг понять, что коммунизм победит. Но таков был  не  только
отец Татарского, - таким было все советское  поколение  пятидесятых  и
шестидесятых, подарившее  миру  самодеятельную  песню  и  кончившее  в
черную   пустоту   космоса   первым   спутником    -    четыреххвостым
сперматозоидом так и не наставшего будущего.
   Татарский  очень   стеснялся   своего   имени,   представляясь   по
возможности Вовой. Потом он стал врать друзьям, что  отец  назвал  его
так потому, что увлекался восточной мистикой и  имел  в  виду  древний
город Вавилон,  тайную  доктрину  которого  ему,  Вавилену,  предстоит
унаследовать. А сплав Аксенова с Лениным отец создал потому,  что  был
последователем манихейства и натурфилософии и  считал  себя  обязанным
уравновесить  светлое  начало  темным.  Несмотря  на   эту   блестящую
разработку, в возрасте  восемнадцати  лет  Татарский  с  удовольствием
потерял свой первый паспорт, а второй получил уже на Владимира.
   После этого  его  жизнь  складывалась  самым  обычным  образом.  Он
поступил в технический институт - не потому, понятное дело, что  любил
технику (его специальностью были какие-то электроплавильные  печи),  а
потому, что не хотел идти в армию.  Но  в  двадцать  один  год  с  ним
случилось нечто, решившее его дальнейшую судьбу.
   Летом, в деревне, он прочитал маленький  томик  Бориса  Пастернака.
Стихи, к которым он раньше  не  питал  никакой  склонности,  до  такой
степени потрясли его, что несколько недель он не мог думать ни  о  чем
другом, а потом начал писать  их  сам.  Он  навсегда  запомнил  ржавый
каркас автобуса, косо вросший в землю на  опушке  подмосковного  леса.
Возле этого каркаса ему в  голову  пришла  первая  в  жизни  строка  -
"Сардины облаков плывут на юг" (впоследствии он стал находить, что  от
этого стихотворения  пахнет  рыбой).  Словом,  случай  был  совершенно
типичным и типично закончился  -  Татарский  поступил  в  Литературный
институт.  Правда,  на  отделение  поэзии  он  не  прошел  -  пришлось
довольствоваться  переводами  с   языков   народов   СССР.   Татарский
представлял себе свое будущее примерно так: днем - пустая аудитория  в
Литинституте, подстрочник с узбекского или киргизского, который  нужно
зарифмовать к очередной дате, а по вечерам - труды для вечности.
   Потом  незаметно  произошло  одно  существенное  для  его  будущего
событие. СССР, который начали обновлять и улучшать примерно тогда  же,
когда Татарский решил  сменить  профессию,  улучшился  настолько,  что
перестал существовать (если государство способно  попасть  в  нирвану,
это был как раз такой случай). Поэтому ни о каких переводах  с  языков
народов СССР больше не могло  быть  и  речи.  Это  был  удар,  но  его
Татарский перенес.  Оставалась  работа  для  вечности,  и  этого  было
довольно.
   И тут случилось  непредвиденное.  С  вечностью,  которой  Татарский
решил посвятить свои труды и дни, тоже стало что-то происходить. Этого
Татарский не мог понять совершенно. Ведь вечность  -  так,  во  всяком
случае, он всегда думал - была чем-то неизменным, неразрушимым и никак
не зависящим  от  скоротечных  земных   раскладов.   Если,   например,
маленький томик Пастернака, который изменил его жизнь, уже попал в эту
вечность, то не было никакой силы, способной его оттуда выкинуть.
   Оказалось,  что  это  не  совсем  так.  Оказалось,   что   вечность
существовала только до тех пор, пока Татарский искренне в нее верил, и
нигде за пределами этой веры ее, в сущности, не было. Для  того  чтобы
искренне верить в  вечность,  надо  было,  чтобы  эту  веру  разделяли
другие, - потому что вера,  которую  не  разделяет  никто,  называется
шизофренией. А с другими - в том числе и  теми,  кто  учил  Татарского
держать равнение на вечность, - начало твориться что-то странное.
   Не  то  чтобы  они  изменили  свои  прежние  взгляды,   нет.   Само
пространство, куда были направлены эти прежние  взгляды  (взгляд  ведь
всегда куда-то направлен), стало сворачиваться  и  исчезать,  пока  от
него не осталось только микроскопическое пятнышко на  ветровом  стекле
ума. Вокруг замелькали совсем другие ландшафты.
   Татарский пробовал бороться, делая вид, что ничего на самом деле не
происходит. Сначала это получалось. Тесно общаясь  с  другими  людьми,
которые тоже делали вид, что  ничего  не  происходит,  можно  было  на
некоторое время в это поверить. Конец наступил неожиданно.
   Однажды во время прогулки Татарский остановился у закрытого на обед
обувного магазина. За его витриной  оплывала  в  летнем  зное  толстая
миловидная продавщица, которую Татарский почему-то  сразу  назвал  про
себя Манькой, а среди развала  разноцветных  турецких  поделок  стояла
пара обуви несомненно отечественного производства.
   Татарский испытал чувство мгновенного и  пронзительного  узнавания.
Это были остроносые ботинки на высоких каблуках, сделанные из  хорошей
кожи. Желто-рыжего цвета, простроченные голубой  ниткой  и  украшенные
большими золотыми пряжками в виде арф, они не были просто  безвкусными
или пошлыми. Они явственно воплощали в себе то,  что  один  пьяненький
преподаватель  советской  литературы  из  Литинститута  называл   "наш
гештальт", и это  было  так  жалко,  смешно  и  трогательно  (особенно
пряжки-арфы), что у Татарского на глаза навернулись слезы. На ботинках
лежал густой слой пыли - они были явно не востребованы эпохой.
   Татарский знал, что тоже не востребован эпохой, но успел сжиться  с
этим знанием и даже находил  в  нем  какую-то  горькую  сладость.  Оно
расшифровывалось для него словами Марины  Цветаевой:  "Разбросанным  в
пыли по магазинам (Где их никто не брал и не берет!), Моим стихам, как
драгоценным винам, Настанет свой черед". Если в этом  чувстве  и  было
что-то унизительное, то не для него - скорее для окружающего мира. Но,
замерев перед витриной, он вдруг понял, что пылится под этим небом  не
как сосуд с драгоценным вином, а именно как ботинки с пряжками-арфами.
Кроме того, он понял еще одно: вечность, в которую  он  раньше  верил,
могла существовать только на государственных дотациях - или, что то же
самое, как нечто запрещенное государством. Больше  того,  существовать
она могла только в качестве полуосознанного воспоминания  какой-нибудь
Маньки  из  обувного.  А  ей,  точно  так  же,  как  ему  самому,  эту
сомнительную вечность просто вставляли в голову в одном  контейнере  с
природоведением и неорганической химией. Вечность была произвольной  -
если бы, скажем, не Сталин убил Троцкого, а наоборот, ее  населяли  бы
совсем другие лица. Но даже это было  неважно,  потому  что  Татарский
ясно понимал: при любом раскладе Маньке  просто  не  до  вечности,  и,
когда она окончательно  перестанет  в  нее  верить,  никакой  вечности
больше не будет, потому что где ей тогда быть? Или, как он  записал  в
свою книжечку, придя  домой:  "Когда  исчезает  субъект  вечности,  то
исчезают и  все  ее  объекты,  -  а  единственным  субъектом  вечности
является тот, кто хоть изредка про нее вспоминает".
   Больше он не писал стихов: с гибелью советской власти они  потеряли
смысл и ценность. Последние строки, созданные  им  сразу  после  этого
события, были навеяны песней  группы  ДДТ  ("Что  такое  осень  -  это
листья...")  и   аллюзиями   из   позднего   Достоевского.   Кончалось
стихотворение так:

                   Что такое вечность - это банька,
                   Вечность - это банька с пауками.
                   Если эту баньку
                   Позабудет Манька,
                   Что же будет с Родиной и с нами?

   Как  только  вечность  исчезла,  Татарский  оказался  в  настоящем.
Выяснилось, что он совершенно ничего не знает про мир,  который  успел
возникнуть вокруг за несколько последних лет.
   Этот мир был очень странным. Внешне он изменился мало -  разве  что
на улицах стало больше нищих, а все вокруг - дома,  деревья,  скамейки
на улицах - вдруг как-то сразу постарело и  опустилось.  Сказать,  что
мир стал иным по своей сущности, тоже было нельзя, потому что  никакой
сущности  у  него  теперь  не  было.  Во  всем   царила   страшноватая
неопределенность.  Несмотря  на  это,   по   улицам   неслись   потоки
"мерседесов" и "тойот", в которых сидели абсолютно уверенные в себе  и
происходящем крепыши, и  даже  была,  если  верить  газетам,  какая-то
внешняя политика.
   По телевизору между тем показывали те же  самые  хари,  от  которых
всех тошнило последние двадцать лет. Теперь они  говорили  точь-в-точь
то самое, за что раньше сажали других,  только  были  гораздо  смелее,
тверже и радикальнее. Татарский часто представлял себе Германию  сорок
шестого  года,  где  доктор  Геббельс  истерически  орет  по  радио  о
пропасти, в которую фашизм увлек  нацию,  бывший  комендант  Освенцима
возглавляет комиссию по отлову нацистских  преступников,  генералы  СС
просто и доходчиво говорят о либеральных ценностях, а возглавляет  всю
лавочку прозревший наконец  гауляйтер  Восточной  Пруссии.  Татарский,
конечно, ненавидел советскую власть в большинстве  ее  проявлений,  но
все же ему было непонятно - стоило ли менять империю зла на  банановую
республику зла, которая импортирует бананы из Финляндии.
   Впрочем, Татарский никогда не был большим моралистом,  поэтому  его
занимала не столько оценка происходящего, сколько проблема  выживания.
Никаких связей, которые могли бы ему помочь, у него не  было,  поэтому
он подошел к делу  самым  простым  образом  -  устроился  продавцом  в
коммерческий ларек недалеко от дома.
   Работа  была  простой,  но  нервной.  В  ларьке  было  полутемно  и
прохладно, как в танке; с миром его соединяло крохотное окошко, сквозь
которое еле можно было просунуть  бутылку  шампанского.  От  возможных
неприятностей Татарского защищала решетка из  толстых  прутьев,  грубо
приваренная к стенам. По вечерам он сдавал выручку пожилому  чечену  с
тяжелым золотым  перстнем;  иногда  даже  удавалось  выкроить  кое-что
поверх зарплаты.  Время  от  времени  к  ларьку  подходили  начинающие
бандиты  и  ломающимися  голосами  требовали  денег  за  свою   крышу.
Татарский устало отсылал их к Гусейну. Гусейн был худеньким  невысоким
парнем с постоянно маслянистыми от опиатов глазами; обычно он лежал на
матраце в полупустом вагончике, которым кончалась шеренга  ларьков,  и
слушал суфийскую музыку.  Кроме  матраца,  в  вагончике  были  стол  и
несгораемый шкаф, в котором лежало много денег и  стояла  замысловатая
модель автомата Калашникова с подствольным гранатометом.
   Работая в ларьке (продолжалось это  чуть  меньше  года),  Татарский
приобрел два новых качества. Первым был цинизм, бескрайний, как вид  с
Останкинской  телебашни.   Второе   качество   было   удивительным   и
труднообъяснимым. Татарскому достаточно было коротко глянуть  на  руки
клиента, чтобы понять, можно ли его обсчитать  и  на  сколько  именно,
можно ли ему  нахамить  или  нет,  вероятна  ли  возможность  получить
фальшивую банкноту и можно ли самому сунуть такую банкноту  вместе  со
сдачей. Здесь не существовало никакой четкой системы. Иногда в  окошке
появлялся кулак, похожий на волосатую дыню,  но  было  ясно,  что  его
обладателя можно смело посылать во все  шесть  направлений.  А  иногда
сердце Татарского тревожно замирало при виде узкой  женской  ладони  с
наманикюренными ногтями.
   Однажды у Татарского спросили пачку  "Давидофф".  Рука,  положившая
смятую стотысячную купюру на прилавок, была малоинтересной.  Татарский
отметил тонкую, еле заметную дрожь  пальцев,  посмотрел  на  аккуратно
опиленные ногти и понял, что клиент злоупотребляет стимуляторами.  Это
вполне мог быть, например, бандит средней руки или  бизнесмен  -  или,
как чаще всего бывало, нечто среднее.
   - Какой "Давидофф"? Простой или облегченный? - спросил Татарский.
   - Облегченный, - ответил клиент, наклонился и заглянул в окошко.
   Татарский  вздрогнул  -  перед  ним  стоял   его   однокурсник   по
Литинституту Сергей Морковин. Когда-то он был  одной  из  самых  ярких
личностей на курсе и сильно  косил  под  Маяковского  -  носил  желтый
свитер и писал эпатирующие  стихи  ("Мой  стих,  членораздельный,  как
топор..." или "О, Лица Крика! О, Мата Хари!"). Он почти не  изменился,
только в волосах появился аккуратный пробор, а в проборе  -  несколько
седых волос.
   - Вова? - спросил Морковин удивленно. - Что ты тут делаешь?
   Татарский не нашелся, что ответить.
   - Понятно, - сказал Морковин. - А ну-ка пойдем отсюда к черту.
   После  недолгих  уговоров  Татарский  закрыл  палатку  на  ключ  и,
боязливо косясь на вагончик Гусейна, пошел вслед за Морковиным  к  его
машине.  Они  поехали  в  дорогой  китайский  ресторан  "Храм   Луны",
поужинали, сильно выпили, и Морковин рассказал,  чем  он  в  последнее
время занимался. А занимался он рекламой.
   - Вова, - говорил он, хватая Татарского за руку и сверкая  глазами,
- сейчас особое время. Такого никогда раньше не было и  никогда  потом
не будет. Лихорадка, как на Клондайке. Через два года  все  уже  будет
схвачено. А сейчас есть реальная возможность вписаться в эту  систему,
придя прямо с улицы. Ты  чего,  в  Нью-Йорке  полжизни  кладут,  чтобы
только с правильными людьми встретиться за обедом, а у нас...
   Многого из того, что говорил Морковин, Татарский просто не понимал.
Единственное,  что  он  четко  уяснил  из  разговора,  -   это   схему
функционирования  бизнеса  эпохи  первоначального  накопления  и   его
взаимоотношения с рекламой.
   - В целом, - говорил  Морковин,  -  происходит  это  примерно  так.
Человек берет кредит. На этот кредит он снимает  офис,  покупает  джип
"чероки" и восемь ящиков "Смирновской". Когда "Смирновская" кончается,
выясняется, что джип разбит, офис заблеван, а  кредит  надо  отдавать.
Тогда берется второй кредит - в  три  раза  больше  первого.  Из  него
гасится первый кредит, покупается джип "гранд  чероки"  и  шестнадцать
ящиков "Абсолюта". Когда "Абсолют"...
   - Я понял, - перебил Татарский. - А что в конце?
   - Два варианта. Если банк, которому человек должен, бандитский,  то
его в какой-то момент убивают. Поскольку других банков у нас нет,  так
обычно и происходит. Если человек, наоборот, сам бандит, то  последний
кредит перекидывается на Государственный  банк,  а  человек  объявляет
себя банкротом. К нему в офис приходят судебные исполнители, описывают
пустые бутылки и заблеванный факс, а он через некоторое время начинает
все сначала. Правда, у Госбанка сейчас появились свои бандиты, так что
ситуация чуть сложнее, но в целом картина не изменилась.
   - Ага, - задумчиво  сказал  Татарский.  -  Но  я  не  понял,  какое
отношение все это имеет к рекламе.
   - Вот здесь и начинается самое  главное.  Когда  примерно  половина
"Смирновской" или "Абсолюта" еще не выпита, джип еще ездит,  а  смерть
кажется далекой и абстрактной, в голове у человека,  который  все  это
заварил, происходит своеобразная химическая реакция. В нем просыпается
чувство безграничного величия, и он заказывает  себе  рекламный  клип.
Причем он требует, чтобы этот клип был круче, чем у других идиотов. По
деньгам на это уходит примерно треть каждого  кредита.  Психологически
все понятно. Открыл человек какое-нибудь малое предприятие  "Эверест",
и так  ему  хочется  увидеть  свой  логотипчик  по   первому   каналу,
где-нибудь между "БМВ" и "Кока-колой", что хоть в петлю.  Так  вот,  в
момент, когда в голове у клиента происходит  эта  реакция,  из  кустов
появляемся мы.
   Татарскому было очень приятно услышать это "мы".
   - Ситуация выглядит так, - продолжал  Морковин.  -  Есть  несколько
студий, которые делают ролики. Им позарез нужны  толковые  сценаристы,
потому что от сценариста сейчас  зависит  все.  Работа  заключается  в
следующем - люди со студии находят  клиента,  который  хочет  показать
себя по телевизору. Ты на него смотришь. Он  что-то  говорит.  Ты  его
выслушиваешь. Потом ты пишешь сценарий. Он обычно размером в страницу,
потому что клипы короткие. Это может занять у тебя две минуты,  но  ты
приходишь к нему не раньше чем через неделю, - он должен считать,  что
все это время ты бегал по комнате, держась руками за голову, и  думал,
думал, думал. Он читает то, что ты написал, и, в зависимости от  того,
нравится ему сценарий  или  нет,  заказывает  ролик  твоим  людям  или
обращается к другим. Поэтому для студии, с которой  ты  работаешь,  ты
самый важный персонаж. От тебя зависит  заказ.  И  если  тебе  удается
загипнотизировать  клиента,  ты  берешь  десять  процентов  от   общей
стоимости ролика.
   - А сколько стоит ролик?
   -  Обычно  от  пятнадцати  до  тридцати.  В  среднем  считаем,  что
двадцать.
   - Чего? - недоверчиво спросил Татарский.
   - Господи, ну не рублей же. Тысяч долларов.
   Татарский за долю секунды сосчитал, сколько будет десять  процентов
от двадцати тысяч, сглотнул и по-собачьи посмотрел на Морковина.
   - Это, конечно, ненадолго, - сказал Морковин.  -  Пройдет  год  или
два, и все  будет  выглядеть  иначе.  Вместо  всякой  пузатой  мелочи,
которая кредитуется по пустякам, люди  будут  брать  миллионы  баксов.
Вместо джипов, которые бьют о фонари, будут замки во Франции и острова
в Тихом океане. Вместо вольных стрелков будут  серьезные  конторы.  Но
суть происходящего в этой стране всегда будет той же самой. Поэтому  и
принцип нашей работы не изменится никогда.
   - Господи, -  сказал  Татарский,  -  такие  деньги...  Как-то  даже
боязно.
   - Вечный вопрос, - засмеялся Морковин. - Тварь ли  я  дрожащая  или
право имею?
   - Ты, похоже, на него ответил.
   - Да, - сказал Морковин, - было дело.
   - И как же?
   - А очень просто.  Тварь  дрожащая,  у  которой  есть  неотъемлемые
права. И лэвэ тоже.  Кстати,  может  тебе  одолжить,  а?  У  тебя  вид
какой-то запущенный. Отдашь, когда раскрутишься.
   - Спасибо, у меня пока есть, - сказал Татарский. - А ты  не  знаешь
случайно, откуда это слово взялось - "лэвэ"? Мои чечены  говорят,  что
его и на Аравийском полуострове понимают.  Даже  в  английском  что-то
похожее есть...
   - Случайно знаю, - ответил Морковин. - Это от латинских букв "L"  и
"V". Аббревиатура liberal values [либеральные ценности (англ.)].

   Предсказание Морковина стало сбываться - в рекламе  оставалось  все
меньше и меньше работы для одиночек, и постепенно в карьере Татарского
настала штилевая полоса. Работа уходила в агентства, которые  имели  в
штате своих собственных копирайтеров и так называемых криэйторов.  Эти
агентства множились неудержимо  -  как  грибы  после  дождя  или,  как
Татарский написал в одной концепции, гробы после вождя.
   А вождь наконец-то покидал насиженную Россию. Его статуи увозили за
город на военных грузовиках (говорили, что какой-то полковник придумал
переплавлять  их  на  цветной  металл  и  много  заработал,  пока   не
грохнули), но  на  смену  приходила  только  серая  страшноватость,  в
которой душа советского типа быстро догнивала и  проваливалась  внутрь
самой себя. Газеты уверяли, что в этой страшноватости давно живет весь
мир и оттого в нем так много вещей и денег, а понять это мешает только
"советская ментальность".
   Что такое "советская  ментальность"  или  сакраментальный  "совок",
Татарский понимал не до конца, хотя пользовался этим выражением  часто
и с удовольствием. Но с точки зрения его  нового  нанимателя,  Дмитрия
Пугина, он и не должен  был  ничего  понимать.  Он  должен  был  такой
ментальностью обладать. Именно в этом и заключался смысл его занятия -
приспосабливать  западные   рекламные   концепции   под   ментальность
российского потребителя. Работа была free lance - Татарский  переводил
это выражение как "свободный копейщик", имея в виду прежде всего  свою
оплату.
   Пугин, мужчина с черными усами и блестящими черными глазами,  очень
похожими на две пуговицы,  нарисовался  случайно,  в  гостях  у  общих
знакомых. Узнав, что Татарский занимается рекламой, он проявил к  нему
умеренный  интерес.  А  Татарский   сразу   преисполнился   к   Пугину
иррациональным уважением - его поразило, что тот сидел за чаем прямо в
длиннополом черном пальто.
   Тогда-то и заговорили о советской  ментальности.  Пугин  признался,
что в былые дни обладал ею и сам, но начисто утратил ее, несколько лет
проработав таксистом в Нью-Йорке. Соленые ветра Брайтон-Бич выдули  из
его головы затхлые советские конструкции и заразили неудержимой  тягой
к успеху.
   - В Нью-Йорке особенно остро понимаешь, - сказал он  Татарскому  за
водочкой, к которой перешли после чая, - что можно провести всю  жизнь
на какой-нибудь маленькой вонючей кухне, глядя  в  обосранный  грязный
двор и жуя дрянную котлету. Будешь вот так стоять у окна,  глядеть  на
это говно и помойки, а жизнь незаметно пройдет.
   - Интересно, - задумчиво отозвался Татарский, - а зачем  для  этого
ехать в Нью-Йорк? Разве...
   - А потому что в Нью-Йорке это понимаешь, а в Москве нет, - перебил
Пугин. - Правильно, здесь этих  вонючих  кухонь  и  обосранных  дворов
гораздо больше. Но здесь ты ни  за  что  не  поймешь,  что  среди  них
пройдет вся твоя жизнь. До тех пор, пока она действительно не пройдет.
И  в  этом,   кстати,   одна   из   главных   особенностей   советской
ментальности.
   Мнения Пугина были в чем-то спорными, но то, что он предлагал, было
просто, понятно и логично. Насколько Татарский мог  судить  из  глубин
своей советской ментальности,  проект  являлся  просто  хрестоматийным
образцом американской предприимчивости.
   - Смотри, - говорил Пугин,  прищуренно  глядя  в  пространство  над
головой Татарского, - совок уже почти  ничего  не  производит  сам.  А
людям ведь надо что-то есть и носить? Значит, сюда скоро пойдут товары
с Запада. А одновременно с этим хлынет волна рекламы. Но  эту  рекламу
нельзя будет просто перевести с английского  на  русский,  потому  что
здесь другие... как это... cultural references... Короче, рекламу надо
будет срочно адаптировать для русского потребителя. Теперь смотри, что
делаем мы с тобой. Мы с тобой берем и загодя  -  понимаешь?  -  загодя
подготавливаем болванки для  всех  серьезных  брэндов.  А  потом,  как
только наступает время, приходим  с  папочкой  в  представительство  и
делаем бизнес. Главное - вовремя обзавестись хорошими мозгами!
   И Пугин хлопал ладонью по столу - он явно считал, что уже обзавелся
ими. Но у Татарского возникло вялое  чувство,  что  его  опять  дурят.
Перспективы работы на Пугина прорисовывались смутно - хотя работа была
вполне конкретной, было неясно, как и когда за нее будут платить.
   В качестве пробного шара Пугин дал задание на  разработку  эскизной
концепции для "Спрайта" - сначала он хотел дать еще и  "Мальборо",  но
внезапно передумал, сказав, что Татарскому рано за это  браться.  Тут,
как впоследствии понял Татарский, и проявилась советская ментальность,
за которую он был востребован. Весь его  скепсис  в  отношении  Пугина
мгновенно растаял от обиды, что тот не доверил ему "Мальборо". Но  эта
обида была смешана с радостью  от  того,  что  "Спрайт"  ему  все-таки
остался, и, захваченный водоворотом этих чувств, он даже не задумался,
почему это какой-то таксист с  Брайтон-Бич,  который  не  дал  ему  ни
копейки денет, уже решает, можно ему думать о концепции для "Мальборо"
или нет.
   В  проект  для  "Спрайта"  Татарский  вложил  все  свое   понимание
ушибленного исторического пути Родины. Перед тем как сесть за  работу,
он перечитал несколько избранных глав из книги "Positioning: a  battle
for your mind" и целую кучу газет  разных  направлений.  Газет  он  не
читал давно, и  от  прочитанного  пришел  в  смятение.  Это,  конечно,
сказалось на продукте.

        "Необходимо в первую очередь учитывать, -  написал  он  в
     концепции, - что ситуация, которая  сложилась  к  настоящему
     моменту в России, долго существовать не может.  В  ближайшем
     будущем  следует  ожидать   полной   остановки   большинства
     жизненно  необходимых  производств,  финансового   краха   и
     серьезных социальных потрясений,  что  неизбежно  закончится
     установлением военной диктатуры. Вне  зависимости  от  своей
     политической и  экономической  программы  будущая  диктатура
     попытается   обратиться   к   националистическим   лозунгам;
     господствующей     государственной     эстетикой      станет
     ложнославянский стиль. (Этот термин употребляется нами не  в
     негативно-оценочном смысле. В отличие от славянского  стиля,
     которого не  существует  в  природе,  ложнославянский  стиль
     является  разработанной  и  четкой  парадигмой.)  А  в   его
     знаково-символическом  поле  традиционная  западная  реклама
     немыслима. Поэтому она или будет  запрещена  полностью,  или
     будет подвергаться жесткой цензуре. Это необходимо принимать
     во внимание при  составлении  сколько-нибудь  долговременной
     стратегии.
        Рассмотрим классический позиционный слоган "Sprite -  the
     Uncola". Его использование в  России  представляется  крайне
     целесообразным,  но  по  несколько  иным  причинам,  чем   в
     Америке. Термин "Uncola" (то есть  не-кола)  крайне  успешно
     позиционирует "Спрайт" против  "Пепси-колы"  и  "Кока-колы",
     создавая особую нишу для этого продукта в сознании западного
     потребителя. Но, как известно, в  странах  Восточной  Европы
     "Кока-кола"  является  скорее  идеологическим  фетишем,  чем
     прохладительным напитком. Если,  например,  напитки  "Херши"
     обладают устойчивым "вкусом победы", то "Кока-кола" обладает
     "вкусом свободы", как это  было  заявлено  в  семидесятые  и
     восьмидесятые   годы   целым    рядом    восточноевропейских
     перебежчиков. Поэтому для отечественного потребителя  термин
     "Uncola" имеет широкие антидемократические и антилиберальные
     коннотации,  что  делает  его   крайне   привлекательным   и
     многообещающим в условиях военной диктатуры.
        В переводе на русский "Uncola" будет "Некола". По  своему
     звучанию (похоже на имя "Никола") и  вызываемым  ассоциациям
     это слово  отлично   вписывается   в   эстетику   вероятного
     будущего. Возможные варианты слоганов:

                      Спрайт. Не-кола для Николы

        (Имеет смысл подумать о введении в  сознание  потребителя
     "Николы   Спрайтова"   -   персонажа   наподобие    Рональда
     Макдональда, только глубоко национального по духу.)

                    Пусть нету ни кола и ни двора.
                      Спрайт. Не-кола для Николы

        (Второй слоган нацелен на маргинальные группы.)
        Кроме того, необходимо подумать об  изменении  оформления
     продукта,  продаваемого  на  российском  рынке.  Здесь  тоже
     необходимо ввести элементы ложнославянского стиля. Идеальным
     символом  представляется  березка.  Было  бы   целесообразно
     поменять окраску банки с зеленой на белую в черных  полосках
     наподобие  ствола  березы.  Возможный  текст   в   рекламном
     ролике:

                          "Я в весеннем лесу
                        Пил березовый Спрайт"."

  На  следующий  день  Татарский,  все  еще  погруженный  в  мысли  о
сигаретной  концепции,  встретил  в  начале  Тверской   улицы   своего
одноклассника Андрея Гиреева, о котором  ничего  не  слышал  несколько
лет. Гиреев поразил его своим нарядом - синей  рясой,  поверх  которой
была накинута расшитая непальская жилетка. В руках  он  держал  что-то
вроде большой кофемолки,  покрытой  тибетскими  буквами  и  украшенной
цветными  лентами,  ручку  которой  он  вращал;  несмотря  на  крайнюю
экзотичность всех элементов его наряда, в сочетании друг с другом  они
смотрелись настолько естественно, что  как  бы  нейтрализовывали  друг
друга. Никто из прохожих  не  обращал  на  Гиреева  внимания:  подобно
фонарному  столбу  или  рекламе  "Пепси-колы",  он  выпадал  из   поля
восприятия из-за полной визуальной неинформативности.
   Татарский сначала узнал Гиреева  в  лицо  и  только  потом  обратил
внимание на богатые детали его  облика.  Внимательно  поглядев  ему  в
глаза, он понял, что Гиреев не в себе, хотя вроде не пьян. Несмотря на
это, тот был собран, тих и внушал доверие.
   Он сказал, что живет под Москвой в поселке Расторгуево, и пригласил
в гости.  Татарский  согласился,  и  они  нырнули  в   метро,   а   на
"Варшавской" пересели в электричку.  Ехали  молча;  Татарский  изредка
отрывался от вида за окном и смотрел на Гиреева. Тот в своей диковатой
одежде казался последним осколком погибшей вселенной -  не  советской,
потому что в ней не было бродячих  тибетских  астрологов,  а  какой-то
другой, существовавшей параллельно советскому миру и даже вопреки ему,
но пропавшей вместе с ним. И ее было жалко,  потому  что  многое,  что
когда-то нравилось Татарскому и трогало его душу,  приходило  из  этой
параллельной вселенной,  с  которой,  как  все  были  уверены,  ничего
никогда не может случиться. А произошло с ней примерно  то  же  самое,
что и с советской вечностью, и так же незаметно.
   Гиреев жил в покосившемся черном доме, перед которым был  одичавший
сад, заросший высокими, в полтора человеческих  роста,  зонтиками.  По
уровню удобств его жилье  было  переходной  формой  между  деревней  и
городом: в будке-уборной сквозь дыру были  видны  мокрые  и  осклизлые
канализационные трубы, проходящие над выгребной ямой, но откуда и куда
они вели, было неясно. Однако в доме были газовая плита и телефон.
   Гиреев усадил Татарского за стол на веранде и  насыпал  в  заварной
чайник крупно смолотого порошка из  красной  жестяной  банки  с  белой
надписью по-эстонски.
   - Что это? - спросил Татарский.
   - Мухоморы, - ответил Гиреев и налил в чайник кипятку.  По  комнате
разнесся запах грибного супа.
   - Ты что, собираешься это пить?
   - Не бойся, - сказал Гиреев, - коричневых тут нет.
   Он произнес это таким тоном, будто снял все мыслимые возражения,  и
Татарский не нашелся, что  ответить.  Минуту  он  колебался,  а  потом
вспомнил, что вчера как раз читал о мухоморах, и поборол сомнения.  На
вкус мухоморный чай оказался довольно приятным.
   - И чего от него будет?
   - Сам увидишь, - ответил Гиреев. - Еще будешь их на зиму сушить.
   - А что сейчас делать?
   - Что хочешь, - сказал Гиреев.
   - Говорить можно?
   - Говори.
   Полчаса прошло за малосодержательной беседой об общих знакомых.  Ни
с кем из них, как и следовало  ожидать,  не  произошло  за  это  время
ничего интересного. Только  один,  Леша  Чикунов,  отличился  -  выпил
несколько  бутылок  "Финляндии"  и  звездной  январской  ночью  замерз
насмерть в домике на детской площадке.
   - Ушел в Валгаллу, - скупо прокомментировал Гиреев.
   - Откуда такая уверенность? - спросил Татарский, но тут же вспомнил
бегущих оленей и багровое солнце с этикетки и внутренне согласился.
   Между тем в  его  теле  появилась  какая-то  еле  ощутимая  веселая
расслабленность. В груди возникали волны приятной дрожи, проходили  по
туловищу и рукам и затихали, чуть-чуть не  добравшись  до  пальцев.  А
Татарскому отчего-то захотелось, чтобы эта дрожь непременно  дошла  до
пальцев. Он понял, что выпил мало. Но чайник был уже пуст.
   - Есть еще? - спросил он.
   - Во, - сказал Гиреев, - о чем я и говорил.
   Он встал, вышел из комнаты и возвратился с развернутой газетой,  на
которой  были  рассыпаны  сухие  кусочки  нарезанных   мухоморов.   На
некоторых из них остались  лоскутки  красной  кожицы  со  стянувшимися
белыми бляшками, на других были приставшие волокна газетной  бумаги  с
зеркальными отпечатками букв.
   Кинув несколько кусочков в рот, Татарский разжевал их и  проглотил.
Сушеные мухоморы немного  напоминали  по  вкусу  картофельные  хлопья,
только были  вкуснее  -  Татарский  подумал,  что  их  можно  было  бы
продавать как чипсы, в пакетиках, и здесь, видимо, скрывалась одна  из
дорог к быстрому обогащению, джипу, рекламному клипу и  насильственной
смерти. Задумавшись, каким мог бы быть этот клип, он  отправил  в  рот
новую  порцию  и  огляделся  по  сторонам.  Некоторые  из   предметов,
украшавших комнату, стали заметны ему только  сейчас.  Например,  лист
бумаги, висевший на стене  на  самом  видном  месте,  -  на  нем  была
извилистая буква, не то санскритская,  не  то  тибетская,  похожая  на
дракона с изогнутым хвостом.
   - Что это? - спросил он Гиреева.
   Гиреев покосился на стену.
   - Хум, - сказал он.
   - А зачем тебе?
   - Я таким образом путешествую.
   - Куда? - спросил Татарский.
   Гиреев пожал плечами.
   - Трудно объяснить, - сказал он. - Хум. Когда  не  думаешь,  многое
становится ясно.
   Но Татарский уже забыл  о  своем  вопросе.  Его  захлестнула  волна
благодарности к Гирееву за то, что тот привез его сюда.
   - Знаешь, - сказал он, - у меня сейчас тяжелый  период.  Общаюсь  в
основном с банкирами и рекламодателями. Загружают просто свинцово. А у
тебя здесь... Прямо как домой вернулся.
   Гиреев, видимо, понимал, что с ним происходит.
   - Пустяки, - сказал он. - Не бери в голову. Ко мне зимой  приезжала
пара таких рекламодателей. Хотели сознание расширить. А потом  босиком
по снегу убежали. Пошли погуляем?
   Татарский с радостью согласился. Выйдя за калитку, они пошли  через
поле, перерытое свежими канавами. Тропинка дошла до леса  и  запетляла
между деревьев. Зудящая  дрожь  в  руках  Татарского  становилась  все
сильнее, но все равно никак не доходила до пальцев. Заметив, что среди
деревьев растет много мухоморов, он отстал от Гиреева и сорвал с земли
несколько штук. Они были не  красными,  а  темно-коричневыми  и  очень
красивыми. Быстро съев  их,  он  догнал  Гиреева,  который  ничего  не
заметил.
   Скоро лес  кончился.  Они  вышли  на  большой  открытый  участок  -
колхозное поле, обрывавшееся у реки.  Татарский  поглядел  вверх:  над
полем висели высокие неподвижные облака и догорал невыразимо  грустный
оранжевый закат, какие бывают иногда осенью под Москвой.  Пройдясь  по
дорожке вдоль края поля, они сели на поваленное  дерево.  Говорить  не
хотелось.
   Татарскому вдруг пришла в голову возможная рекламная концепция  для
мухоморов. Она основывалась  на  смелой  догадке,  что  высшей  формой
самореализации мухомора как гриба является атомный взрыв - нечто вроде
светящегося   нематериального   тела,   которое   обретают   некоторые
продвинутые мистики. А люди  -  просто  вспомогательная  форма  жизни,
которую мухомор использует для достижения своей высшей  цели,  подобно
тому как люди используют плесень  для  приготовления  сыра.  Татарский
поднял  глаза  на  оранжевые  стрелы  заката,  и  поток   его   мыслей
прервался.
   - Слушай, - через несколько минут нарушил тишину Гиреев, - я о Леше
Чикунове опять вспомнил. Жалко его, правда?
   - Правда, - отозвался Татарский.
   - Как это странно - он умер, а мы живем... Только я подозреваю, что
каждый раз, когда мы ложимся спать, мы точно так же умираем. И  солнце
уходит  навсегда,  и  заканчивается  вся  история.  А  потом   небытие
надоедает само себе, и мы просыпаемся. И мир возникает снова.
   - Как это небытие может надоесть само себе?
   - Когда ты  просыпаешься,  ты  каждый  раз  заново  появляешься  из
ниоткуда. И все  остальное  точно  так  же.  А  смерть  -  это  замена
знакомого  утреннего  пробуждения  чем-то  другим,  о  чем  совершенно
невозможно думать. У нас нет для этого инструмента, потому что наш  ум
и мир - одно и то же.
   Татарский попытался понять, что это значит, и заметил,  что  думать
стало сложно и даже опасно, потому что его мысли обрели такую  свободу
и силу, что он  больше  не  мог  их  контролировать.  Ответ  сразу  же
появился перед ним в виде трехмерной геометрической фигуры.  Татарский
увидел свой ум - это была ярко-белая  сфера,  похожая  на  солнце,  но
абсолютно спокойная и  неподвижная.  Из  центра  сферы  к  ее  границе
тянулись темные скрученные ниточки-волоконца. Татарский понял, что это
и есть его пять чувств. Волоконце чуть потолще было зрением,  потоньше
- слухом, а остальные были почти  невидимы.  Вокруг  этих  неподвижных
волокон плясала извивающаяся спираль, похожая  на  нить  электрической
лампы, которая то совпадала на миг с одним из них, то завивалась  сама
вокруг себя светящимся клубком вроде того,  что  оставляет  в  темноте
огонек быстро вращаемой сигареты. Это была мысль,  которой  был  занят
его ум.
   "Значит, никакой смерти нет, -  с  радостью  подумал  Татарский.  -
Почему? Да потому, что ниточки исчезают, но шарик-то остается!"
   То, что ему  удалось  сформулировать  ответ  на  вопрос,  терзавший
человечество последние несколько тысяч лет, в таких простых и  всякому
понятных терминах, наполнило его счастьем. Ему  захотелось  поделиться
своим открытием с  Гиреевым,  и  он,  взяв  его  за  плечо,  попытался
произнести последнюю фразу вслух. Но его рот произнес  что-то  другое,
бессмысленное - все слоги, из которых состояли слова, сохранились,  но
оказались хаотически перемешанными. Татарский подумал,  что  ему  надо
выпить воды, и сказал испуганно глядящему на него Гирееву:
   - Мне бы хопить вотелось поды!
   Гиреев  явно  не  понимал,  что  происходит.  Но  было  ясно,   что
происходящее ему не нравится.
   - Мне бы похить  дытелось  вохо!  -  кротко  повторил  Татарский  и
попытался улыбнуться.
   Ему очень хотелось, чтобы Гиреев улыбнулся в ответ. Но Гиреев повел
себя странно - встав с места, он попятился от Татарского, и тот понял,
что означает выражение "проступивший на лице ужас".  Этот  самый  ужас
явственно отпечатался на лице его друга. Сделав несколько  неуверенных
шагов назад, Гиреев повернулся и побежал. Это оскорбило Татарского  до
глубины души.
   Между  тем  уже  начинали  сгущаться  сумерки.  Непальская  жилетка
Гиреева, мелькавшая в синей  мгле  между  деревьями,  была  похожа  на
большую бабочку. Возможность погони показалась  Татарскому  волнующей.
Он припустился  следом  за  Гиреевым,  высоко  подпрыгивая,  чтобы  не
споткнуться о какое-нибудь корневище или кочку. Скоро выяснилось,  что
он бегает гораздо быстрее  Гиреева  -  просто  несопоставимо  быстрее.
Несколько раз обогнав его и вернувшись назад, он заметил,  что  бегает
не вокруг Гиреева, а вокруг обломка сухого ствола в человеческий рост.
Это несколько привело его в чувство, и он  побрел  по  тропинке  туда,
где, как ему казалось, была станция.
   По дороге он съел еще несколько  мухоморов,  которые  показали  ему
себя среди деревьев, и вскоре очутился на широкой грунтовке,  с  одной
стороны которой шел забор из крашеной проволочной сетки.
   Впереди появился прохожий.  Татарский  подошел  к  нему  и  вежливо
спросил:
   - Вы ска нежите стан пройти до акции? Ну, где торектрички хо?
   Поглядев  на  Татарского,  прохожий  отшатнулся  и  побежал  прочь.
Похоже, сегодня все реагировали на него одинаково. Татарский  вспомнил
своего чеченского нанимателя  и  весело  подумал:  "Вот  бы  встретить
Гусейна! Интересно, а он испугался бы?"
   Когда вслед за этим на обочине дороги  появился  Гусейн,  испугался
сам Татарский. Гусейн молча стоял в траве и  никак  не  реагировал  на
приближение Татарского. Но тот затормозил сам, подошел  к  нему  тихим
детским шагом и виновато замер.
   - Чего хотел? - спросил Гусейн.
   От испуга Татарский даже не заметил, нормально он говорит или  нет.
А сказал он нечто предельно неуместное:
   - Я буквально на секунду. Я хотел спросить тебя  как  представителя
target group: какие ассоциации вызывает у тебя слово "парламент"?
   Гусейн не удивился. Чуть подумав, он ответил:
   - Была такая поэма у аль-Газзави. "Парламент птиц". Это о том,  как
тридцать птиц полетели искать птицу по имени Семург - короля всех птиц
и великого мастера.
   - А зачем они полетели искать короля, если у них был парламент?
   - Это ты у них спроси. И потом, Семург был не просто королем, а еще
и источником великого знания. А о парламенте так не скажешь.
   - И чем все кончилось? - спросил Татарский.
   - Когда они  прошли  тридцать  испытаний,  они  узнали,  что  слово
"Семург" означает "тридцать птиц".
   - От кого?
   - Им это сказал божественный голос.
   Татарский чихнул. Гусейн сразу  замолчал  и  отвернул  помрачневшее
лицо. Довольно долго Татарский ждал продолжения, пока  не  понял,  что
Гусейн - это столб с  прибитым  плакатом  "Костров  не  жечь!",  плохо
различимым в полутьме. Это его расстроило - как  оказалось,  Гиреев  и
Гусейн заодно. История Гусейна ему понравилась, но стало ясно, что  ее
деталей он не узнает, а в таком виде она не тянула  на  концепцию  для
сигарет. Татарский пошел дальше, размышляя, что заставило его трусливо
остановиться возле столба-Гусейна, который даже  не  попросил  его  об
этом.
   Объяснение было не самым приятным: это был не до конца  выдавленный
из себя раб, рудимент  советской  эпохи.  Немного  подумав,  Татарский
пришел к выводу, что раб в душе советского человека не сконцентрирован
в какой-то одной ее области, а, скорее, окрашивает все происходящее на
ее мглистых просторах в цвета  вялотекущего  психического  перитонита,
отчего не  существует  никакой  возможности  выдавить  этого  раба  по
каплям, не повредив ценных  душевных  свойств.  Эта  мысль  показалась
Татарскому важной в свете его предстоящего сотрудничества с Пугиным, и
он долго шарил по карманам в поисках ручки, чтобы записать ее.  Ручки,
однако, не нашлось.
   Зато навстречу  вышел  новый  прохожий  -  на  этот  раз  точно  не
галлюцинация. Это стало ясно после попытки Татарского одолжить ручку -
прохожий побежал от него прочь,  побежал  по-настоящему  быстро  и  не
оглядываясь.
   Татарский никак не мог взять в толк, что  именно  в  его  поведении
действует на встречных  таким  устрашающим  образом.  Возможно,  людей
пугала странная дисфункция его  речи  -  то,  что  слова,  которые  он
пытался произнести, распадались на слоги,  которые  потом  склеивались
друг с другом случайным образом. Но в этой неадекватной  реакции  было
все же и что-то лестное.
   Татарского вдруг настолько поразила одна мысль, что он  остановился
и хлопнул себя ладонью по лбу. "Да это же вавилонское  столпотворение!
- подумал он.  -  Наверно,  пили  эту  мухоморную  настойку,  и  слова
начинали ломаться у них во рту, как у меня. А потом это стали называть
смешением языков. Правильнее было бы говорить "смешение языка"..."
   Татарский чувствовал, что его мысли полны такой силы, что каждая из
них - это пласт реальности, равноправный во всех отношениях с вечерним
лесом, по которому он идет. Разница была в том, что  лес  был  мыслью,
которую он при всем желании не мог перестать думать. С другой стороны,
воля почти никак не участвовала в том, что происходило в его уме.  Как
только он подумал о смешении языков, ему стало ясно, что  воспоминание
о Вавилоне и есть единственный возможный Вавилон: подумав  о  нем,  он
тем самым вызвал его к жизни. И мысли в его голове, как  грузовики  со
стройматериалом, понеслись в сторону этого  Вавилона,  делая  его  все
вещественнее и вещественнее.
   "Смешение языков называлось вавилонским  столпотворением,  -  думал
он.  -   А   что   такое,   вообще,   "столпотворение"?   Похоже    на
столоверчение..."
   Он покачнулся, почувствовав, как земля под ним плавно  закружилась.
На ногах он удержался только потому, что ось вращения земли  проходила
точно сквозь его макушку. "Нет, - подумал он, - столоверчение здесь ни
при чем. Столпотворение -  это  столп  и  творение.  Творение  столпа,
причем не строительство, а именно творение. То есть смешение  языка  и
есть  создание  башни.  Когда  происходит  смешение  языка,  возникает
вавилонская башня. Или, может быть, не возникает, а просто открывается
вход на зиккурат. Ну да, конечно. Вот он, вход".
   В проволочном заборе,  вдоль  которого  Татарский  шел  уже  долгое
время,  появились  большие  ворота,  украшенные  рельефными   красными
звездами. Над ними горела мощная лампа под колпаком  -  ее  ярко-белый
свет освещал многочисленные граффити, которые покрывали зеленую  жесть
ворот. Татарский остановился.
   Минуту или две он изучал традиционные для  средней  полосы  попытки
записать названия  окрестных  деревень  латиницей,  чьи-то  имена  под
грубыми  коронами,  символические   изображения   пениса   и   вульвы,
английские глаголы "ебать" и "сосать"  в  третьем  лице  единственного
числа   настоящего   времени,   но   с   непонятными   апострофами   и
многочисленные торговые марки музыкального бизнеса. Затем  его  взгляд
наткнулся на нечто странное.
   Это была крупная - значительно больше остальных, через все ворота -
надпись флюоресцентной  оранжевой  краской  (она  ярко  светилась  под
лучами электролампы):

                        This game has no name
                  [У этой игры нет названия (англ.)]

   Как только Татарский  прочел  ее,  весь  остальной  этнографический
материал перестал восприниматься его сознанием - в нем остались только
эти пять мерцающих слов. Ему казалось, что он  понимает  их  смысл  на
очень глубоком уровне, и, хоть  он  вряд  ли  смог  бы  объяснить  его
кому-нибудь другому, этот смысл, несомненно, требовал перелезть  через
забор. Это оказалось несложно.
   За воротами была замороженная стройка - обширная зона запустения  с
редкими  следами  присутствия  человека.  В  центре  площадки   стояло
недостроенное  здание  -  то  ли  фундамент   какого-то   космического
локатора, то ли просто многоярусный гараж: строительство  прервали  на
такой стадии, когда готовы были только несущие  конструкции  и  стены.
Постройка походила  на  ступенчатый  цилиндр  из  нескольких  бетонных
боксов, стоящих друг  на  друге.  Вокруг  них  поднималась  спиральная
дорога на железобетонных опорах, которая кончалась у  верхнего  бокса,
увенчанного маленькой кубической башенкой с красной лампой-маяком.
   Татарский подумал, что это  один  из  начатых  в  семидесятые  годы
военных объектов, которые не  спасли  империю,  но  зато  сформировали
эстетику "Звездных войн". Ему вспомнился астматически  присвистывающий
Дарт Вейдер, и он поразился, до чего же это была  прекрасная  метафора
карьерного коммуниста: наверняка где-то на звездолете у него была  еще
искусственная почка и две бригады врачей, и в фильме,  как  Татарскому
смутно припомнилось, присутствовали намеки на это. Впрочем,  думать  о
Дарте Вейдере в таком состоянии было опасно.
   Недостроенное здание освещали  три  или  четыре  прожектора  -  они
пятнами  выхватывали  из  сумрака  куски   бетонной   стены,   участки
спиральной дороги и верхнюю башенку с мигающим  маячком.  Если  бы  не
этот красный маячок, в полутьме недостроенность здания сошла бы за его
обветшалость от времени, и сооружению можно было бы  дать  тысячу  или
все десять тысяч лет. Впрочем, Татарский подумал, что маячок тоже  мог
гореть от какого-то немыслимо древнего электричества, подведенного под
землей из Египта или Вавилона.
   Недавние следы человека были заметны только у ворот, где он  стоял.
Здесь размещалось что-то  вроде  филиала  военной  части  -  несколько
вагончиков-бытовок, турник, щит с противопожарными ведром  и  ломом  и
стенд с плакатом, на котором одинаковые  солдаты  с  печатью  странной
самоуглубленности на лицах демонстрировали приемы строевой подготовки.
Татарский совершенно не удивился,  увидев  огромный  гриб  с  жестяной
шляпкой и телефоном, приделанным к столбу-ножке, - он понял,  что  это
место часового. Сначала он решил, что часового на посту нет, но  потом
увидел, что  коническая  шляпка  гриба  выкрашена  в  красный  цвет  и
украшена симметричными белыми пятнами.
   - Все не так просто, - прошептал он.
   В этот момент тихий и насмешливый голос произнес где-то рядом:
   - This game has no name. It will never be the same.  [У  этой  игры
нет названия. Она никогда не будет той же (англ.).]
   Татарский обернулся. Вокруг никого не было, и  он  понял,  что  это
слуховая галлюцинация. Ему стало чуть страшновато, но в  происходящем,
несмотря ни на что, было заключено какое-то восхитительное обещание.
   - Вперед, - прошептал он и, пригибаясь,  быстро  заскользил  сквозь
сумрак к ведущей на зиккурат дороге. "Все-таки, - подумал  он,  -  это
что-то вроде многоярусного гаража".
   - С висячими садами, - тихонько поддакнул голос в его голове.
   То, что голос заговорил  по-русски,  убедило  Татарского,  что  это
галлюцинация, но заставило еще раз вспомнить о смешении языков. Словно
в ответ на его мысль  голос  произнес  длинную  фразу  на  неизвестном
наречии с большим количеством шипящих. Татарский решил не обращать  на
него внимания, тем более что уже вступил на спиральный подъем.
   Издалека он  не  оценил  настоящих  размеров  здания.  Дорога  была
достаточно широка, чтобы на ней могли разъехаться два грузовика  ("Или
колесницы, - радостно добавил голос, - колесницы четверками! Вот  были
колесницы!").  Она  была  построена  из  бетонных  плит,  стыки  между
которыми не были заделаны. Из этих стыков торчали высокие  растения  -
Татарский не знал их названия, но с детства  помнил,  что  их  прочные
стебли можно использовать вместо шнурков в ботинках.  В  стене  справа
время от времени появлялись  широкие  проемы,  которые  вели  в  толщу
зиккурата.  Внутри  были  обширные  пустоты,  заваленные  строительным
мусором. Дорога все время уходила за угол и как бы обрывалась в  небо,
поэтому Татарский шел осторожно и держался рукой  за  стену.  С  одной
стороны башню освещали прожектора со стройплощадки, а с другой - луна,
висевшая в просвете высокого облака. Было слышно, как  где-то  наверху
постукивает от ветра незакрытая дверь; этот же  ветер  принес  далекий
собачий лай. Татарский сбавил шаг и стал идти совсем медленно.
   Под ногой что-то  хрустнуло.  Это  была  пустая  сигаретная  пачка.
Подняв ее, он вышел в пятно света и  увидел,  что  это  "Парламент"  -
ментоловый сорт. Но удивительным было  другое  -  на  лицевой  стороне
пачки переливалась рекламная голограмма с тремя пальмами.
   - Все сходится, - прошептал он и пошел  вперед,  внимательно  глядя
под ноги.
   Следующая находка ждала ярусом выше -  он  издали  заметил  монету,
блестевшую под луной. Он никогда не видел  такой  раньше  -  три  песо
Кубинской республики с  портретом  Че  Гевары.  Татарского  ничуть  не
удивило, что кубинская  монета  валяется  на  военной  стройке,  -  он
вспомнил, как в финале фильма "Golden Eye"  ["Золотой  глаз"  (англ.)]
где-то  на  острове  Свободы  поднималась  из-под  воды  циклопическая
антенна  советского  производства.  Это,  видимо,  была  плата  за  ее
строительство. Он положил монету в  пачку  "Парламента"  и  спрятал  в
карман в полной уверенности, что его ждет что-то еще.
   Он не ошибся. Дорога  кончалась  у  самого  верхнего  бокса,  перед
которым лежала куча строительного  мусора  и  сломанные  ящики.  Среди
мусора Татарский заметил странный кубик и поднял его. Это была точилка
для карандашей в форме телевизора, на  пластмассовом  экране  которого
кто-то нарисовал  шариковой  авторучкой  большой  глаз.  Точилка  была
старой - такие делали в семидесятые годы, и было удивительно, что  она
так хорошо сохранилась.
   Очистив точилку от прилипшей грязи, Татарский сунул ее за пазуху  и
огляделся, размышляя,  что  делать  дальше.  Идти  внутрь  бокса  было
страшно - там было темно, и легко можно было сломать себе шею, упав  в
какую-нибудь дыру. Где-то сверху под ветром опять  стукнула  дверь,  и
Татарский вспомнил, что на вершине сооружения была маленькая башенка с
красной лампой-маячком. Она была не видна оттуда,  где  он  стоял,  но
вверх вела короткая пожарная лестница.
   Башенка оказалась техническим помещением, где  должны  были  стоять
моторы лифтов. Ее дверь была открыта. Сразу за  дверью  на  стене  был
выключатель. Включив свет, Татарский увидел следы сурового солдатского
быта: деревянный стол, два табурета и пустые пивные  бутылки  в  углу.
То, что это следы именно солдатского быта, было ясно по наклеенным  на
стены журнальным фотографиям женщин. Некоторое время Татарский  изучал
их. Одна из них, совершенно голая и  золотая  от  загара,  бегущая  по
песку тропического пляжа, показалась ему  очень  красивой.  Дело  было
даже не в ее лице или фигуре, а в удивительной и неопределимой свободе
движения, которое удалось поймать  фотографу.  Песок,  море  и  листья
пальм на фотографии были такими яркими, что Татарский тяжело  вздохнул
- скудное московское лето уже прошло. Он  закрыл  глаза,  и  несколько
секунд ему казалось, что он слышит далекий шум моря.
   Сев за стол, он разложил на нем свои находки и еще раз осмотрел их.
Пальмы с пачки "Парламента" и с фотографии на стене были очень похожи,
и он подумал, что они растут в такой точке мира, куда  он  никогда  не
попадет - даже, по русскому обычаю, на танке, - а если и  попадет,  то
только тогда, когда ему уже ничего не будет нужно ни от этой  женщины,
ни от этого песка, ни от этого моря, ни от себя самого. Меланхолия,  в
которую его погрузила эта мысль, была такой глубокой, что на самом  ее
дне он неожиданно увидел свет: ему в голову пришел  искомый  слоган  и
идея плаката для "Парламента". Торопливо вытащив записную  книжку,  он
застрочил:

        Плакат   представляет   собой    фотографию    набережной
     Москва-реки, сделанную с моста, на котором в октябре 93 года
     стояли исторические танки. На месте  Белого  дома  мы  видим
     огромную пачку "Парламента"  (компьютерный  монтаж).  Вокруг
     нее  в  изобилии  растут  пальмы.   Слоган   -   цитата   из
     Грибоедова:

                 И дым Отечества нам сладок и приятен
                              ПАРЛАМЕНТ

   Спрятав книжку в карман, он  собрал  со  стола  свои  находки  и  в
последний раз оглядел комнатку. У него мелькнула мысль, что можно было
бы забрать на память фотографию бегущей по песку  женщины,  но  он  не
стал этого делать. Выключив свет, вышел на крышу и остановился,  чтобы
глаза привыкли к темноте. "Что теперь? - подумал он. - На станцию".

Бедные люди

   Приключение, пережитое в подмосковном лесу,  оказало  благоприятное
действие  на  профессиональные  способности  Татарского.  Сценарии   и
концепции  стали  даваться  ему  намного  легче,  а  за   слоган   для
"Парламента"  Пугин  даже  выдал  небольшой  аванс:  он  сказал,   что
Татарский попал в самую точку, потому что до девяносто  третьего  года
пачка "Парламента" стоила столько  же,  сколько  пачка  "Мальборо",  а
после известных событий "Парламент" быстро  стал  самым  популярным  в
Москве сортом сигарет и теперь стоит в два раза  дороже.  Впоследствии
/дым Отечества/ так и канул в Лету или, если точнее, в  зиму,  которая
наступила  неожиданно  рано.  Единственным  сомнительным  эхом   этого
слогана в заснеженном рекламном пространстве Москвы оказалась фраза "С
корабля на бал", взятая неизвестным  коллегой  Татарского  у  того  же
Грибоедова. Она мелькала одно  время  на  щитовой  рекламе  ментоловых
сигарет - яхта, синь, фуражка  с  крабом  и  длинные  ноги.  Татарский
ощутил по этому  поводу  укол  ревности,  но  несильный  -  девушка  с
ментоловой рекламы была подобрана под вкусы настолько широкой  целевой
группы, что текст самопроизвольно читался как "С корабля на бля".
   Волна  мухоморной  энергии,  прошедшая  по  его  нервной   системе,
почему-то лучше всего отливалась в тексты для сигарет  -  наверно,  по
той же причине, по которой первый по-настоящему удавшийся любовный или
наркотический опыт определяет пристрастия на всю жизнь. Следующей  его
большой удачей (не только по его собственному мнению, но и  по  мнению
Пугина, который опять удивил, дав немного денег) был текст, написанный
для сигарет "Давидофф", что было символично, потому что именно с них и
началась его карьера. Текст опирался на  рекламу  "Давидофф  Классик",
заполнившую все щиты в центре: мрачные тона, крупное увядающее лицо, в
глазах  которого  мерцало  какое-то  невыносимо  тяжелое   знание,   и
подпись:

                     Понимание приходит с опытом
                           Davidoff Classic

   При первом взгляде на это мудрое морщинистое лицо Татарский задался
вопросом,  что  же  такое  знает  этот  зарубежный  курильщик.  Первая
пришедшая в голову версия была довольно мрачна: визит в онкологический
центр, рентген и страшный диагноз.
   Проект Татарского был полностью противоположен: светлый  фон,  юное
лицо,  отмеченное  невежественным  счастьем,  белая  пачка  с  легкими
золотыми буквами и текст:

                   Во многой мудрости много печали,
                и умножающий познания умножает скорбь
                           Davidoff Lights

   Пугин сказал, что это вряд ли возьмет представитель "Davidoff",  но
очень даже  может  взять  какой-нибудь  другой  сигаретный  дилер.  "Я
поговорю с Усиевичем, - бросил он Татарскому,  -  у  него  шестнадцать
брэндов в эксклюзиве". Татарский записал эту фразу в свою  книжечку  и
потом несколько раз употреблял невзначай при разговорах с заказчиками;
его врожденная застенчивость проявлялась в том, что обычно он уменьшал
число брэндов вдвое.
   Работа, которая приносила основные деньги, была скучна, тягостна  и
даже,  пожалуй,  позорна:  "У  наших  ушки  на  макушке!  Дисконт   на
гаражи-ракушки!" Или: "Мировой Pantene-pro  V!  Господи,  благослови!"
Остаточный литературоцентризм редакторов и  издателей  -  своего  рода
реликтовый белый шум советской психики - все-таки давал  свои  скудные
маленькие плоды.
   В начале зимы Татарский кое-как подремонтировал свою  однокомнатную
квартирку (дорогой итальянский смеситель на фоне  отстающего  от  стен
василькового кафеля советской поры напоминал  золотой  зуб  во  рту  у
прокаженного, но на капитальные перемены денег не было). Еще он  купил
новый компьютер, хотя в этом не  было  особой  нужды  -  просто  стали
возникать проблемы с распечаткой текстов, набранных в  старом  любимом
редакторе. Еще один глухой стон под  железной  пятой  Майкрософта.  Но
Татарский не сильно горевал по  этому  поводу,  хотя  отметил  глубоко
символический характер происходящего: программа-посредник  становилась
самым главным  посланием,  стягивая  на  себя  невероятное  количество
компьютерной памяти и ресурсов, и этим очень  напоминала  обнаглевшего
нового русского, который  прокручивает  через  свой  банк  учительские
зарплаты.
   Чем дальше он углублялся в джунгли рекламного дела,  тем  больше  у
него возникало вопросов, на которые он не находил ответа не  только  в
"Positioning: а battle for your mind" Эла Райса, но даже и в последней
книге  на  эту   тему,   "The   Final   Positioning"   ["Окончательное
позиционирование" (англ.)]. Один  искусствовед  в  штатском  от  Кензо
клялся  Татарскому,  что  все  темы,  которых  не  коснулся  Эл  Райс,
разобраны  в  "Confessions  of   an   Advertising   Man"   ["Признание
рекламщика"  (англ.)]   Дэвида   Огилви.   Татарский   и   без   этого
искусствоведа уважал Дэвида Огилви; в глубине души он полагал, что это
тот самый персонаж "1984" Джорджа Оруэлла, который возник на секунду в
воображении главного героя, совершил  виртуальный  подвиг  и  исчез  в
океане небытия. То, что товарищ Огилви,  несмотря  на  свою  удвоенную
нереальность, все-таки выплыл  на  бережок,  закурил  трубочку,  надел
твидовый пиджак и стал всемирно  признанным  асом  рекламы,  наполняло
Татарского мистическим восхищением перед своей профессией.
   Но особо ему помогла книга Россера Ривса - он  вычитал  в  ней  два
термина, "внедрение" и "вовлечение", которые оказались очень полезными
в смысле кидания понтов. Первый проект на основе двух этих понятий ему
удалось создать для кофе "Нескафе Голд".

        "Давно известно, - написал Татарский через двадцать минут
     после того, как это стало ему известно, - что существует два
     основных  показателя  эффективности  рекламной  кампании   -
     внедрение и вовлечение. "Внедрение" означает процент  людей,
     которые   запомнили   рекламу.   "Вовлечение"   -    процент
     вовлеченных  в  потребление  с  помощью  рекламы.  Проблема,
     однако,  состоит  в  том,  что  яркая  скандальная  реклама,
     способная обеспечить высокое внедрение, вовсе не гарантирует
     высокого вовлечения. Аналогично умно  раскрывающая  свойства
     товара кампания, способная обеспечить высокое вовлечение, не
     гарантирует  высокого  внедрения.  Поэтому   мы   предлагаем
     применить  новый  подход  -  создать  своего  рода  бинарную
     рекламу, в которой  функции  внедрения  и  вовлечения  будут
     выполняться  разными  информационными  блоками.   Рассмотрим
     такой подход на примере  рекламной  кампании  кофе  "Нескафе
     Голд".
        Первый шаг кампании направлен исключительно на  внедрение
     в сознание максимального числа людей торговой марки "Нескафе
     Голд" (мы  исходим  из  того,  что  для  этого  годятся  все
     средства). К  примеру,  организуется  фиктивное  минирование
     нескольких крупных магазинов и вокзалов -  их  число  должно
     быть как можно большим. В органы МВД и ФСК поступают  звонки
     от анонимной террористической  организации  с  сообщением  о
     заложенных взрывных устройствах. Но  обыски,  осуществляемые
     милицией в указанных террористами местах, приводят только  к
     обнаружению  большого  количества  банок   "Нескафе   Голд",
     упакованных в пакеты и сумки.  На  следующее  утро  об  этом
     сообщают все журналы, газеты и телевидение, после чего  этап
     внедрения можно считать завершенным  (его  успешность  прямо
     зависит  от  массовости  акции).  Сразу   же   после   этого
     начинается второй этап - вовлечения. На этой стадии кампания
     ведется  по  классическим  правилам;  с  первым  этапом   ее
     соединяет только  базовый  слоган  -  "Нескафе  Голд:  Взрыв
     вкуса!" Приведем сценарий рекламного клипа.
        Лавка в скверике. На ней сидит молодой человек в  красном
     спортивном костюме, с суровым и волевым лицом. Через  дорогу
     от скверика  -  припаркованный  возле   шикарного   особняка
     "мерседес-600" и два джипа. Молодой человек смотрит на часы.
     Смена кадра  -  из  особняка  выходит  несколько  человек  в
     строгих  темных  костюмах  и  темных  очках  -  это   служба
     безопасности. Они окружают подходы к "мерседесу", и один  из
     них дает команду в  рацию.  Из  особняка  выходит  маленький
     толстячок с порочным лицом, пугливо оглядывается  и  сбегает
     по  ступеням  к  машине.  После  того  как  он  исчезает  за
     тонированным стеклом "мерседеса", охрана  садится  в  джипы.
     "Мерседес" трогается с места, и тут же один за другим гремят
     три мощных взрыва. Машины разлетаются на куски;  улица,  где
     они только что стояли, скрывается  в  дыму.  Смена  кадра  -
     молодой человек на лавке вынимает из сумки термос и  красную
     чашку с золотой полоской. Налив кофе в чашку, он отхлебывает
     из нее и закрывает глаза от наслаждения.  Голос  за  кадром:
     "Братан  развел  его  втемную.  Но  слил  не  его,  а   всех
     остальных. Нескафе Голд. Реальный взрыв вкуса".

   Но термин "вовлечение" не просто оказался  полезным  в  работе.  Он
заставил Татарского задуматься над тем, кого и куда  он  вовлекает  и,
что самое главное, кто и куда вовлекает его.
   Эти мысли первый раз посетили его, когда он читал статью под пышным
названием "Уже Восторг В  Растущем  Зуде...",  посвященную  "культовым
порнофильмам". Автора статьи звали Саша Бло. Если  судить  по  тексту,
это было холодное и утомленное существо неопределенного пола, писавшее
в  перерывах   между   оргиями,   чтобы   донести   свое   мнение   до
десятка-другого таких же падших  сверхчеловеков.  Тон  Саша  Бло  брал
такой, что делалось ясно: де Сад и Захер-Мазох не годятся в  его  круг
даже швейцарами,  а  Чарли  Мэнсон  в  лучшем  случае  сможет  держать
подсвечники. Словом, его статья  была  совершенным  по  форме  яблоком
порока, червивым, вне всяких сомнений, лично древним змеем.
   Но Татарский крутился в бизнесе уже давно. Во-первых, он знал,  что
все эти яблоки годятся разве для того, чтобы  выманивать  подмосковных
пэтэушников из райского  сада  детства.  Во-вторых,  он  сомневался  в
существовании культовых порнофильмов, - он готов был  поверить  в  это
только по предъявлении живых участников культа. В-третьих, и  главное,
он хорошо знал самого этого Сашу Бло.
   Это был немолодой, толстый, лысый и  печальный  отец  троих  детей.
Звали его Эдик. Отрабатывая квартирную  аренду,  он  писал  сразу  под
тремя или четырьмя псевдонимами в несколько журналов и на любые  темы.
Псевдоним "Бло" они придумали вместе с Татарским, заимствовав название
у  найденного    под    ванной    флакона    жидкости-стеклоочистителя
ярко-голубого цвета (искали спрятанную женой  Эдика  водку).  В  слове
"БЛО" чувствовались неиссякаемые запасы жизненной силы и  одновременно
что-то негуманоидное, поэтому Эдик берег его. Он подписывал им  только
статьи, которые дышали такой беспредельной свободой  и,  так  сказать,
амбивалентностью, что подпись вроде "Сидоров" или  "Петухов"  была  бы
нелепа. В московских глянцевых  журналах  был  большой  спрос  на  эту
амбивалентность,  такой  большой,  что  возникал  вопрос  -   кто   ее
/внедряет/? Думать на эту тему было,  если  честно,  страшновато,  но,
прочитав статью про восторг растущего  зуда,  Татарский  вдруг  понял:
/внедрял/ ее  не  какой-нибудь  демонический  шпион,  не  какой-нибудь
падший дух, принявший человеческое обличье, а Эдик.
   Конечно, не один - на Москву было,  наверно,  сотни  две-три  таких
Эдиков, универсалов, придушенных бытовым чадом и обремененных  детьми.
Их жизнь проходила  не  среди  кокаиновых  линий,  оргий  и  споров  о
Берроузе с Уорхоллом, как можно было бы заключить из их  сочинений,  а
среди пеленок и неизбывных московских тараканов.  В  них  не  было  ни
снобской заносчивости, ни змеящейся похоти, ни холодного дендизма,  ни
наклонностей к люциферизму,  ни  даже  реальной  готовности  хоть  раз
проглотить марку кислоты - несмотря на ежедневное  употребление  слова
"кислотный". Но у них были проблемы с пищеварением, деньгами и жильем,
а внешне они напоминали не Гэри Олдмена,  как  хотелось  верить  после
знакомства с их творчеством, а скорее Дэнни де Вито.
   Татарский  не  мог  устремиться   доверчивым   взглядом   в   даль,
нарисованную  для  него  Сашей  Бло,  потому  что  понимал  физиологию
возникновения этой дали из лысой головы  придавленного  жизнью  Эдика,
точно  так  же  прикованного  к  своему  компьютеру,  как  приковывали
когда-то к пулеметам австрийских солдат. Поверить в его  продукт  было
труднее, чем прийти в возбуждение от телефонного секса, зная,  что  за
охрипшим  от  страсти  голосом  собеседницы  прячется   не   обещанная
фотографией  блондинка,  а  простуженная  старуха,  вяжущая  носок   и
читающая набор стандартных фраз со шпаргалки, на которую у  нее  течет
из носа.
   "Но откуда мы - то есть я и  Эдик  -  узнаем,  во  что  /вовлекать/
других? - думал Татарский. -  С  одной  стороны,  конечно,  понятно  -
интуиция. Справок о том, что и как делать, наводить не  надо  -  когда
доходишь до некоторого градуса отчаяния, начинаешь улавливать все сам.
Главную, так  сказать,  тенденцию  чувствуешь  голодным  желудком.  Но
откуда берется сама эта тенденция? Кто ее придумывает, если все в мире
- а в этом я уверен - просто пытаются ее уловить и продать, как  мы  с
Эдиком, или угадать и напечатать, как редакторы  всех  этих  глянцевых
журналов?"
   Мысли на эту тему были мрачны. Они отразились в сценарии клипа  для
стирального порошка "Ариэль", написанном вскоре после этого случая.

        Сценарий основывается  на  образах  из  "Бури"  Шекспира.
     Гремит грозная и торжественная музыка. В кадре -  скала  над
     морем. Ночь.  Внизу,  в  мрачном  лунном  свете,  вздымаются
     грозные волны. Вдали виден древний замок - он  тоже  освещен
     луной. На скале стоит девушка дивной красоты.  Это  Миранда.
     На ней  средневековое  платье  красного  бархата  и  высокий
     колпак со спадающей вуалью. Она  поднимает  руки  к  луне  и
     трижды повторяет странное заклинание. Когда  она  произносит
     его в третий раз, слышится  раскат  далекого  грома.  Музыка
     становится громче и тревожней. С  луны,  видной  в  просвете
     туч, протягивается широкий луч света и падает на утес у  ног
     Миранды. На ее лице смятение - видно, что  она  и  страшится
     того, что должно произойти, и хочет этого. Становятся слышны
     поющие женские голоса, полные ужаса и счастья, - они как  бы
     передают ее состояние. По лучу  вниз  скользит  тень  -  она
     приближается, и, когда мелодия достигает крещендо, мы  видим
     гордого  и  прекрасного  духа  в  развевающемся  одеянии,  с
     длинными волосами, осеребренными луной. На его голове тонкий
     венец с алмазами. Это Ариэль. Он долетает почти до  Миранды,
     останавливается в  воздухе  и  протягивает  ей  руку.  После
     секундной борьбы Миранда  протягивает  руку  ему  навстречу.
     Следующий кадр: крупно даны две  встречающиеся  руки.  Внизу
     слева - слабая и  бледная  рука  Миранды,  вверху  справа  -
     прозрачная и сияющая рука духа. Они касаются друг  друга,  и
     все заливает ослепительный свет. Следующий кадр:  две  пачки
     порошка.   На   одной   надпись:   "Ариэль".   На    другой,
     блекло-серой, надпись "Обычный Калибан".  Голос  Миранды  за
     кадром: "Об Ариэле я услышала от подруги".

   На следующее утро Татарского разбудил телефонный звонок. Первым его
чувством была досада - звонок перебил очень странный и красивый сон, в
котором Татарский сдавал экзамен. Во сне  он  сначала  тянул  один  за
другим три билета, а потом поднимался вверх  по  длинному  спиральному
подъему, вроде того, который был  в  одном  из  корпусов  его  первого
института, где он изучал электроплавильные печи. Ему надо  было  найти
экзаменаторов самому, но каждый раз, когда он открывал одну из дверей,
вместо аудитории перед ним открывалось закатное подмосковное поле,  по
которому он гулял с Гиреевым в тот достопамятный вечер. Это было очень
странно, потому что в своих поисках он успел  подняться  на  несколько
этажей вверх.
   Проснувшись до конца, он  немедленно  вспомнил  о  Григории  и  его
альбоме. "Купил, - подумал  он  с  ужасом,  -  и  съел..."  Вскочив  с
кровати, он подошел к столу, выдвинул верхний ящик и  увидел  марку  с
улыбающимся сиреневым лицом. "Нет, -  подумал  он,  -  слава  Богу..."
Положив марку в самый  дальний  угол  ящика,  он  накрыл  ее  коробкой
цветных карандашей.
   Телефон между тем все еще звонил. "Пугин", - решил Татарский и взял
трубку.
   -  Алло,  -  сказал  незнакомый  голос,  -  могу  я  поговорить   с
Татарским... э-э... господином?
   Татарский не обиделся - по запутавшейся  интонации  собеседника  он
понял, что тот по ошибке произнес сначала фамилию, а потом  социальный
артикль.
   - Это я.
   -  Здравствуйте.  Говорит  Владимир  Ханин  из  агентства   "Тайный
советчик". Ваш телефон у меня остался от Димы Пугина. Не могли бы мы с
вами сегодня встретиться? Лучше прямо сейчас.
   - А что такое? - спросил Татарский, уже понимая по этому "остался",
что с Пугиным случилось что-то нехорошее.
   - Дима скончался. Я знаю, что вы с ним работали. А  он  работал  со
мной. Так что косвенно мы знакомы. Во всяком  случае  несколько  ваших
работ, по которым вы ждете ответа от Пугина, у меня на столе.
   - А как это случилось?
   - При встрече, - сказал новый знакомый. - Запишите адрес.
   Через полтора часа Татарский вошел в  огромный  комплекс  комбината
"Правда" - туда, где когда-то помещались  редакции  чуть  ли  не  всех
советских газет. На вахте для него был выписан пропуск. Он поднялся на
восьмой этаж и нашел комнату с нужным  номером;  на  ее  двери  висела
металлическая табличка  со  словами  "Идеологический  отдел"  -  явное
советское наследство.
   Ханин был в комнате один. Это был мужчина средних  лет  с  приятным
бородатым лицом - он сидел за столом и что-то торопливо писал.
   - Проходите и садитесь, -  сказал  он,  не  поднимая  головы.  -  Я
сейчас.
   Татарский сделал два  шага  в  глубь  комнаты,  увидел  приклеенный
скотчем к стене рекламный  плакат  и  чуть  не  подавился  собственной
слюной. Как следовало из текста  под  фотографией,  это  была  реклама
нового вида отдыха с попеременным пользованием  совместно  арендуемыми
апартаментами - Татарский уже слышал, что это такое же  мошенничество,
как и все остальное  в  жизни.  Но  дело  было  не  в  этом.  Метровая
фотография изображала три пальмы на каком-то райском  острове,  и  эти
три пальмы  точь-в-точь  повторяли  голографический  рисунок  с  пачки
"Парламента", найденной им на зиккурате. Но даже это было пустяком  по
сравнению со слоганом. Под фотографией крупными черными  буквами  было
написано:

                      It will never be the same!

   - Я же говорю, садитесь! Вот стул.
   Голос Ханина вывел Татарского из транса. Он  сел  и  неловко  пожал
протянутую ему через стол руку.
   - Чего там такое? - спросил Ханин, косясь на плакат.
   - Так, - сказал Татарский. - Дежа вю.
   - А! Понятно, - сказал Ханин  таким  тоном,  словно  ему  и  правда
что-то стало понятно. - Значит, так. Сначала о Пугине...
   Постепенно приходя в себя, Татарский стал слушать. Это  было  явное
ограбление по наводке, причем грабитель,  судя  по  всему,  знал,  что
Пугин работал таксистом в Нью-Йорке. История звучала жутко и не  очень
правдоподобно: когда Пугин прогревал мотор, к нему в машину, на заднее
сиденье, сели двое  и  назвали  адрес:  Вторая  авеню,  угол  Двадцать
седьмой  улицы.  В  каком-то  рефлекторно-гипнотическом  трансе  Пугин
тронулся с места, свернул в переулок - и это было все,  что  он  успел
рассказать милиции и врачам. В его теле насчитали семь пулевых  ран  -
стреляли прямо сквозь спинку кресла. Пропало несколько тысяч долларов,
которые Пугин вез с собой, и какая-то папочка - о ней он не переставая
бредил до самой смерти.
   - А папочка, - грустно сказал Ханин, - не пропала. Вот она. Он ее у
меня забыл. Хочешь посмотреть? Я пока пару звонков сделаю.
   Татарский взял в руки бесцветный  скоросшиватель  из  картона.  Ему
вспомнилось усатое лицо Пугина, такое же бесцветное, как этот  картон,
и черные пуговки его глаз, похожие на пластмассовые заклепки.  Видимо,
в папке были работы самого Пугина - тот столько раз намекал, что судит
о чужих произведениях не просто  как  сторонний  наблюдатель.  Кое-что
было по-английски. "Наверно, - решил Татарский, - он уже  в  Нью-Йорке
начал".  Пока  Ханин  говорил  по  телефону  о   каких-то   расценках,
Татарскому попалось два  настоящих  шедевра.  Первый  был  для  Calvin
Klein:

        Изящный, чуть  женственный  Гамлет  (общая  стилистика  -
     unisex), в черном трико и голубой курточке, надетой на голое
     тело, медленно бредет по кладбищу. Возле одной из  могил  он
     останавливается,  нагибается  и  поднимает  из  травы  череп
     розового цвета.  Крупный  план  -  Гамлет,  слегка  нахмурив
     брови, вглядывается  в  череп.  Вид  сзади  -  крупный  план
     упругих ягодиц с буквами СК.  Другой  план  -  череп,  рука,
     буквы  СК  на  синей  курточке.  Следующий  кадр  -   Гамлет
     подкидывает череп и бьет  по  нему  пяткой.  Череп  взлетает
     высоко вверх,  потом  по  дуге  несется  вниз  и,  словно  в
     баскетбольное кольцо, проскакивает точно в бронзовый  венок,
     который держит над одной из могил мраморный ангел. Слоган:

                        Just be. Calvin Klein
                 [Просто будь. Келвин Клайн (англ.)]

   Второй слоган, который понравился Татарскому, был предназначен  для
московской сети  магазинов  Gap  и  был  нацелен,  как  явствовало  из
предисловия, на англоязычную прослойку, насчитывающую до сорока  тысяч
человек. На плакате предполагалось изобразить  Антона  Чехова:  первый
раз в полосатом костюме, второй раз -  в  полосатом  пиджаке,  но  без
штанов; при этом контрастно выделялся зазор между  его  голыми  худыми
ногами, чем-то похожий на готические песочные  часы.  Затем,  уже  без
Чехова, повторялся контур просвета  между  его  ногами,  действительно
превращенный в часы, почти весь песок в которых стек вниз.  Текст  был
такой:

               Russia was always notorious for the gap
             between culture and civilization. Now there
              is no more culture. No more civilization.
               The only thing that remains is the Gap.
                        The way they see you.

        [В России всегда существовал  разрыв  между  культурой  и
     цивилизацией. Культуры больше нет. Цивилизации  больше  нет.
     Остался только Gap. То, каким тебя видят (англ.). Игра слов:
     gap - разрыв, Gap - сеть универсальных магазинов.]

   Перевернув  еще  несколько  листов,  Татарский  наткнулся  на  свой
собственный  текст  для  "Парламента".  Сразу  стало  ясно,  что   все
остальное  тоже  придумал  не  Пугин.  Воображение  между  тем  успело
нарисовать  портрет   замаскировавшегося   титана   рекламной   мысли,
способного срифмовать штаны хоть с Шекспиром, хоть с русской историей.
Но  этот  виртуальный  Пугин,  подобно  тяжелому  металлу   из   конца
периодической таблицы, просуществовал в сознании Татарского  считанные
секунды и распался.
   Ханин попрощался и повесил  трубку.  Татарский  поднял  глаза  и  с
удивлением увидел, что на столе стоит бутылка текилы,  два  стакана  и
блюдце с нарезанным лимоном - Ханин ловко сделал все приготовления  во
время разговора.
   - Помянем? - спросил он.
   Татарский  кивнул.  Чокнувшись,  они  выпили.  Татарский   раздавил
деснами лимонную дольку и  стал  напряженно  составлять  подходящую  к
случаю фразу, но телефон зазвонил снова.
   - Что? Что? - спросил Ханин в трубку. - Не  знаю.  Это  дело  очень
серьезное. Так что езжайте прямо в Межбанковский комитет...  Да-да,  в
башню.
   Повесив трубку, он пристально поглядел на Татарского.
   - А теперь, - сказал он, убирая со стола текилу, -  давай  разберем
твои последние работы, если не возражаешь. Ты ведь понял,  я  полагаю,
что Дима их мне носил?
   Татарский кивнул.
   - Значит, так... Про "Парламент" ничего не скажу - хорошо. Но  если
ты уж взялся за такую тему, зачем  ты  себя  сдерживаешь?  Расслабься!
Идти - так до конца! Пусть на всех четырех танках стоит по  Ельцину  с
цветком в одной руке и стаканом в другой...
   - Мысль, - с воодушевлением согласился Татарский, почувствовав, что
перед ним сидит человек с пониманием. - Но тогда  надо  убрать  здание
парламента и сделать это рекламой для этого виски...  Как  его  -  где
четыре розы на этикетке...
   - Бурбон "4 Roses"? - сказал Ханин и  хмыкнул.  -  А  чего,  можно.
Запиши себе где-нибудь.
   Он пододвинул к себе несколько сшитых скрепкой  листов,  в  которых
Татарский сразу же  узнал  стоивший  ему  больших  усилий  проект  для
компании "ТАМПАКО", которая производила соки, но  продавать  почему-то
собиралась акции, - он сдал его покойному Пугину недели две назад. Это
был не  сценарий,  а  концепция,   то   есть   произведение   довольно
парадоксального жанра:  разработчик  как  бы  объяснял  очень  богатым
людям, как им жить дальше, и просил дать ему  за  это  немного  денег.
Листы со знакомым текстом были густо исчерканы красным.
   - Ага, - сказал Ханин, разглядывая пометки, - а  вот  здесь  у  нас
есть проблемы. Во-первых, их сильно обидел один совет.
   - Какой?
   - Сейчас прочитаю, - сказал Ханин, переворачивая  страницы,  -  где
это... красным было подчеркнуто... да  тут  все  почти  подчеркнуто...
ага, вот - в три черты. Слушай: "Итак, существует два метода в рекламе
акций: подход, формирующий у вкладчика образ фирмы-эмитанта, и подход,
формирующий у вкладчика образ вкладчика. На профессиональном языке эти
подходы называются "куда нести" и "с кем нести".  Их  последовательное
применение требует огромного..." - нет, это как раз им  понравилось...
ага,  вот:  "На  наш  взгляд,  перед  началом  кампании  целесообразно
подумать об изменении названия  фирмы.  Это  связано  с  тем,  что  на
российском  телевидении  активно  проводится   реклама   гигиенических
средств ТАМПАКС. Это понятие занимает настолько устойчивую  позицию  в
сознании потребителя, что для его вытеснения и  замещения  потребуются
огромные затраты. Связь ТАМПАКО - ТАМПАКС  чрезвычайно  неблагоприятна
для фирмы, производящей прохладительные  напитки.  Ассоциативный  ряд,
формируемый таким названием, - "напиток из тампонов". На  наш  взгляд,
достаточно поменять предпоследнюю гласную в  названии  фирмы:  ТАМПУКО
или ТАМПЕКО. При этом негативная ассоциация снимается полностью..."
   Ханин поднял глаза.
   - Слов ты много выучил,  хвалю,  -  сказал  он.  -  Но  как  ты  не
понимаешь, что таких  вещей  не  предлагают?  Ведь  они  в  этот  свой
"Тампако" всю кровь сердца влили. Это для них как... Короче,  у  людей
полное самоотождествление со своим  продуктом,  а  ты  им  такие  вещи
говоришь. Это как маме сказать: ваш сыночек, конечно, урод, но мы  ему
морду немного краской подведем, и будет нормально.
   - Но ведь действительно название жуткое.
   - Ты чего хочешь - чтобы они были счастливы или ты?
   Ханин  был  прав.  Татарский  почувствовал  себя   вдвойне   глупо,
вспомнив, как в самом начале  своей  карьеры  объяснял  эту  же  мысль
ребятам из "Драфт Подиума".
   - А вообще концепция? - спросил он. - Там же много всего.
   Ханин перевернул еще одну страницу.
   - Как тебе сказать. Вот тут еще подчеркнули  -  это  в  конце,  где
опять про акции... Читаю:  "Таким  образом,  на  вопрос  "куда  нести"
дается ответ "в Америку", а на  вопрос  "с  кем  нести"  дается  ответ
"вместе со всеми, кто не понес в "МММ"  и  другие  пирамиды,  а  ждал,
когда  можно  будет  отнести  в   Америку".   Такова   психологическая
кристаллизация после первого этапа  кампании  -  причем  отметим,  что
реклама не должна обещать разместить средства вкладчиков в Америке,  -
она должна  вызывать  _такое_ощущение_..."  Кстати.  на  фига  ты  это
подчеркнул? Что-то очень умное, да? Так, дальше... "Эффект достигается
широким использованием в видеоряде звездно-полосатого флага,  долларов
и  орлов.  В   качестве   главного   символа   кампании   предлагается
использовать секвойю, у которой вместо листьев  стодолларовые  купюры,
что вызовет подсознательную ассоциацию с денежным деревом из сказки  о
Буратино..."
   - И что тут не так? - спросил Татарский.
   - Секвойя - это хвойное дерево.
   Татарский несколько секунд молчал, ощупывая кончиком  языка  дупло,
неожиданно обнаружившееся в зубе. Потом сказал:
   - Ну и что. Можно свернуть доллары в трубочки.
   - Ты не знаешь, что такое "шлемазл"? - спросил Ханин.
   - Нет.
   - Я тоже. Они тут написали на полях, чтобы этот "шлемазл" - то есть
ты - больше к их заказам близко не подходил. Тебя не хотят.
   - Ясно, - сказал Татарский. - Меня не хотят. А если они через месяц
поменяют название? А через два начнут  делать  то,  что  я  предложил?
Тогда как?
   - Никак, - сказал Ханин. - Сам знаешь.
   - Знаю, - сказал Татарский и вздохнул. - А по другим  заказам?  Там
для сигарет "West" было.
   - Тоже облом, - сказал Ханин. - Сигареты тебе всегда удавались,  но
сейчас...
   Он перевернул еще несколько страниц.
   - Что я могу сказать... Видеоряд... где это...  вот:  "Двое  снятых
сзади голых мужчин, высокий и низкий, обнявшись за бедра, ловят машину
на хайвее. У низкого в руке пачка "West", высокий поднял  руку,  чтобы
остановить машину - приближающийся голубой "кадиллак". Рука низкого  с
пачкой сигарет лежит на той же линии, на  которой  находится  поднятая
рука  высокого,  отчего  образуется  еще   один   смысловой   слой   -
"хореографический":   камера   как   бы    остановила    на    секунду
яростно-эмоциональный танец, в который вылилось  предвкушение  близкой
свободы. Слоган - Go West". Это из песни  этих  пед-жоп-бойз,  которую
они из нашего гимна сделали, да? Высоко, ничего  не  скажешь.  Но  вот
потом у тебя идет длинный абзац про  гетеросексуальную  часть  целевой
группы. Ты это зачем написал?
   - Нет, я... Я подумал, что, если у заказчика, этот вопрос  встанет,
он будет знать, что мы это учли...
   - У заказчика совсем в другую сторону встал. Заказчик - это урка из
Ростова, которому один митрополит  два  миллиона  долларов  сигаретами
отдал. Он - урка, конечно, а не митрополит  -  на  полях  возле  слова
"гетеросексуальный" написал: "Это он  че,  о  пидарасах?"  И  завернул
концепцию. А жалко - шедевр. Вот если бы наоборот было - если бы  урка
митрополиту бабки отдавал, - на ура бы прошло. Там, ясное дело, совсем
другая культура. Но что делать. Наш бизнес - это лотерея.
   Татарский промолчал. Ханин размял сигарету и закурил.
   - Лотерея, - повторил он  со  значением.  -  Тебе  в  этой  лотерее
последнее время не везет. И я знаю, почему.
   - Объясните.
   - Видишь ли, - сказал Ханин, - это очень тонкий момент. Ты  сначала
стараешься понять, что понравится людям, а потом подсовываешь им это в
виде вранья. А люди хотят, чтобы то  же  самое  им  подсунули  в  виде
правды.
   Такого Татарский абсолютно не ожидал.
   - То есть как? Что? Как это "в виде правды"?
   - Ты не веришь в то, что ты делаешь. Не участвуешь душой.
   - Не участвую, - сказал Татарский. - Еще  бы.  А  вы  чего  хотите?
Чтобы я это "Тампако" себе в душу пустил? Да такого ни  одна  блядь  с
Пушкинской площади не сделает.
   - Не надо только становиться в позу, - поморщился Ханин.
   - Да нет, - сказал  Татарский,  успокаиваясь,  -  вы  меня  не  так
поняли. Поза сейчас  у  всех  одна,  просто  надо  же  себя  правильно
позиционировать, верно?
   - Верно.
   - Так я почему говорю, что ни одна блядь не сделает? Дело тут не  в
отвращении. Просто блядь во всех случаях деньги получает - понравилось
клиенту или нет, а я должен сначала...  Ну,  вы  понимаете.  И  только
потом клиент будет решать... А на таких условиях  абсолютно  точно  ни
одна блядь работать не станет.

  Планшетка смотрелась на  столе  как  танк  на  центральной  площади
маленького  европейского  городка.  Стоявшая  рядом  закрытая  бутылка
"Johnny Walker" напоминала ратушу. Соответственно красненькое, которое
Татарский допивал, тоже мыслилось в этом ряду. Его вместилище -  узкая
длинная бутылка - походило на готический  собор,  занятый  под  горком
партии, а пустота внутри этой  бутылки  напоминала  об  идеологической
исчерпанности коммунизма, бессмысленности исторических кровопролитий и
общем кризисе русской идеи. Припав к горлышку, Татарский допил остаток
вина  и  швырнул  пустую  бутылку  в  корзину  для  бумаг.  "Бархатная
революция", - подумал он.
   Он сидел за столом в майке с надписью "Rage against the machine"  и
дочитывал инструкцию к планшетке.  Гелевая  ручка,  которую  он  купил
возле метро, без усилий встала в паз, и он  закрепил  ее  винтом.  Она
была подвешена на слабой пружине, которая должна была прижимать  ее  к
бумаге. Бумага - целая стопка - уже лежала под планшеткой; можно  было
начинать.
   Оглядев комнату, он положил было руки на планшетку, но вдруг нервно
встал, прошелся по комнате взад-вперед и зашторил  окна.  Подумав  еще
немного, он зажег свечу над столом. Дальнейшие приготовления  были  бы
просто смешными. Смешными, в сущности, были и последние.
   Сев за стол, он положил руки на планшетку. "Так, - подумал он, -  а
теперь что? Надо что-то вслух говорить или нет?"
   - Вызывается дух Че Гевары. Вызывается дух Че Гевары, - сказал он и
сразу же подумал, что надо  не  просто  вызывать  дух,  а  задать  ему
какой-нибудь вопрос. - Я хотел бы  узнать...  ну,  скажем,  что-нибудь
новое про рекламу, чего не было у  Эла  Раиса  и  товарища  Огилви,  -
сказал он. - Чтоб больше всех понимать.
   В  ту  же  секунду  планшетка  эпилептически  задергалась  под  его
ладонями, и вставленная в паз  ручка  вывела  в  верхней  части  листа
крупные печатные буквы:

                Идентиализм как высшая стадия дуализма

   Татарский отдернул руки и несколько  секунд  испуганно  смотрел  на
надпись. Потом он положил руки назад, и планшетка  пришла  в  движение
опять,  только  буквы  из-под  ручки   стали   появляться   мелкие   и
аккуратные:

        Первоначально  эти  мысли  предназначались  для   журнала
     кубинских вооруженных сил "Oliva Verde". Но  глупо  было  бы
     настаивать на мелких подробностях такого рода теперь,  когда
     мы точно знаем, что весь  план  существования,  где  выходят
     журналы  и   действуют   вооруженные   силы,   есть   просто
     последовательность    моментов    осознания,    объединенных
     единственно тем, что  в  каждый  новый  момент  присутствует
     понятие о  предыдущих.  Хоть  с  безначального  времени  эта
     последовательность непрерывна, само  осознание  не  осознает
     себя никогда. Поэтому состояние человека в жизни плачевно.
        Но великий борец за освобождение человечества  Сиддхартха
     Гаутама  во  многих  своих  работах  указывал,  что  главной
     причиной плачевного  состояния  человека  в  жизни  является
     прежде всего само представление  о  существовании  человека,
     жизни и состояния плачевности, то есть дуализм, заставляющий
     делить на субъект и объект то, чего на самом деле никогда не
     было и не будет.

   Татарский вытянул исписанный лист, положил руки на планшетку, и она
затряслась опять:

        Сиддхартха Гаутама сумел донести эту  простую  истину  до
     многих людей, потому что  в  его  времена  их  чувства  были
     простыми  и  сильными,  а  их  внутренний  мир  -  ясным   и
     незамутненным.  Одно  услышанное   слово   могло   полностью
     изменить всю жизнь человека и  мгновенно  перевести  его  на
     другой берег, к ничем не стесненной свободе. Но  с  тех  пор
     прошли многие века. Сейчас  слова  Будды  доступны  всем,  а
     спасение находит не многих. Это,  без  сомнения,  связано  с
     новой культурной  ситуацией,  которую  древние  тексты  всех
     религий называли грядущим "темным веком".
        Соратники!
        Этот темный век уже наступил. И связано это прежде  всего
     с той ролью, которую  в  жизни  человека  стали  играть  так
     называемые  визуально-психические  генераторы,  или  объекты
     второго рода.
        Говоря о том, что дуализм вызван условным  делением  мира
     на субъект и объекты, Будда имел в виду  субъектно-объектное
     деление номер один.  Главной  отличительной  чертой  темного
     века является то, что определяющее влияние на жизнь человека
     оказывает субъектно-объектное деление номер два, которого во
     времена Будды просто не существовало.
        Чтобы объяснить, что подразумевается под объектами  номер
     один и  объектами  номер  два,  приведем  простой  пример  -
     телевизор. Когда телевизор выключен,  он  является  объектом
     номер один.  Это  просто  ящик  со  стеклянной  стенкой,  на
     который мы вольны смотреть или нет.  Когда  взгляд  человека
     падает  на  темный  экран,  движение  его  глаз  управляется
     исключительно   внутренними    нервными    импульсами    или
     происходящим в его сознании психическим процессом. Например,
     человек  может  заметить,  что  экран  засижен  мухами.  Или
     решить, что хорошо бы купить телевизор в  два  раза  больше.
     Или подумать, что его хорошо было бы  переставить  в  другой
     угол.  Неработающий  телевизор  ничем   не   отличается   от
     предметов, с которыми люди имели дело во времена Будды, будь
     то камень, роса на стебле травы  или  стрела  с  раздвоенным
     наконечником - словом, все то, что Будда приводил в пример в
     своих беседах.
        Но когда телевизор включают, он преобразуется из  объекта
     номер один в  объект  номер  два.  Он  становится  феноменом
     совершенно иной  природы.  И  хоть  смотрящий  на  экран  не
     замечает привычной метаморфозы, она грандиозна. Для  зрителя
     телевизор  исчезает  как  материальный  объект,   обладающий
     весом, размерами и другими  физическими  качествами.  Вместо
     этого у зрителя  возникает  ощущение  присутствия  в  другом
     пространстве, хорошо знакомое всем собравшимся.

   Татарский  огляделся,  словно  ожидая  увидеть  вокруг  себя   этих
собравшихся. Никого, конечно, не обнаружилось. Вынув из-под  планшетки
очередной исписанный лист, он прикинул, надолго ли  хватит  бумаги,  и
вернул ладони на деревянную полочку.

        Соратники! Вопрос заключается только в  том,  кто  именно
     присутствует.  Можно  ли  сказать,  что  это  сам   зритель?
     Повторим вопрос, так как он очень важен, - можно ли сказать,
     что телевизор смотрит тот человек, который его смотрит?
        Мы утверждаем, что  нет.  И  вот  почему.  Когда  человек
     разглядывал выключенный телевизор, движение его глаз и поток
     его  внимания   управлялись   его   собственными    волевыми
     импульсами, пусть даже хаотичными. Темный экран без  всякого
     изображения  не  оказывал  на  них  никакого   влияния   или
     оказывал, но только как фон.
        Включенный  телевизор  практически  никогда  не  передает
     статичный  вид   с   одной   неподвижной   камеры,   поэтому
     изображение  на  нем  не  является  фоном.   Напротив,   это
     изображение интенсивно  меняется.  Каждые  несколько  секунд
     происходит либо  смена  кадра,  либо  наплыв  на  какой-либо
     предмет, либо переключение на другую  камеру  -  изображение
     непрерывно  модифицируется  оператором  и  стоящим  за   ним
     режиссером.   Такое   изменение    изображения    называется
     техномодификацией.
        Здесь  мы  просим  быть  очень  внимательными,  так   как
     следующее положение достаточно сложно понять, хотя суть  его
     очень проста. Кроме того, может возникнуть чувство, что речь
     идет  о  чем-то  несущественном.  Берем  на  себя   смелость
     заметить, что речь идет  о  самом  существенном  психическом
     феномене конца второго тысячелетия.
        Смене  изображения  на  экране  в  результате   различных
     техномодификаций можно  поставить  в  соответствие  условный
     психический  процесс,  который   заставил   бы   наблюдателя
     переключать внимание с одного события на другое  и  выделять
     наиболее интересное  из  происходящего,  то  есть  управлять
     своим вниманием  так,  как  это  делает  за  него  съемочная
     группа. Возникает  виртуальный  субъект  этого  психического
     процесса, который на время  телепередачи  существует  вместо
     человека,  входя  в  его  сознание  как  рука  в   резиновую
     перчатку.
        Это  похоже  на  состояние  одержимости  духом;   разница
     заключается в том, что этот дух не существует, а  существуют
     только симптомы одержимости. Этот  дух  условен,  но  в  тот
     момент,  когда   телезритель   доверяет   съемочной   группе
     произвольно  перенаправлять  свое  внимание  с  объекта   на
     объект, он как бы становится этим духом, а дух, которого  на
     самом  деле  нет,  овладевает   им   и   миллионами   других
     телезрителей.
        Происходящее   уместно   назвать   опытом   коллективного
     небытия,   поскольку   виртуальный    субъект,    замещающий
     собственное сознание зрителя, не существует абсолютно  -  он
     всего лишь эффект,  возникающий  в  результате  коллективных
     усилий монтажеров, операторов и режиссера. С другой стороны,
     для человека, смотрящего телевизор,  ничего  реальнее  этого
     виртуального субъекта нет.
        Больше того. Лабсанг Сучонг из монастыря Пу Эр  полагает,
     что в  случае,  если   некоторую   программу   -   например,
     футбольный матч - будет одновременно смотреть более  четырех
     пятых населения  Земли,  этот  виртуальный  эффект  окажется
     способен   вытеснить   из   совокупного    сознания    людей
     коллективное   кармическое   видение   человеческого   плана
     существования, последствия чего могут быть  непредсказуемыми
     (вполне вероятно, что  в  дополнение  к  аду  расплавленного
     металла, аду  деревьев-ножей и т.д.  возникнет  новый  ад  -
     вечного  футбольного  чемпионата).   Но   его   расчеты   не
     проверены, и в  любом  случае  это  дело  будущего.  Нас  же
     интересуют не пугающие перспективы  завтрашнего  дня,  а  не
     менее пугающая реальность сегодняшнего.
        Подведем  первый  итог.  Объекту  номер  два,   то   есть
     включенному телевизору, соответствует субъект номер два,  то
     есть  виртуальный  зритель,  который   управлял   бы   своим
     вниманием  так  же,  как  это  делает  монтажно-режиссерская
     группа. Чувства  и  мысли,  выделение  адреналина  и  других
     гормонов в организме зрителя диктуются внешним оператором  и
     обусловлены чужим расчетом. И конечно, субъект номер один не
     замечает момента, когда он вытесняется субъектом номер  два,
     так как после вытеснения это уже некому заметить  -  субъект
     номер два нереален.
        Но  он  не  просто  нереален  (это  слово,  в   сущности,
     приложимо ко всему в человеческом  мире).  Нет  слов,  чтобы
     описать степень его нереальности. Это  нагромождение  одного
     несуществования  на  другое,  воздушный  замок,  фундаментом
     которого служит пропасть. Может возникнуть  вопрос  -  зачем
     барахтаться в  этих  несуществованиях,  измеряя  степень  их
     нереальности? Но эта  разница  между  субъектами  первого  и
     второго рода очень важна.
        Субъект  номер  один  верит,   что   реальность   -   это
     материальный мир. А субъект номер два верит, что  реальность
     - это материальный мир, который показывают по телевизору.
        Будучи продуктом  ложного  субъектно-объектного  деления,
     субъект номер один иллюзорен. Но у хаотического движения его
     мыслей и  настроений,  во  всяком  случае,  есть  зритель  -
     метафорически  можно  сказать,  что   субъект   номер   один
     постоянно смотрит телепередачу про самого  себя,  постепенно
     забывая, что он зритель, и отождествляясь с передачей.
        С этой точки зрения субъект номер два - нечто  совершенно
     невероятное и неописуемое. Это телепередача, которая смотрит
     другую телепередачу. В  этом  процессе  участвуют  эмоции  и
     мысли, но начисто  отсутствует  тот,  в  чьем  сознании  они
     возникают.
        Быстрое переключение  телевизора  с  одной  программы  на
     другую, к которому прибегают,  чтобы  не  смотреть  рекламу,
     называется  zapping.  Буржуазная  мысль  довольно   подробно
     исследовала  психическое  состояние  человека,  предающегося
     заппингу, и соответствующий тип мышления, который постепенно
     становится базисным в современном мире. Но тот тип заппинга,
     который  рассматривался  исследователями   этого   феномена,
     соответствует переключению программ самим телезрителем.
        Переключение телезрителя, которым  управляют  режиссер  и
     оператор  (то  есть  принудительное  индуцирование  субъекта
     номер два в результате техномодификаций), - это  другой  тип
     заппинга,  насильственный,  работы  по   изучению   которого
     практически закрыты  во  всех  странах,  кроме  Бутана,  где
     телевидение  запрещено.  Но  принудительный   заппинг,   при
     котором  телевизор  превращается  в   пульт   дистанционного
     управления телезрителем, является не просто одним из методов
     организации  видеоряда,  а  основой   телевещания,   главным
     способом  воздействия   рекламно-информационного   поля   на
     сознание. Поэтому субъект второго рода  будет  в  дальнейшем
     обозначаться как Homo Zapiens, или ХЗ.
        Повторим этот чрезвычайно важный вывод: подобно тому  как
     телезритель, не желая смотреть рекламный  блок,  переключает
     телевизор,  мгновенные  и  непредсказуемые  техномодификаций
     изображения  переключают  самого  телезрителя.  Переходя   в
     состояние Homo Zapiens,  он  сям  становится  телепередачей,
     которой  управляют  дистанционно.  И  в  этом  состоянии  он
     проводит значительную часть своей жизни.
        Соратники!  Положение  современного  человека  не  просто
     плачевно -  оно,  можно  сказать,  отсутствует,  потому  что
     человека почти нет. Не существует ничего, на что можно  было
     бы указать, сказав: "Вот, это и есть Homo Zapiens". ХЗ - это
     просто остаточное свечение  люминофора  уснувшей  души;  это
     фильм про съемки другого фильма, показанный по телевизору  в
     пустом доме.
        Закономерно возникает вопрос - почему современный человек
     оказался в такой  ситуации?  Кто  пытается  заменить  и  так
     заблудившегося Homo Sapiens на кубометр пустоты в  состоянии
     ХЗ?
        Ответ, разумеется, ясен - никто. Но не  будем  замыкаться
     на горьком  абсурде  ситуации.  Для  того  чтобы  понять  ее
     глубже,  вспомним,  что   главной   причиной   существования
     телевидения является  его  рекламная  функция,  связанная  с
     движением  денег.  Поэтому   нам   придется   обратиться   к
     направлению человеческой мысли, известному как экономика.
        Экономикой   называется   псевдонаука,    рассматривающая
     иллюзорные отношения субъектов  первого  и  второго  рода  в
     связи   с   галлюцинаторным   процессом   их   воображаемого
     обогащения.
        С точки зрения этой дисциплины  каждый  человек  является
     клеткой организма,  который  экономисты  древности  называли
     маммоной.   В   учебных   материалах   фронта   полного    и
     окончательного  освобождения  его  называют  просто   ORANUS
     (по-русски - "ротожопа"). Это больше отвечает  его  реальной
     природе и оставляет меньше места для мистических спекуляций.
     Каждая из этих клеток,  то  есть  человек,  взятый  в  своем
     экономическом      качестве,      обладает      своеобразной
     социально-психической  мембраной,   позволяющей   пропускать
     деньги (играющие в организме орануса роль крови  или  лимфы)
     внутрь и наружу. С точки зрения экономики задача  каждой  из
     клеток маммоны - пропустить как можно  больше  денег  внутрь
     мембраны и выпустить как можно меньше наружу.
        Но императив существования орануса  как  целого  требует,
     чтобы   его   клеточная   структура   омывалась    постоянно
     нарастающим потоком денег. Поэтому оранус в  процессе  своей
     эволюции (а он  находится  на  стадии  развития,  близкой  к
     уровню  моллюска)  развивает  подобие   простейшей   нервной
     системы, так называемую "медиа",  основой  которой  является
     телевидение.  Эта   нервная   система   рассылает   по   его
     виртуальному  организму  нервные  воздействия,   управляющие
     деятельностью клеток-монад.
        Существует три  вида  этих  воздействий.  Они  называются
     оральным,  анальным   и   вытесняющим   вау-импульсами   (от
     коммерческого междометия "wow!").
        Оральный вау-импульс заставляет клетку поглощать  деньги,
     чтобы уничтожить страдание от конфликта между образом себя и
     образом   идеального   "сверх-я",   создаваемого   рекламой.
     Заметим, что дело  не  в  вещах,  которые  можно  купить  за
     деньги, чтобы воплотить это идеальное "я", -  дело  в  самих
     деньгах. Действительно, многие миллионеры ходят в  рванье  и
     ездят на дешевых машинах - но,  чтобы  позволить  себе  это,
     надо быть миллионером. Нищий  в  такой  ситуации  невыразимо
     страдал бы от когнитивного диссонанса, поэтому многие бедные
     люди стремятся дорого и хорошо одеться на последние деньги.
        Анальный вау-импульс заставляет клетку  выделять  деньги,
     чтобы испытать наслаждение при  совпадении  упомянутых  выше
     образов.
        Поскольку два описанных действия - поглощение денег и  их
     выделение - противоречат друг  другу,  анальный  вау-импульс
     действует в скрытой форме, и человек  всерьез  считает,  что
     удовольствие связано не с  самим  актом  траты  денег,  а  с
     обладанием тем  или  иным  предметом.  Хотя  очевидно,  что,
     например, часы за пятьдесят тысяч  долларов  как  физический
     объект не способны доставить человеку большее  удовольствие,
     чем часы за пятьдесят, - все дело в сумме денег.
        Оральный и анальный вау-импульсы названы так по  аналогии
     со сфинкторными функциями, хотя их вернее было бы  соотнести
     со вдохом и выдохом:  чувство,  вызываемое  ими,  похоже  на
     своего    рода    психическое    удушье    или,    наоборот,
     гипервентиляцию. Наибольшей  интенсивности  орально-анальное
     раздражение достигает за игорным  столом  в  казино  или  во
     время   спекуляций   на   фондовой   бирже,   хотя   способы
     вау-стимуляции могут быть любыми.
        Вытесняющий импульс подавляет  и  вытесняет  из  сознания
     человека все психические процессы,  которые  могут  помешать
     полному отождествлению  с  клеткой  орануса.  Он  возникает,
     когда     в     психическом     раздражителе     отсутствуют
     орально-анальные составляющие.  Вытесняющий  импульс  -  это
     глушилка-jammer,  который  забивает  передачу  нежелательной
     радиостанции, генерируя  интенсивные  помехи.  Его  действие
     великолепно выражено в  пословицах  "Money  talks,  bullshit
     walks" ["Деньги говорят, пустой базар отдыхает"  (англ.)]  и
     "If you are so clever show me your money"  ["Если  ты  такой
     умный,  покажи  мне  свои  денежки"  (англ.)].   Без   этого
     воздействия оранус не мог бы заставить людей выполнять  роль
     своих   клеток.   Под   действием   вытесняющего   импульса,
     блокирующего все тонкие психические процессы,  не  связанные
     прямо  с  движением  денег,  мир   начинает   восприниматься
     исключительно  как  воплощение  орануса.  Это   приводит   к
     устрашающему результату. Вот как описал  свои  видения  один
     брокер с Лондонской биржи недвижимости: "Мир  -  это  место,
     где бизнес встречает деньги".
        Не будет  преувеличением  сказать,  что  это  психическое
     состояние  широко  распространено.   Все,   чем   занимаются
     современная экономика, социология и культурология, - это,  в
     сущности,  описание  обменных  и  соматических  процессов  в
     оранусе.
        По природе  оранус  -  примитивный  виртуальный  организм
     паразитического типа. Но его особенность заключается в  том,
     что он не присасывается к какому-то одному организму-донору,
     а делает другие организмы своими клетками. Каждая его клетка
     - это человеческое существо с безграничными возможностями  и
     природным правом на свободу. Парадокс заключается в том, что
     оранус как организм  эволюционно  стоит  гораздо  ниже,  чем
     любая из его клеток. Ему недоступно ни абстрактное мышление,
     ни даже саморефлексия. Можно сказать, что знаменитый глаз  в
     треугольнике, изображенный на купюре достоинством в  доллар,
     на самом деле  ничего  не  видит.  Он  просто  намалеван  на
     поверхности пирамиды художником из  города  Одессы,  и  все.
     Поэтому,   чтобы   не   смущать   склонных   к    шизофрении
     конспирологов,  правильнее  было  бы  закрыть   его   черной
     повязкой...

   Татарскому в голову пришла внезапная мысль. Он отпустил  планшетку,
схватил  карандаш,  которым  протыкал  пробку  красненького,   и   еле
различимой скорописью настрочил в углу листа:

        1) Клип для очков "Ray-ban": освобождение дуче,  конец  -
     крупный план  Отто  Скорцени,  на  глазной  повязке  надпись
     "Ray-ban". 2) Не забыть - рекл.  клип/фотоплакат  для  "Sony
     Black Trinitron". Статуя Свободы. В ее руке вместо факела  -
     сверкающая трубка телевизора.

  Приехав домой, Татарский ощутил прилив энергии,  какого  не  помнил
давно. Метаморфоза  Ханина  помещала  все  недавнее  прошлое  в  такую
странную  перспективу,  что  вслед  за  этим  непременно  должно  было
произойти что-то чудесное. Раздумывая, чем бы себя  занять,  Татарский
несколько раз беспокойно обошел квартиру и вспомнил о марке, купленной
в "Бедных людях". Она так и лежала в столе  -  за  все  это  время  не
нашлось повода проглотить ее, да и страшно было.
   Подойдя к столу, он вынул марку из ящика и внимательно посмотрел на
нее. Ему ухмыльнулось лицо  с  острой  бородкой;  на  неизвестном  был
странный головной убор - не то шлем,  не  то  колпак  с  очень  узкими
полями. "В колпаке, - подумал Татарский, - наверно, шут. Значит, будет
весело". Больше не раздумывая, он кинул марку в рот, растер ее  зубами
в крохотный комок кашицы и проглотил. После этого лег на диван и  стал
ждать.
   Но просто так лежать стало скучно. Встав, он закурил сигарету и еще
раз прошелся по квартире. Подойдя к стенному шкафу,  он  подумал,  что
после  подмосковного  приключения  так  и  не  лазил  больше  в  папку
"Тихамат-2". Это был классический случай вытеснения:  он  ни  разу  не
вспомнил, что хотел дочитать собранные там материалы, хотя,  с  другой
стороны, вроде бы никогда про это и не забывал. Получилось  точно  так
же, как с маркой, словно оба эти предмета были припасены на тот особый
случай, который  при  нормальном  и  благополучном  течении  жизни  не
наступает никогда. Татарский достал скоросшиватель с верхней  полки  и
вернулся в комнату. В  папке  было  много  фотографий,  наклеенных  на
страницы. Одна из них выпала, как только он открыл  скоросшиватель,  и
он поднял ее с пола.
   На снимке был фрагмент барельефа - небо, в  котором  были  высечены
крупные звезды. В нижней части  фотографии  были  видны  две  воздетые
ладони, обрезанные краем снимка. Звезды были  настоящими  -  древними,
огромными и живыми. Такие уже  давно  погасли  для  людей  и  остались
только для каменных героев на допотопных изваяниях.  Впрочем,  подумал
Татарский, сами звезды с тех пор  вряд  ли  изменились,  -  изменились
люди. Каждая звезда состояла из центрального  круга  и  восьми  острых
лучей, между которыми змеились пучки симметричных волнистых линий.
   Татарский заметил, что  вокруг  этих  линий  мерцают  еле  заметные
красно-зеленые жилки, как будто он смотрит на экран плохо настроенного
монитора.     Глянцевая     поверхность      фотографии      приобрела
бриллиантово-радужный  блеск,  ее  мерцание  стало  привлекать  больше
внимания, чем само изображение.  "Началось,  -  подумал  Татарский.  -
Действительно, до чего же быстро..."
   Найдя страницу, от которой отклеилась фотография, он провел  языком
по засохшему пятну казеинового клея и  приложил  ее  на  место.  После
этого он осторожно перевернул страницу и разгладил ее  ладонью,  чтобы
фотография лучше приклеилась. Поглядев на следующий снимок, он чуть не
выронил папку из рук.
   На фотографии было то же лицо, что и на марке. Оно  было  в  другом
ракурсе - в профиль, но сомнений никаких не было.
   Это была полная фотография  того  же  самого  барельефа.  Татарский
узнал фрагмент со звездами  -  теперь  они  были  маленькими  и  плохо
различимыми, а  воздетые  к  ним  руки,  как  оказалось,  принадлежали
крошечному человечку на крыше здания, замершему в полной ужаса позе.
   Центральная фигура барельефа, чье  лицо  Татарский  узнал,  была  в
несколько раз больше человечка на крыше и всех остальных людей вокруг.
Это был мужчина в остром железном  колпаке,  с  загадочной  полупьяной
улыбкой на губах. Его лицо смотрелось на древнем изображении странно и
даже нелепо - оно было настолько свойским, что Татарский вполне мог бы
решить, что барельеф изготовлен не три тысячи лет назад в Ниневии, а в
конце  прошлого  года  в  Ереване  или  Калькутте.  Вместо  положенной
древнему шумеру  лопатоподобной  бороды  в  симметричных  кудряшках  у
мужчины была хилая козлиная бородка, и похож он был не то на кардинала
Ришелье, не то на дядю Сэма, не то на дедушку Ленина.
   Татарский торопливо  перевернул  страницу  и  нашел  относящийся  к
фотографии текст:

        Энкиду  (Энки  создал)  -  бог-рыбак,  слуга  бога   Энки
     (владыка земли). Бог-покровитель Великой Лотереи.  Заботится
     о прудах и каналах; кроме того, известны обращенные к Энкиду
     заговоры  от  различных  болезней  пищеварительного  тракта.
     Создан из глины, как ветхозаветный Адам,  -  считалось,  что
     глиняные таблички с вопросами Лотереи  есть  плоть  Энки,  а
     ритуальный напиток,  изготовлявшийся  в  его  храме,  -  его
     кровь.

   Читать  было  трудно  -  смысл  плохо  доходил,  а  буквы   радужно
переливались и подмигивали. Татарский стал  рассматривать  изображение
божества в  подробностях.  Энкиду  был  завернут  в  мантию,  покрытую
овальными  бляшками,  а  в  руках  держал  два  пучка  струн,   веером
расходящихся  к  земле,  чем  напоминал  Гулливера,   которого   армия
лилипутов пытается удержать за привязанные  к  рукам  канаты.  Никаких
прудов и каналов, о которых Энкиду полагалось  заботиться,  вокруг  не
было - он шел по горящему городу, дома  которого  в  три-четыре  этажа
высотой доходили ему до пояса. Под его ногами лежали поверженные  тела
с однообразно раскинутыми руками - поглядев на них, Татарский  отметил
несомненную связь между шумерским  искусством  и  соцреализмом.  Самой
интересной деталью  изображения  были  струны,  расходившиеся  от  рук
Энкиду. Каждая струна кончалась большим колесом, в центре которого был
треугольник с грубо прорисованным  глазом.  На  струны  были  насажены
человеческие тела - как  рыбы,  которых  Татарский  сушил  когда-то  в
детстве, развешивая на леске во дворе.
   На  следующей  странице  был  увеличенный  фрагмент   барельефа   с
человечками на  струне.  Татарский  почувствовал  легкую  тошноту.  На
барельефе с  отвратительным  натурализмом  было  показано,  что  канат
входит каждой человеческой фигурке в рот и выходит из  ее  зада.  Руки
некоторых людей были  раскинуты  в  стороны,  другие  прижимали  их  к
голове, а  в  пространстве  между  ними  висели  большеголовые  птицы.
Татарский стал читать дальше:

        По преданию, Энду, жена бога Энки (по другой версии - его
     женская   ипостась,   что   маловероятно;   также   возможно
     отождествление с фигурой Иштар), однажды  сидела  на  берегу
     канала и перебирала четки из радужных бусин,  подаренные  ей
     мужем. Ярко светило солнце, и Энду сморил сон. Она  выронила
     четки, которые упали в воду, рассыпались  и  утонули.  После
     этого радужные бусины решили, что они люди, и расселились по
     всему водоему. У них появились свои  города,  цари  и  боги.
     Тогда Энки взял комок глины и слепил из него фигурку рыбака.
     Вдохнув в него жизнь, он назвал его Энкиду. Дав ему веретено
     с золотой нитью, он велел ему  спуститься  под  воду,  чтобы
     собрать все бусины. Поскольку в  имени  "Энкиду"  содержится
     имя самого Энки, оно обладает  чрезвычайным  могуществом,  и
     бусины,   подчиняясь   божественной   воле,   должны    сами
     нанизываться  на  золотую  нить.   Некоторые   исследователи
     полагают, что Энкиду собирает души умерших и переносит их на
     этой нити в царство мертвых, -  в  этом  смысле  он  подобен
     транскультурной фигуре загробного паромщика.
        В более поздние времена  Энкиду  стал  выполнять  функцию
     покровителя рынков и  мелкого  служилого  люда;  сохранилось
     множество изображений, где торговцы и чиновники обращаются к
     Энкиду  с  просьбами  о   помощи.   Эти   молитвы   содержат
     повторяющуюся просьбу "поднять выше сильных на золотой нити"
     и "наделить земным энлильством" (см. "Энлиль".)  В  мифе  об
     Энкиду заметны и эсхатологические мотивы - как только Энкиду
     соберет  на  свою  нить  всех  живущих   на   земле,   жизнь
     прекратится,  потому  что  они  снова  станут  бусинами   на
     ожерелье  великой  богини.  Это  событие,   которое   должно
     произойти в будущем, отождествляется с концом света.
        В древней легенде присутствует труднообъяснимый мотив:  в
     нескольких   источниках   подробно   описано,   как   именно
     люди-бусины ползут вверх по нитям Энкиду. Они не  пользуются
     при этом руками - руки служат им для того,  чтобы  закрывать
     глаза и уши или отбиваться от белых птиц, которые  стараются
     сорвать их с нитей. А по нити люди-бусины взбираются, сперва
     заглатывая ее, а затем попеременно схватываясь за нее ртом и
     анусом. Не совсем понято, откуда в мифе  об  Энкиду  взялись
     такие пантагрюэлистические детали, - возможно, это отголосок
     другого мифа, не дошедшего до нас.
        Следует  также  обратить  внимание  на  колеса,  которыми
     заканчиваются нити Энкиду. На них изображено подобие  глаза,
     вписанного в  треугольник.  Здесь  реальное  пересекается  с
     мифическим:   колеса   древнешумерских    боевых    колесниц
     действительно укреплялись треугольной  бронзовой  пластиной,
     набивавшейся на колесо с внешней стороны. А нарисованная  на
     пластине фигура, напоминающая контуром  глаз,  символизирует
     веретено, на которое намотана золотая нить. Колесо -  символ
     движения; таким образом, перед нами самодвижущееся  веретено
     бога Энки  (ср.,  например,  нить  Ариадны  или  многоглазые
     колеса  из  видения  пророка  Иезекииля).  Могущество  имени
     "Энки" таково, что, хоть это веретено изначально одно, людям
     может казаться, что их бесчисленное множество".

   Татарский заметил мерцание в полутьме комнаты. Он  решил,  что  это
отблеск какого-то огня на улице, встал и выглянул в окно.  Там  ничего
интересного не происходило. Он увидел отражение своего дивана в стекле
и поразился - обрыдлое  лежбище,  которое  ему  столько  раз  хотелось
вынести на помойку и сжечь, в зеркальном развороте  показалось  лучшей
частью незнакомого и удивительно красивого  интерьера.  Вернувшись  на
место, он опять краем глаза заметил мерцающий свет. Он перевел взгляд,
но свет сдвинулся  тоже,  как  будто  его  источником  была  точка  на
роговице. "Так, - радостно подумал  Татарский,  -  пошли  глюки".  Его
внимание переместилось в эту точку и пребывало там всего миг, но этого
было достаточно, чтобы  в  уме  отпечаталась  событие,  которое  стало
постепенно всплывать и проясняться в памяти, как фотография в ванночке
с проявителем.
   Он  стоял  на  улице  летнего  города,  застроенного  однообразными
коттеджами. Над городом поднималась не то коническая заводская  труба,
не то телебашня - сложно было сказать, что это такое,  потому  что  на
вершине этой трубы-башни горел ослепительно белый факел, такой  яркий,
что дрожащий от жара воздух искажал ее контуры.  Было  видно,  что  ее
нижняя часть похожа на ступенчатую пирамиду, а выше, в  белом  сиянии,
никаких деталей разобрать было  нельзя.  Татарский  подумал,  что  эта
конструкция напоминала бы газовый  факел  вроде  тех,  что  бывают  на
нефтезаводах, не будь пламя таким ярким.
   За раскрытыми окнами домов и на улице неподвижно стояли люди -  они
смотрели вверх, на этот белый огонь. Татарский тоже  поднял  глаза,  и
его сразу же рвануло вверх. Он почувствовал, что огонь притягивает его
и, если он не отведет  взгляда,  пламя  утащит  его  вверх  и  сожжет.
Откуда-то он многое знал про этот огонь. Он знал, что многие уже  ушли
туда перед ним и тянут его за собой. Он знал, что  есть  много  таких,
кто сможет пойти туда только вслед за ним, и они давят на него  сзади.
Татарский заставил себя закрыть глаза.  Открыв  их,  он  заметил,  что
башня переместилась.
   Теперь он увидел, что  это  была  не  башня  -  это  была  огромная
человеческая фигура, стоявшая  над  городом.  То,  что  он  принял  за
пирамиду, теперь выглядело расходящимся одеянием, похожим  на  мантию.
Источником света был конический шлем на голове фигуры. Татарский  ясно
увидел лицо с чем-то  вроде  сверкающего  стального  тарана  на  месте
бороды. Оно было обращено к Татарскому - и  он  понял,  что  видит  не
огонь, а лицо и шлем только потому, что этот огонь на него смотрит,  а
в действительности ничего человеческого в нем нет. В  направленном  на
Татарского взгляде было ожидание, но, прежде чем он  успел  задуматься
над тем, что он, собственно, хотел сказать или спросить и хотел ли  он
чего-нибудь вообще, фигура дала ему ответ и отвела от него взгляд.  На
том месте, где  только  что  было  лицо  в  шлеме,  появилось  прежнее
нестерпимое сияние, и Татарский опустил глаза.
   Он заметил рядом с собой двух людей - пожилого мужчину в рубашке  с
вышитым якорем и мальчика в черной  футболке:  держась  за  руки,  они
смотрели вверх, и было видно, что они почти истаяли и  утекли  в  этот
огонь, а их тела, улица вокруг и весь город - просто тени.
   Перед тем как картинка окончательно погасла,  Татарский  догадался,
что огонь, который он видел, горит не вверху, а внизу,  как  будто  он
загляделся на отражение солнца в луже и забыл, что  смотрит  не  туда,
где солнце находится на самом деле. Где находится  солнце  и  что  это
такое, он так и не  успел  понять,  зато  понял  нечто  другое,  очень
странное: это не солнце отражалось в луже, а, наоборот, все  остальное
- улица, дома, другие люди и он сам - отражалось в солнце, которому не
было до этого никакого дела, потому что оно даже про это не знало.
   Мысль насчет лужи и солнца наполнила Татарского таким счастьем, что
от восторга и благодарности он засмеялся. Все проблемы  в  жизни,  все
то, что   казалось   неразрешимым   и   страшным,   просто   перестало
существовать - мир за мгновение изменился так же,  как  изменился  его
диван, отразившись в оконном стекле.
   Татарский пришел в себя  -  он  сидел  на  диване,  держа  пальцами
страницу, которую так и не успел перевернуть. В его ушах  пульсировало
непонятное слово - то ли "сиррукх", то ли "сирруф". Это и  был  ответ,
который дала фигура.
   - Сиррукх, сирруф, - повторил он. - Непонятно.
   Только что испытанное счастье вдруг сменилось испугом. Он  подумал,
что узнавать такое не положено,  потому  что  непонятно,  как  с  этим
знанием жить. "А если я один это знаю, - нервно подумал он, - то  ведь
не может быть так, чтобы мне позволили это знать и ходить тут  дальше?
Вдруг я кому-нибудь  расскажу?  Хотя,  с  другой  стороны,  кто  может
позволить или не позволить) если я один это знаю? Так,  секундочку,  а
что я, собственно, могу рассказать?"
   Татарский  задумался.  Ничего  особенного  он  и  не   мог   никому
рассказать. Ведь не расскажешь  пьяному  Ханину,  что  это  не  солнце
отражается в луже, а лужа в солнце и печалиться в  жизни  особо  не  о
чем. То есть рассказать-то, конечно, можно,  только  вот...  Татарский
почесал в затылке. Он вспомнил, что это уже второе  откровение  такого
рода в его жизни: наевшись вместе  с  Гиреевым  мухоморов,  он  постиг
нечто невыразимо важное, потом, правда, начисто забытое. В его  памяти
остались только слова, которым надлежало  нести  эту  истину:  "Смерти
нет, потому что ниточки исчезают, а шарик остается".
   - Господи, - пробормотал он, - как все-таки трудно  протащить  сюда
хоть что-то...
   - Вот именно, - сказал тихий голосок. - Откровение любой глубины  и
ширины неизбежно упрется в слова. А слова неизбежно упрутся в себя.
   Голос показался Татарскому знакомым.
   - Кто здесь? - спросил он, оглядывая комнату.
   - Сирруф прибыл, - ответил голос.
   - Это что, имя?
   - This game has no name, - ответил голос. - Скорее, это должность.
   Татарский вспомнил, где он слышал этот голос - на военной стройке в
подмосковном лесу. На этот раз  он  увидел  говорящего,  или,  скорее,
мгновенно и  без  всяких  усилий  представил  его  себе.  Сначала  ему
показалось, что перед ним подобие собаки - вроде гончей, но с  мощными
когтистыми  лапами  и  длинной  вертикальной  шеей.   У   зверя   была
продолговатая голова с коническими ушами и очень милая,  хотя  немного
хитрая мордочка, над которой завивался кокетливый гребешок. Кажется, к
его бокам были прижаты крылья.  Приглядевшись,  Татарский  понял,  что
зверь был таких размеров и такой странный, что лучше к нему  подходило
слово "дракон", тем более что он  был  покрыт  радужно  переливающейся
чешуей (впрочем,  к  этому  моменту  радужно  переливались  почти  все
предметы в комнате). Несмотря на отчетливые рептильные черты, существо
излучало такое добродушие, что Татарский не испугался.
   - Да, все упирается в слова, - повторил сирруф. - Насколько я знаю,
самое глубокое откровение, которое когда-либо  посещало  человека  под
влиянием наркотиков, было вызвано критической дозой эфира.  Получатель
нашел в себе силы записать его, хотя это было  крайне  сложно.  Запись
выглядела так: "Во всей вселенной пахнет нефтью". До таких глубин тебе
еще очень далеко. Ну ладно, это все лирика. Ты  лучше  скажи,  где  ты
марочку-то эту взял?

   Божья любовь к человеку  проявляется  в  великом  и  невыразимом  в
словах принципе "все-таки можно". "Все-таки можно"  означает  огромное
количество вещей - например, то, что сам  этот  принцип,  несмотря  на
свою абсолютную невыразимость, все-таки может быть выражен и проявлен.
Мало того, он может быть выражен бесконечное число раз, и  каждый  раз
совершенно по-новому, поэтому и существует поэзия.  Вот  какова  Божья
любовь. И чем же отвечает ей человек?
   Татарский проснулся в холодном поту, не понимая, за что из окон  на
его голову рушится безжалостный белый свет. У  него  осталось  смутное
воспоминание о том, что во сне он кричал и еще, кажется, перед  кем-то
оправдывался, - в общем, снился похмельный  кошмар.  А  похмелье  было
таким глубоким и фундаментальным, что нечего было и надеяться влить  в
горло спасительные сто грамм. Нельзя было и думать об этом, потому что
одна мысль об алкоголе вызывала рвотные спазмы. Но, на его счастье, та
иррационально-мистическая  ипостась  Божьей  любви,   которую   воспел
великий Ерофеев, уже осенила его своим дрожащим крылом.
   Опохмелиться было все-таки можно. Для этого существовал специальный
метод,  называемый   "паровозиком".   Он   был   отточен   поколениями
алкоголиков и передан  Татарскому  одним  человеком  из  эзотерических
кругов Санкт-Петербурга на утро после  чудовищной  пьянки.  "Метод,  в
сущности,  гурджиевский,  -  объяснил  человек.  -  Относится  к   так
называемому "пути хитрого человека". В нем ты рассматриваешь себя  как
машину. У этой машины  есть  рецепторы,  нервные  окончания  и  высший
контрольный центр, который ясно объявляет, что любая  попытка  принять
алкоголь приведет к немедленной рвоте. Что делает хитрый  человек?  Он
обманывает рецепторы машины. Практическая  сторона  выглядит  так.  Ты
набираешь полный рот лимонада. После этого наливаешь в стакан водки  и
подносишь его ко  рту.  Потом  глотаешь  лимонад,  и,  пока  рецепторы
сообщают высшему контрольному центру, что ты пьешь лимонад, ты  быстро
проглатываешь водку. Тело просто не успевает среагировать, потому  что
ум у него довольно медлительный. Но здесь есть  один  нюанс.  Если  ты
перед  водкой  глотаешь  не  лимонад,  а  кока-колу,  то   сблюешь   с
вероятностью пятьдесят  процентов.  А  если  глотаешь  пепси-колу,  то
сблюешь обязательно".
   "Вот это бы в концепцию", - мрачно  подумал  Татарский,  выходя  на
кухню. В одной из бутылок оставалось немного  водки.  Он  налил  ее  в
стакан и повернулся к холодильнику. Его испугала мысль,  что  там  нет
ничего, кроме  пепси-колы,  которую  он  обычно  покупал  из  верности
идеалам поколения,  но,  к  счастью,  на  нижней  полке  стояла  банка
лимонада "7-Up", принесенная кем-то из гостей.
   - Seven-Up, - прошептал Татарский, облизнув пересохшие губы. -  The
Uncola...
   Операция удалась. Вернувшись  в  комнату,  он  подошел  к  столу  и
обнаружил  на  нем  несколько  листов,  исписанных  кривыми   буквами.
Оказалось, что  вчерашняя  волна  религиозного  чувства  выбросила  на
бумагу целую подборку текстов, момента написания которых он не помнил.
Первый был таким:

        Коммерческая идея: объявить тендер на  отливку  колоколов
     для Храма Христа Спасителя.  Кока-колокол  и  Пепси-колокол.
     Пробка у бутылки в виде золотого колокольчика.  (Храм  Спаса
     на pro-V: шампунь, инвестиции.)

   Дальше, видимо, душа увлеклась привычным промыслом, но устыдилась -
под колоколами помещалось зачеркнутое:

        кока-колготки,  кока-колбаски,   кокаколымские   рассказы
     (нанять команду писателей).

   На  следующем  листе  очень  аккуратными  печатными  буквами   было
выведено:

                     КОКТЕЙЛЬ "ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ"

                  Человек! Не хоти для себя ничего.
                  Когда люди придут к тебе толпами,
                      отдай им себя без остатка.

                    Ты говоришь, что еще не готов?
                   Мы верим, что завтра ты сможешь!
                    А пока - джин "Bombay Saphire"
              с тоником, соком или просто кубиком льда.

   Самый последний  текст,  видимо,  пришел  из  огромного  рекламного
агентства на небесах уже тогда, когда  Татарский  достиг  запредельной
стадии опьянения, - только на расшифровку собственных каракулей у него
ушло  несколько  минут.  Видимо,  слоган  был   написан,   когда   пик
молитвенного экстаза был пройден и сознание окончательно  вернулось  к
прагматичному рационализму:

                     Do it yourself, motherfucker
                  [Сделай это сам, засранец (англ.)]
                                Reebok

   Зазвонил телефон. "Ханин", - с испугом подумал Татарский,  поднимая
трубку. Но это оказался Гиреев.
   - Ваван? Ты как?
   - Так, - ответил Татарский.
   - Извини за вчерашнее. Поздно позвонил. Жена наехала. Обошлось?
   - Более-менее.
   - Я тебе знаешь что  хотел  рассказать?  Тебе,  наверно,  интересно
будет как профессионалу. Тут один лама приезжал - Урган Джамбон  Тулку
Седьмой, из секты гелугпа. Так он целую лекцию  прочел  о  рекламе.  У
меня кассета есть, я тебе дам послушать.  Там  всего  много  было,  но
главная мысль очень интересная. С точки зрения буддизма смысл  рекламы
крайне прост. Она стремится убедить,  что  потребление  рекламируемого
продукта ведет к высокому и  благоприятному  перерождению,  причем  не
после смерти, а сразу же  после  акта  потребления.  То  есть  пожевал
"Орбит" без сахара - и уже асур. Пожевал "Дирол"  -  и  вообще  бог  с
белыми-белыми зубами.
   - Я ни слова не понимаю в том, что ты говоришь, - сказал Татарский,
морщась от рассасывающихся спазмов тошноты.
   - Ну, если по-простому, то он хотел  сказать,  что  главная  задача
рекламы - это показывать людям других людей, которые сумели обмануться
и найти счастье в обладании материальными  объектами.  На  самом  деле
такие обманувшиеся живут только в клипах.
   - Почему? - спросил  Татарский,  пытаясь  угнаться  за  беспокойной
мыслью приятеля.
   - Потому, что всегда рекламируются не вещи, а простое  человеческое
счастье. Всегда показывают одинаково счастливых людей, только в разных
случаях это счастье вызвано разными  приобретениями.  Поэтому  человек
идет в магазин не за вещами, а за этим счастьем, а его там не продают.
А потом лама критиковал теорию какого-то Че Гевары. Он сказал, что  Че
Гевара не вполне буддист и поэтому для буддиста не вполне авторитет. И
вообще, он не дал миру ничего,  кроме  очереди  из  автомата  и  своей
торговой марки. Правда, мир ему тоже ничего не дал...
   - Слушай, - перебил Татарский, - сворачивай. Я все равно сейчас  не
пойму ничего - голова болит. Ты мне лучше скажи, что  это  ты  мне  за
мантру дал?
   - Это не мантра, - ответил Гиреев. - Это предложение на  иврите  из
учебника. У меня жена учит.
   - Жена? - переспросил Татарский, вытирая  со  лба  капли  холодного
пота. - Хотя конечно. Если сын есть, то  и  жена.  А  чего  она  иврит
учит?
   - А она валить отсюда хочет. У нее недавно видение  было  страшное.
Без всяких глюкал, просто в медитации. Короче, такой камень, и на  нем
девушка лежит голая, и эта девушка - Россия. И, значит, склонился  над
ней такой... Лица не разобрать, но вроде в шинели с погонами. Или плащ
такой. И он ей...
   - Не грузи, - сказал  Татарский.  -  Вырвет.  Давай  я  тебе  потом
позвоню.
   - Давай, - согласился Гиреев.
   - Подожди. Почему ты мне это предложение дал, а не мантру?
   - Какая разница.  В  таком  состоянии  все  равно,  что  повторять.
Главное ум занять и водки больше выпить. А мантру без передачи  кто  ж
тебе даст.
   - И что эта фраза значит?
   - Сейчас посмотрю. Где это... Ага, вот. "Од мелафефон бва кха  ша".
Это значит "Дайте, пожалуйста, еще огурец".  Прикол,  да?  Натуральная
мантра. Начинается, правда, не с "ом", а с "од", это я поменял. А если
в конце еще "хум" поставить...
   - Все, - сказал Татарский. - Счастливо. Я за пивом пошел.

   Утро  было  ясным  и  свежим;  в  его  прохладной  чистоте  чудился
непонятный  упрек.  Выйдя  из  подъезда,   Татарский   остановился   в
задумчивости. До круглосуточно  открытого  магазина,  куда  он  обычно
ходил за опохмелкой (местные алкаши называли его "кругосветкой"), надо
было переться десять минут, и столько же обратно. Совсем рядом, в двух
минутах ходьбы, были ларьки, в одном из них он когда-то  работал  и  с
тех пор ни разу даже не  показывался  рядом.  Но  сейчас  было  не  до
смутных страхов. Борясь с нежеланием жить дальше,  Татарский  пошел  к
ларькам.
   Несколько из них уже открылось; рядом с ними стоял газетный  лоток.
Татарский купил три банки  "Туборга"  и  аналитический  таблоид  -  он
просматривал  его  из-за  рекламных  врезов,   к   которым   испытывал
профессиональный интерес даже с сильного  похмелья.  Первую  банку  он
выпил, листая таблоид. Его внимание привлекла реклама  Аэрофлота,  где
по  трапу,  приставленному  к  увешанной  райскими   плодами   пальме,
поднималась семейная пара. "Вот идиоты, - подумал Татарский. -  Кто  ж
такую рекламу только делает? Допустим,  надо  человеку  в  Новосибирск
лететь. А ему обещают, что он в рай попадет. А ему, может, в  рай  еще
рано, может, у него в Новосибирске дела... Они бы еще  аэробус  "Икар"
придумали..." Соседнюю страницу занимал красочный  плакат  шампанского
"Вдова Довгань э 57": ослепительная блондинка катила на  водных  лыжах
мимо заросшего пальмами желтого острова, говоря с кем-то по мобильному
телефону. Еще в таблоиде нашлась реклама  американского  ресторана  на
площади Восстания -  фотография  входа,  над  которым  горела  веселая
неоновая надпись:

                            Beverly Kills
                      A Chuck Norris Enterprise

   Сложив газету, Татарский расстелил ее на  грязном  ящике,  стоявшем
между ларьками, сел на него и открыл вторую банку.
   Почти сразу стало легче. Чтобы не смотреть на мир вокруг, Татарский
уставился на банку. На ней, под желтым словом  "Туборг",  был  большой
рисунок: толстый мужчина в подтяжках вытирал пот со лба белым платком.
Над мужчиной пылало синее небо, а сам  он  стоял  на  узкой  тропинке,
которая  уводила  за  горизонт;   словом,   в   рисунке   была   такая
символическая нагрузка, что было непонятно, как ее выдерживает  тонкая
жесть банки. Татарский автоматически стал сочинять слоган.
   "Примерно так, - думал он. - Жизнь - это  одинокое  странствие  под
палящим солнцем. Дорога,  по  которой  мы  идем,  ведет  в  никуда.  И
неизвестно, где встретит нас смерть. Когда вспоминаешь об этом, все  в
мире кажется пустым и ничтожным. И тогда наступает прозрение.  Туборг.
Подумай о главном!"
   Часть  слогана  можно  было  бы  написать  по-латыни,  к  этому   у
Татарского оставался  вкус  с  первого  дела.  Например,  "Остановись,
прохожий" - что-то там viator, Татарский не помнил  точно,  надо  было
посмотреть в "Крылатых латинизмах". Он пошарил по карманам, ища ручку,
чтобы записать придуманное. Ручки не было. Татарский решил спросить ее
у кого-нибудь из прохожих, поднял глаза и  увидел  прямо  перед  собой
Гусейна.
   Гусейн улыбался краями  рта,  его  руки  были  засунуты  в  широкие
бархатные штаны, а маслянисто блестящие глаза не выражали ничего -  он
был на приходе от недавнего укола. Он почти не  изменился,  разве  что
немного раздобрел. На его голове была низкая папаха.
   Банка с пивом выпала из руки  Татарского,  и  символический  желтый
ручеек нарисовал на асфальте темное пятно. Чувства, которые за секунду
пронеслись  сквозь  его  душу,  вполне  вписывались   в   только   что
придуманную  концепцию  для  "Туборга"  -  за  исключением  того,  что
никакого прозрения не наступило.
   - Пойдем, - сказал Гусейн и поманил Татарского пальцем.
   Секунду Татарский колебался, не побежать ли прочь,  но  решил,  что
разумней этого не делать.  Насколько  он  помнил,  Гусейн  рефлекторно
воспринимал как мишень все быстро движущиеся объекты крупнее собаки  и
меньше  автомобиля.  Конечно,  за  прошедшее  время  под  воздействием
морфинов и суфийской музыки в  его  внутреннем  мире  могли  произойти
серьезные изменения, но Татарского не очень тянуло  проверять  это  на
практике.
   Вагончик, где жил Гусейн, тоже почти не изменился - только на окнах
теперь  были  плотные  занавески,  а  над  крышей  -  зеленая  тарелка
спутниковой антенны. Гусейн открыл дверь и мягко подтолкнул Татарского
в спину.
   Внутри было полутемно. Работал огромный телевизор,  на  его  экране
застыли  три  фигуры  под  развесистым   деревом.   Изображение   чуть
подрагивало - телевизор был подключен к видеомагнитофону, стоящему  на
"паузе". Напротив телевизора была лавка. На ней, откинувшись к  стене,
сидел давно не брившийся человек в мятом клубном  пиджаке  с  золотыми
пуговицами. От него пованивало. Его правая нога была сцеплена с  рукой
пропущенными  под  лавкой  наручниками,  из-за  чего  тело  застыло  в
трудноописуемом   полулежачем   положении,   напомнившем    Татарскому
вау-анальную позу  пассажира  бизнес-класса  с  рекламы  "Кореан  Эйр"
(только на рекламе "Кореан Эйр" тело было повернуто таким образом, что
наручники были незаметны). При виде Гусейна человек  дернулся.  Гусейн
вынул из кармана сотовый телефон и показал его прикованному  к  лавке.
Тот отрицательно помотал головой, и Татарский  заметил,  что  его  рот
заклеен широкой полосой скотча телесного  цвета,  на  котором  красным
маркером нарисована улыбка.