Анонс

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Опережая Суворова на две тысячи лет, Ганнибал совершал свой исторический переход через Альпы.
Была осень. Шла Вторая Пуническая война.
И до чего же она прожорлива, победа, сколько она сжирает людей! А поражение? Разве оно не сжирает людей? Когда они пируют за одним столом (а они всегда за одним столом), поди разберись, кто больше сожрал - победа или поражение.
Об этом не думает Ганнибал. Он продолжает свой исторический переход через Альпы.
Это не Ганнибал. Это Калашников. И не через Альпы он идет, а просто по улице, хотя мысленно повторяет высокий путь Ганнибала.
Исаак Ньютон не может скрыть удивления: почему это человека тянет вверх? Ведь, согласно открытому им закону, человека должно тянуть вниз, к земле.
Ньютон ошибается. Это реки текут сверху вниз, а люди текут снизу вверх, поднимаясь к вершинам знаний, чинов, житейского опыта. Может быть, закон всемирного притяжения к земле имеет оборотную сторону - притяжение к небу?
Ньютон в раздумье продолжает путь.
Это не Ньютон, это Калашников.
На складе истории столько замечательных биографий. Всего только раз использованные, они навсегда похоронены, а ведь могли бы еще служить. А мы с чем живем? С какими мы живем биографиями?
Хорошую биографию можно носить и носить, а плохую и раз надеть стыдно. В таком-то году пошел в школу... В таком-то году поступил в университет... Нет! В таком-то году взошел на костер, как Джордано Бруно!
Это не Джордано Бруно. Это опять Калашников.
Я хочу рассказать о Калашникове, но не знаю, как лучше начать. Самое трудное о Калашникове начать, потому что начало - самое неясное место в его биографии.
Помнилось ему, что был он когда-то эхом в горах, родился от того, что какой-то звук обо что-то ударился. Но от какого звука, в точности он не знал. Хотелось, чтоб от победного крика "ура!", когда наши солдаты шли в наступление. Но, может, и не от крика. Может, от звериного рыка. Или от грома - это уже небесное происхождение, в него Калашников не верил, потому что был убежденный материалист.
Он вполне допускал и даже надеялся, что его далекие предки имели внешность, но по своей скромности старались поменьше показываться на глаза, вот внешность и атрофировалась у них за ненадобностью. Им-то, покойным предкам, она, может, и не нужна, а как Калашникову без внешности _ей_ показаться?
Да, была у него _она_, его единственная, - такая же голь перекатная, как и он: ничего не имела, даже внешности. Калашникову она нравилась тем, что всегда его повторяла. Так бывает, когда перекатывается эхо в горах: одна голь перекатная повторяет другую.
Иногда такое приходилось повторять, такие попадались компании... Вроде приличные люди, а как раскроют рты... Калашников прямо шарахнется в сторону, сделает вид, что не слышит. Потом - куда денешься? - повторит, но потихоньку, чтоб она не услышала.
Стеснялся. А им стесняться нечего, еще шире раскроют рты. Приходилось повторять громче. И она повторяла. Верила: не может он плохого сказать.
Потеряли они друг друга, когда обзавелись внешностью. Они ведь не знали друг друга в лицо, никогда не видели, как же они могли друг друга узнать?
С внешностью у Калашникова живее пошли дела, взяли его в Упрагор, в главное горное управление. Обнаружилась его способность не просто повторять чужие слова, а повторять еще раньше, чем было сказано. Предугадывал то, что требовалось повторить. Те, которых повторяют, любят, чтоб их предугадывали: так им бывает легче высказать свои мысли.
Но предупредили Калашникова, чтоб не воображал. Хоть его слово и первое, но оно все равно повторяет второе. А главное - чтоб не повторял отсебятины, чтоб ни слова против того, что следует повторить. Одно слово против - его нет, он сгорел, как до него сгорели многие.
Так ему сказали в Упупе - Управлении Управлениями. И подтвердили в Упупупе - Управлении Управлений Управлениями. Потому что кто же, кроме них, может сделать человека из ничего? Просто взять и назначить человеком?
Кто-то из великих сказал, что следовать за мыслями умного человека есть занятие увлекательнейшее. Так то _за_ мыслями. А каково следовать _перед_ мыслями, причем не такого уж умного, не хватающего с неба звезд? Как говорил еще кто-то из великих, у умной мысли много родителей, а глупая живет сиротой. Одно утешение, что у нее большое потомство.
Тот, чьи мысли Калашникову предстояло отражать, ни в каком отношении не был выдающимся человеком. Следовать впереди его мыслей было занятие скучнейшее - все равно что следовать впереди похоронной процессии, да еще вдобавок лежа в гробу.
 

Любовь моя, мы всего лишь
постаревшие дети, что суетятся,
перед тем как обрести покой.

Льюис Кэрролл

Однажды - я имею в виду один-единственный раз для каждого
из нас - перед глазами предстает залитый предвечерним
солнцем Старый порт Марселя.
Это могло быть и в другом месте - в Барселоне, в Неаполе
или в Гонконге, - но я родился именно в Марселе.
Рядом со Старым портом - собор Мажор, в бедных кварталах
за ним - одна улица, а на этой улице - фургон для перевозки
мебели и двое мужчин, которые выносят из него зеркальный
шкаф. Грузовик стоит напротив опустевшего помещения, где
некогда располагалась книжная лавка, о чем теперь напоминают
лишь поблекшая вывеска да еще приклеенная к грязному стеклу
афиша. На афише - сидящий на дереве кот, который улыбается
до ушей.
Под этой улыбкой - мальчуган дет десяти, вид у него
праздный и меланхоличный.
Одет по-воскресному, в пиджачок из фиолетового вельвета с
большими белыми пуговицами. Он стоит, прислонившись к
дверному косяку, рядом со своей матерью и семилетней
сестренкой. Его мать, блондинка лет тридцати, прижимает к
себе дочурку. Девочка тоже светловолосая, на ней нарядное
белое платьице.
Переезжает именно она, эта одинокая мать двоих детей, на
лице которой следы житейских невзгод.
Пропуская грузчиков, она отходит в сторону и тянет за
руку мальчика. На мгновение все трое отражаются в зеркале.
Потом она наклоняется к мальчугану:
- Титу, иди погуляй. Может, с кем подружишься.
Мальчик неохотно повинуется. Он идет по тротуару, в
правой руке сжимает мешочек с шариками и не отрываясь
смотрит на пустой спичечный коробок, который валяется на
асфальте.
Вот он наклоняется за ним. Но тут чья-то нога наступает
на коробок и расплющивает его.
Титу выпрямляется и видит перед собой троих мальчишек его
возраста или чуть постарше. Одеты они бедно, и кожа у них
очень смуглая. У самого старшего в ухе золоченая серьга.
Перед явно превосходящим противником Титу отступает.
Поворачивается к ним спиной и удирает. Бегом взбирается по
лестнице переулка, крепко держа в руке мешочек с шариками.
И почти сразу останавливается: на последних ступеньках,
перегораживая путь, сидят ребята из другой шайки.
Их шестеро: четверо мальчиков и две девочки. Одна из
девочек держит на руках куклу, другая ест кусок пирога.
Один из мальчиков забавляется резиновым мячиком.
Все они пристально смотрят на чужака в фиолетовом
пиджачке. Титу подходит ближе, и мальчики подымаются один
за другим, обступая его вплотную.
Титу останавливается напротив старшего в этой компании -
судя по всему, верховодит здесь он - и силится улыбнуться.
Главарь изучает его безо всякой доброжелательности, как,
впрочем, и без неприязни. В нем угадывается спокойный
паренек, привыкший решать свои проблемы самостоятельно и
требовать того же от других.
В наивной надежде быть принятым в компанию Титу
протягивает ему свой мешочек с шариками. Тот смотрит на
своих приятелей, достает из кармана перочинный ножик с
красной ручкой и вместо ответа кончиком лезвия вспарывает
мешочек.
Разноцветные шарики высыпаются к его ногам. Когда они с
дробным стуком достигают ступенек и отскакивают в разные
стороны, мы уже не в Марселе.
Мы находимся в бревенчатом здании вокзала, на границе
Соединенных Штатов и Канады. Вокруг огромные пространства.
Стоит раннее утро, и солнце - красный диск на горизонте.
На платформе трое мужчин. Они совершенно неподвижны.
Все вокруг до ужаса неподвижно.
Один из троих привалился спиной к стене и играет на
чем-то вроде дудки. Ему двадцать лет, одет он как нищий,
его длинные волосы падают на плечи, и кожаная повязка с
золочеными заклепками охватывает лоб.
Два его товарища стоят на краю деревянного настила. Один
в черной шляпе с круглым верхом. Другой, в полинявших
джинсах, увешан побрякушками.
У всех троих смуглая, с медным отливом кожа.
Это все те же вездесущие цыгане, разница лишь в том, что
во Франции их зовут "жиган", а здесь - "джипси".
Они ждут с невозмутимостью индейцев.
И тут в пейзаже замечается какое-то движение. Еще ничего
не слышно, в воздухе разносятся лишь звуки дудки, но у
горизонта на путях показывается поезд.
Грохоча, он быстро приближается, и гудок локомотива на
время заглушает мелодию.
Пока поезд плавно замедляет ход, въезжая на станцию, и
останавливается, растянувшись вдоль перрона, цыгане не
двигаются со своих мест. Они следят за дверями вагонов,
оглядывая весь состав от головы до хвоста, явно ожидая
кого-то, кто должен сойти. Но никто не сходит.
По крайней мере на ту сторону, где они стоят.
С противоположной стороны открывается одна-единственная
дверца. Чья-то рука выбрасывает на пути чемодан и пиджак,
затем появляется мужчина.
Ему лет тридцать, и у него вид затравленного зверя. Это
Тони Кардо.
Едва он успевает спрыгнуть на насыпь и нагнуться, чтобы
поднять чемодан, как перед его глазами со щелчком
выскакивает лезвие ножа.
Тут оказывается еще двое цыган. Тот, у которого в руке
нож, одет побогаче: штаны из черного бархата, расшитый
жилет, в ухе золотое кольцо. Второй держит руку на кармане
заношенной куртки. Нетрудно догадаться, что сквозь ткань он
наставляет на Тони револьвер.
Цыган с ножом спрашивает
- Антуан Кардо?
Тот мотает головой - впрочем, недостаточно убедительно.
Кончиком лезвия цыган приоткрывает у Тони рубашку грудь
забинтована, на повязке пятно высохшей крови.
- Наши нью-йоркские братья сработали неудачно. Но здесь
завершается твой долгий путь. Тони.
- Выслушайте меня. Это был несчастный случай! Это
признал даже суд1
- У нас разные законы, Тони Мужайся, пошли.
Тони инстинктивно пятится, но его придерживает другой
цыган. Те трое, что были с другой стороны, стоят теперь
здесь, у головы поезда. За ними, на насыпи, огромный
лимузин. На дверце у него нарисована стилизованная
желто-розовая маргаритка.
- Пошли. Не вынуждай меня делать это здесь, - повторяет
цыган с ножом.
Тони порывается подобрать с земли чемодан и пиджак, но
цыган останавливает его.
- Вещи тебе больше не понадобятся.
Стиснутый с боков стражами, Тони шагает к голове поезда.
В эту минуту состав трогается. В окнах проплывают лица
ни о чем не подозревающих пассажиров.
Дверь, из которой спускался Тони, по-прежнему открытая,
поравнялась с ним. Неожиданно для цыган он вырывается и
запрыгивает в вагон.
Пересечь тамбур, рвануть на себя противоположную дверь и
выскочить из нее - все это заняло считанные секунды Тони
кубарем скатывается по насыпи и в траве вскакивает на ноги.
Вокруг, насколько хватает глаз, простираются поля и леса.
Поставив все на карту, он не оглядывается, а опрометью
бежит по прерии. Мчится во весь дух, перемахивает через
изгородь, за которой луг идет под уклон.
Наконец, едва не падая с ног, входит под багряную листву
леса.
Спустя какое-то время он уже шагает по обочине автострады
в сорока милях от Монреаля, отчаянно жестикулируя,
безуспешно пытается остановить какую-нибудь из проносящихся
мимо автомашин. В конце концов притормаживает тяжелый
грузовик - ровно настолько, чтобы Тони успел открыть дверцу
и заскочить в кабину.
Чемодан и пиджак Тони с размаху брошены на землю у ног
мужчины с ножом. Цыган, усыпанный драгоценностями, гневно
восклицает на родном языке:
- Нас пятеро! Пятеро! И он от нас удрал!
- Нас не пятеро. Нас десятки, нас сотни, нас тысячи!
Подхватив чемодан Тони, цыган распахивает его и
вываливает содержимое на землю.
Ну, чего ждете?
Остальные принимаются методично уничтожать пожитки
беглеца.
- Куда бы он ни подался, мы там будем! Его песенка
спета. И, чтобы придать своим словам больший вес, он
раздирает надвое пиджак Тони.

 

Среди дорожных знаков различаются предупреждающие,
запрещающие и предписывающие. К числу последних
относятся стрелки, указывающие: "только прямо",
"только налево", "только направо".
Спутник автомобилиста



От переводчика

В подзаголовке написано "по мотивам". Я взял на себя смелость первую
для земного читателя йийитскую книгу дать в собственном переложении. Для
литературы это непривычно, в кино же случается сплошь и рядом. "Борьба
миров" по мотивам Уэллса, но перенесенная в Америку середины XX века.
"Идиот" по Достоевскому, но герои - японцы и действие в послевоенной
Японии. Я сам настороженно относился к этим вольностям "по мотивам", даже
возмущался искажением классиков, обижался за них. И за книгу Гэя я взялся
с искренним желанием скрупулезно донести до людей все оттенки смысла,
каждому слову найти точнейший эквивалент. И вот что начало получаться:
- Йийиты, хаффат!
Мы лежали в пахучей грязи, постепенно зеленея, когда я ощутил в пятках
знакомое дрожание.
- Неужели Рэй? - дрогнул я.
Да, это был Рэй, весь серый и красно-сетчатый.
- Йийиты, - воскликнул он, - хаффат!"
Вы поняли что-нибудь?
Конечно, можно все это пояснить примечаниями. Сообщить, что дело
происходит на планете Йийит, жители ее Йийиты, слово употребляется в
значении "люди", а также "друзья", хаффат - маленькое животное, самка
которого имеет обыкновение после свадьбы съедать мужа, подобно нашим
паучихам. В переносном смысле - измена, предательство, но не просто
измена, а самая подлая, измена под личиной нежнейшей любви. Почему йийиты
лежали в грязи? Потому что атмосфера на их планете разреженная, воздухом
они не дышат, а кислород получают из воды, обычно из болотной, богатой
перегноем и азотнокислыми солями (пахучая грязь). Для отдыха укладываются
в ил, чтобы запасти себе кислород и соли на несколько часов, накапливают
их в горбу на спине. При этом кровь у них зеленеет; она вообще зеленая,
поскольку в гемоглобине у йийитов не железо, а магний, как у наших
растений. Посвежевший йийит зеленеет, усталый - сереет, и сквозь кожу у
него начинает просвечивать красноватая сеточка сосудов. Надо пояснить еще
"знакомое дрожание". Тут опять виноват разреженный воздух. Звук он
проводит плохо, поэтому у йийитов на голове нет ушей, орган слуха у них на
пятках. Впрочем, и у нас следопыты ложатся на землю, чтобы уловить дальний
топот. Чтобы слышать лучше, йийиты прижимают подошву к твердому грунту. В
концертных залах разуваются и вставляют ноги в особые металлические
галоши, обычно медные, в кабинетах же у них ради тишины мягкие пробковые
ковры. Естественно, йийиты хорошо различают походку, слышат походку
("ощутил... знакомое дрожание") и сами разговаривают, прижимая пальцы к
земле ("дрогнул я").
Видите, что получилось: целая страница примечаний к шести строкам. Но
это еще не беда. В первой главе всегда много примечаний. Дальше читатель
входит в материал, новое, незнакомое встречается все реже. Беда в
восприятии. Не так уж неразумен был японский режиссер, перенося в Японию
сюжет Достоевского. Возможно, он опасался, что антураж чуждой эпохи и
страны, старинная мебель, дворцы с колоннами, бороды, эполеты,
аксельбанты, рысаки будут мешать японскому зрителю. Вместо фильма о душах
человеческих получится изображение экзотического русского быта. Вот я и
усомнился: не помешает ли вам следить за сутью повествования зеленая кровь
и пахучая грязь. Не будет ли смешно и противно, когда эти зеленокровные с
ушами на пятках начнут страдать и любить, как люди. Не лучше ли сменить
декорации и написать "по мотивам", как будто бы о людях, как будто бы о
Земле.
Конечно, на самом деле ничего подобного быть на Земле не может. У нас
совершенно иная история науки, принципиально иная. Но в личных отношениях
какое-то сходство есть, и я не буду искажать суть дела, называя дружбу
йийитов дружбой, любовь любовью.
При желании, если это не мешает вам, можете представлять себе мысленно
сухоногих, зеленоватых, с подрагивающими ступнями и солевым горбом на
спине. Если не мешает.
Итак:
- Ребята, нас продали!
В пыльном сквере, что против Академии космоса, мы сидели на скамейках,
вдыхая кислород пополам с пылью, усталые, опустошенные, бездумные, и молча
провожали глазами звезду, уносящую наши несбывшиеся надежды.
Несбывшиеся!
Литература любит описывать победителей, тех, кто стоял во главе, с
триумфом вернулся домой, получил ордена, премии, лавровый венок и призы,
кто на стадионе поднялся на пьедестал почета, заняв место на тумбочке с
номером один. Но оставляет без внимания всех остальных - десятых, сотых,
тысячных, не прошедших по конкурсу, уступивших на каком-то этапе. В
сущности это несправедливо, даже не реалистично писать только о призерах.
Чемпионов - единицы, чемпионы - исключение. Правило - кого-то победить и
кому-то проиграть; рано или поздно перейти с гаревой дорожки на трибуны
болельщиков, чтобы аплодировать более сильным с тоской и завистью
(хорошей).
Так вот, призеры уходили в дали на сияющей звезде, сверкавшей даже на
дневном небе, а мы, второразрядники, не добравшие проходного балла, сидели
в пыльном скверике, провожая глазами счастливчиков.
Мы все были здесь, вся наша компания: Кэй, Лэй и Мэй, озабоченный Юэй -
мы считали его стариком, поскольку он уже женился и стал отцом двух
писклявых девочек, - братья Сеиты - Сэй Большой и Сэй Маленький - и Сэтта,
в которую они влюблены оба, и Пэй - мой закадычный друг, и я - Гэй мое
имя, - и, конечно, Гэтта тоже. Не было только Рэя - самого удачливого,
самого талантливого, баловня женщин и экзаменаторов, потому что изо всех
нас Рэй один получил проходной балл, заслужил право на внимание бардов.
Это ему мы завидовали (по-хорошему) и желали успеха, глядя на дневную
звезду.
И вдруг Рэй оказался перед нами, бледный, запыхавшийся, с красными
пятнами на щеках.
- Ребята, нас продали! - вскричал он. - Они не намерены возвращаться от
фей.
Планету невидимых фей звездолетчики открыли случайно. Не туда они
летели, не то искали. Но экспедиция была одна из первых, фотонная техника
еще не была отработана как следует, отшлифована до блеска. В пути
отказывал то двигатель, то автоматика, не вовремя остановили разгон, не
вовремя начали торможение, перерасходовали топливо и пролетели мимо цели
на высокой скорости, исключающей возможность посадки.
Межзвездные полеты всегда полны драматизма, там речь идет никак не
меньше, чем о целой жизни. Та экспедиция была рассчитана на двадцать лет,
стало быть, участники посвятили полету всю свою молодость. Подвиг терпения
превратился как бы в пожизненное заключение. В перспективе оказались годы
в космической бездне... И вдруг впереди по курсу - неизвестное астрономам
тело, одинокая, не принадлежащая никакому солнцу, планета из числа так
называемых "космических сирот". На планете можно запастись топливом - это
как бы надежда на бегство из космоса. Два инженера налаживают двигатель. И
оба гибнут от лучевых ожогов: самопожертвование для спасения товарищей. Но
посадка неудачна, ракета падает и разбивается, для большинства бегство из
космоса кончается смертью. Спасаются только четверо, заблаговременно
выброшенные катапультой, не нужные при посадке: врач, кладовщик, младший
астроном и младший техник Тэй. Именно от него мы и узнали всю историю.
И вот на планете-сироте четверо осиротевших. Вокруг обледеневшие скалы,
изморозь, мутные сугробы водяного и углекислого снега. В скафандрах
неприкосновенный запас на неделю, но за неделю не восстановишь космический
лайнер. Бегство не удалось, одну космическую тюрьму поменяли на другую,
пожизненное заключение на медлительную казнь - смерть от удушья примерно
через неделю. Если дышать экономнее - через две недели.
Почему они забрались в пещеру? Объяснение простейшее: искали убежище от
метеоритов, все-таки хотели оттянуть казнь. Почему именно в ту пещеру? Еще
проще: она бросалась в глаза, потому что свод над входом светился. Когда
подошли поближе, оказалось, что искрились кристаллы, отражая звездный свет
и лучи фонарей. Ну и пусть искрятся, не было оснований уходить от этого
убежища, искать другое.
Итак, потерпевшие крушение сидят на каменном полу, уткнув голову в
колени. За спиной у них известковые натеки, над головой игольчатые
кристаллы, мокрые пальцы сталактитов, а в будущем ничего, кроме нескольких
суток затрудненного дыхания, затхлого, кислого, подогретого воздуха, с
каждым вздохом теряющего вкус.
У влюбленного все мысли о свидании, у голодного - о столе, у
задыхающегося - о воздухе.
- Эх, надышаться бы перед смертью, - сказал кто-то.
И Тэй - он был уроженец побережья - стал думать о морском ветерке. Хоть
бы раз пахнул в лицо прохладой, обдал солеными брызгами ветер, пахнущий
свежестью, водорослями и рыбой.
Сосед его чиркнул зажигалкой - может быть, на часы хотел поглядеть - и
вдруг произнес с удивлением:
- Э, да тут кислород!
- Верно, ребята, огонь.
- Горит, не гаснет!
- Осторожно, осторожно, не снимайте скафандр сразу, могут быть ядовитые
примеси.
- А, все равно, сейчас или через неделю...
Тэй сорвал скафандр... и вздохнул. Воздух был настоящий, насыщенный
озоном, прохладный и влажный, чуточку соленый, почему-то с легким запахом
водорослей и рыбьей чешуи. Тэю даже показалось, что он слышит шум волн.
Немножко сырой был воздух: с пронизывающим холодком, как полагается у
моря. И уже через несколько минут сосед Тэя, зябко поежившись, сказал:
- Погреться хорошо бы. Дровишек тут нет, конечно.
- А вот... чем не дрова?
В полутьме прямо перед ними лежала кучка сучьев. И были они совершенно
похожи на сосновые, усохшие, ненужные дереву ветки, те, что сами собой
отваливаются на ветру и служат топливом всем туристам в сосновом бору.
Костер разгорелся на славу, но питьевая вода из талого льда не
получалась: лед здесь был вонючий, метаново-аммиачный, от него несло
гнилью и кухонным газом. Путники с огорчением выплеснули котелки с
отвратительной жижей. Они еще не знали, что на планете фей надо не
действовать, а желать.
- Эх, газировки бы за одну монетку! - вздохнул Тэй.
И увидел стакан возле ног. Обыкновенный граненый стакан, наполненный
шипучей влагой. Пузырьки, как и полагается, подскакивали над поверхностью
воды.
Четверо разделили газированный нектар по-братски, каждому досталось по
глотку.
- Маловато, - сказал доктор. - Еще бы один.
И стакан появился.
- А я бы горяченького предпочел, чайку покрепче, - сказал кладовщик.
И увидел в воздухе стакан чаю.
Путники были ошеломлены. Конечно, подумали о голодной галлюцинации. Но
галлюцинировали все четверо, все четверо видели чай, а пил и согревался
один. Тэй крикнул:
- Добрые феи, спасибо за угощение, выходите из темноты!
Но инопланетные подавальщицы предпочитали обслуживать своих гостей
молча. Гости были слишком измучены, чтобы допытываться, что и почему,
решили принимать чудо как факт. Они заказали обеденный стол - и стол
появился, накрытый накрахмаленной скатертью, белой с голубыми цветами, в
точности такой же, как у матери Тэя. На столе стояли фарфоровые тарелки и
фамильная суповая миска в форме каравеллы, лежала горка нарезанного хлеба,
пышного, пшеничного, с большими порами, слишком свежего, чтобы ломти
получались тонкими. Это все Тэй продиктовал, вообразив обед в родительском
доме. А второе каждый заказывал по своему вкусу: баранью отбивную,
обжаренную в сухарях, бифштекс под желтым одеялом яичницы, или нанизанный
на острые прутья, напористо пахнущий шашлык, или куриные котлеты с
топленым маслом внутри и бумажным хвостиком на палочке.
Наевшись до отвала, захотели поспать. Вкусы были еще дорожные,
скромные, никто не пожелал роскошной перины. Звездолетчики затребовали
привычные раскладные кресла из космических кают, одеяла потеплее,
комплекты чистого белья и постелились тут же у костра. Доктор, самый
предусмотрительный, попросил еще и палатку, хотя дождя не могло быть в
пещере под каменным сводом.
Проснувшись, не поверили вчерашнему. Не может быть такого,
приснилось... Но ведь кресла и подушки были налицо, не исчезали.
Сохранился ли чудесный дар? Каждый про себя попробовал попросить
чего-нибудь: кто - яблоко, кто - пачку папирос, кто - умывальник и зубную
щетку. Феи отозвались с готовностью, они как бы дежурили во тьме, все было
исполнено незамедлительно.
А там пошло и пошло. Пировали, отсыпались; проснувшись, закусывали.
Насытившись, придумывали редкостные блюда: двенадцатицветный пломбир со
сливками и орехами, заливное из соловьиных язычков, анчоусы в масле
авокадо. Впрочем, экзотические лакомства оказались не вкуснее обычных.
Возможно, что феи не умели готовить их, а заказчики не смогли поправить
поварих, сами не пробовали ни разу соловьиных язычков.
После третьего пира, когда еда чуть ли не из глаз сочилась, робинзоны
занялись благоустройством. Палатку заменили сборным домиком, сначала
двухкомнатным, потом пятикомнатным, с личными спальнями и общей столовой.
Сказали: "Да будет свет", подвесили к своду пещеры сотню люстр. Как же
засверкали, заискрились в их лучах бесчисленные кристаллы! Волшебная
пещера фей оказалась не так уж велика, с полкилометра длиной, шириной не
больше двадцати метров - примерно один гектар каменных глыб, столбов,
натеков, сосулек. Камни выглядели живописно, но неуютно. Новоявленные
сибариты решили благоустроить и украсить пещеру: заказали феям
растительность - цветочные клумбы, ягодник, фруктовый сад и десять соток
дикого, запущенного леса с мхом, плесенью и трухлявыми поваленными
стволами. Трухлявость тоже была выдана безупречная, с тысячами личинок и
муравьев под ржавой корой. И ржаное поле было в четверть гектара, и
жаворонки над ними - для бодрого утреннего хора.
А что бы придумать еще?
Нечего!
Сытые и отоспавшиеся путешественники заскучали. Стали вздыхать. Хорошо
бы домой - к женам и детишкам. Или к невестам, к девушкам - у кого не было
семей. И пресной показалась вычурная еда, пустым пятикомнатный дом,
слишком тесным псевдолес и квазиполе. Одно осталось в голове: домой,
домой, на родную планету!
К сожалению, феи не воспринимали прямого приказа: "Доставьте меня
домой!" То ли могущество их не распространялось на космические просторы,
то ли не хотели они расставаться со своими гостями. Пришлось загрузить их
громоздкой технической работой: дать наряды на стенки для ракеты, на
аппаратуру, агрегаты, приборы, припасы... И начать это все с крана
грузоподъемностью в девять тонн.
И конечно, требовалось топливо. Вообще-то топливом для фотонного
звездолета могло служить любое вещество, любые атомы. С базы ракета
стартовала, нагруженная чугунными чушками, но феям были заказаны чушки из
золота. И не без технического основания. Ведь золото плотнее железа, стало
быть, компактнее, требует меньше места на килограмм веса, а выдает тот же
килограмм фотонов. Кроме того, золото, подобно свинцу, хорошо поглощает
лучи, служит надежной защитой от радиации. И плавится золото легче,
требует меньше тепла для подачи в двигатель. Но самое главное - золото
есть золото: всеобщий эквивалент товаров, мандат на изобилие, силу,
власть, наслаждения и почет, чековая книжка на исполнение желаний любых, в
том числе и тех, которые не входили в ведение фей.
Естественно, Тэй и его спутники рассчитывали не все золото сжечь в
пути, тысячу-другую слитков сэкономить. И долгое возвращение их
превратилось в испытание жадности. Экономить было можно только за счет
малой скорости, а малая скорость отодвигала срок прибытия. Сохраняя
золото, путники платили днями своей жизни. Альтернатива: либо нечего будет
тратить, либо некогда будет тратить. И видимо, скупость побеждала. Ракета
могла бы вернуться и раньше, в пути провела лишних пять или шесть лет. И
из четверых к финишу прибыл только один, самый молодой по возрасту - Тэй.
Прибыл уже стариком, но с тремя тоннами нерастраченного золота.
Все равно сила, власть и почет ему не достались. Торговый дом "Космос и
Кo" наложил арест на золото, заявил, что это остатки топлива и механик
обязан сдать их. Даже иск еще предъявили Тэю за перерасход горючего.
Адвокаты же Тэя в суде доказывали, что топливом можно считать только
чугун, загруженный при старте, и он был израсходован полностью, а золото
закуплено иждивением команды и является собственностью команды, Тэя в
первую очередь. Одна инстанция решала так, другая - иначе. Сам Тэй умер,
заблудившись в чащах кассаций и апелляций. Кажется, наследники его ведут
тяжбу по сей день.
Не в золоте суть. Тэй привез мечту. Есть, оказывается, где-то на небе
уголок, где исполняется "хочу". Все, что в практической жизни требует
терпеливого накопления, долгих лет ожидания, там дается запросто. И
разговоры о том, что я купил бы, если бы выиграл десять тысяч по лотерее
(в какой семье они не ведутся!), сменились новейшим вариантом: что я
затребовал бы на месте Тэя? Каждому казалось, что он был бы гораздо умнее,
не тратил бы силы фей на соловьиные язычки, на детали к подъемному крану
тем более.
А что заказали бы вы?
Возьмем нашу компанию - с инженерно-космического. Принято считать, что
студенты - народ развеселый, в кармане у них пусто, а голова набита идеями
и ничего им не нужно, кроме идей. Но все-таки у каждого есть и осязаемые
мечты. Пэй, к примеру, вздыхает о библиотеке старинных книг. Ему все
кажется, что древние знали что-то сверхмудрое о жизни. Надо только
разыскать нужную книгу, выучить наизусть - и сам станешь сверхмудрым.
Братья Сэиты хотят иметь спортивный зал на ферме своего отца. Если будет
зал, они смогут заниматься часок после работы и станут знаменитыми
акробатами, возможно, даже бросят инженерное дело, которое так туго лезет
в голову. Рэй мечтает о стильной квартире, ему зачем-то нужны занавески
красного бархата и рояль из черного дерева, а на стенах портреты великих
артистов с небрежной надписью: "Рэю, дружески"; или: "Рэю на память о
задушевных беседах". Пусть каждый входящий, каждая входящая в особенности,
сразу бы видела, что здесь живет незаурядный, душевно тонкий человек. А
что сегодня видит студентка, забежавшая к Рэю в общежитие одолжить трешку
до стипендии? Четыре неубранных койки с казенными одеялами, корки и
недоеденную колбасу в бумажке на столе. Что она слышит? Громкий шепот:
"Ребята, ко мне пришли, поболтайтесь в коридоре полчасика!" Располагает к
интимности такая обстановка?
Ну а Гэтта? Я знаю, что заказала бы Гэтта: кресло на колесиках для
парализованной бабушки, новое пальто обеим сестричкам, маме электрическую
кухню-чудо, которой можно поручить приготовить обед из трех блюд: нельзя
париться целый день у плиты с маминым сердцем. А после всего, когда и
бабушка, и сестры, и мама будут совершенно довольны, Гэтта возьмет у фей
шубку, короткую, на две ладони выше колен, но из настоящего меха,
темно-бурого с благородной сединой, натурального, который так ласково
гладит щеки.
Что же касается меня, я дольше всех надоедал бы феям. Дело в том, что я
люблю делать подарки - все равно кому, незнакомым тоже. Меня дразнят Дедом
Морозом, потому что у меня всегда полны карманы карамелек и солдатиков. Ну
и что тут постыдного? Люблю смотреть, как загораются глаза у какого-нибудь
замурзанного карапуза, когда ему преподнесешь подтаявшую конфету,
размазанную по липкой обертке. Малыши скромный народ, их легко обрадовать.
И еще хотелось бы мне посмотреть, как загорятся глазищи у одной девицы,
если ей принести куцую шубейку с сединой на ворсе. Воображаю себе... могу
только воображать. Если бы я три года Откладывал всю стипендию целиком,
как раз набрал бы на шубку. Вот ее-то я и заказал бы феям. И еще было у
меня эгоистическое желание, признаюсь. Мне хотелось, чтобы я попал к феям
первым, раньше других йийитов, мог бы сообщить их желания феям и выдавать
потом подарки. Желание эгоистическое и, в сущности, неправомерное. Ведь я
был бы только посредником при таинственных изготовителях, получал бы
благодарности, предназначенные невидимкам.
Что говорила о феях наука? В свое время я собирал вырезки, накопил
больше двухсот статей из специальных, научно-популярных и общих журналов и
газет. Две сотни статей, две сотни мнений! Впрочем, все они сводились к
двум основным:
1. В пещере Тэя имеются особые вещества, минералы или горные породы,
обладающие специфическими феерическими свойствами, которые проявляются в
способности улавливать парапсихологическую информацию и на основе ее
создавать из окружающих атомов материальные предметы.
2. В пещере Тэя, в ее воздухе или в стенах, обитают некие существа
"феиды", которые для ознакомления с прибывшими инопланетянами или для иных
непонятных целей записывают парапсихологическую информацию и на основе ее
создают из окружающих атомов материальные предметы.
Либо вещества, либо существа. Пожалуй, не надо было быть ученым
специалистом, чтобы выдвинуть эти два предположения.
Не было недостатка и в скептиках. Скептики твердили: "Галлюцинация или
дезинформация!" Обман чувств или обман слушателей! И ссылались на
отсутствие доказательств: устный рассказ Тэя, и больше ничего. Правда,
были золотые слитки... Но ведь золото можно добывать и не таким чудесным
путем. Скептики полагали, что Тэй открыл где-то богатое золотом небесное
тело и скрывал его местонахождение, чтобы не обесценить свое сокровище.
Самые подозрительные намекали, что месторождение было в каком-нибудь
банковском сейфе на планете Йийит. Совершив ограбление, команда два
десятка лет возила слитки по космическим далям, ожидая, чтобы преступление
забылось. Попутно стреляли друг в друга, чтобы росла доля оставшихся. Даже
фильм был поставлен на эту тему... и пользовался успехом.
Тэй утверждал, что у него есть и записи, и кинолента, но показывать не
соглашался, пока ему не вернут слитки. Получалось, как в детском споре: "А
у меня есть настоящий пистолет". - "Врешь!" - "Не вру". - "Покажи!" - "Не
покажу". - "Значит, врешь". - "Нет, не вру" и т.д.
Люди религиозные поверили Тэю сразу и безоговорочно. Проповедники во
всех церквах объясняли, что чудо пещеры Фей давным-давно предсказано и
описано в священных книгах, что это всего лишь новое проявление
всемогущества божьего. В книгах сказано, что есть на небе рай, где
награждаются праведники. Вот и нашелся вход в рай. Впереди еще и не такие
чудеса. Сомнений у проповедников не было и доказательств тоже. У религии
вообще с доказательствами туго, там больше бьют на доверие. Любое
свидетельство, самое неосновательное, в цене. Было видение во сне - и то
хорошо. А тут рассказ живого свидетеля, современника, да еще
звездолетчика.
Впрочем, и среди атеистов было не так много скептиков. Понимаете, очень
уж хотелось поверить Тэю. Заманчиво было думать, что мечты исполняются
где-то. Хотелось верить - и верилось. Джэй - старая лисица - понял это из
первых. Пока там в сенате спорили, отпускать ли средства или не отпускать
на новую экспедицию, Джэй основал акционерное общество на паях под
названием "Благочестивые паломники" и объявил, что каждый пайщик сможет
попользоваться дарами фей, минералов или божьих ангелов - дарами пещеры,
короче говоря. 

Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и
ежели будешь ее разгадывать всю жизнь,
то не говори, что потерял время...
Ф.М.Достоевский

Всякий, кто нуждается в другом,
тот неимущий и принимает позы.
Дидро



Глава первая

Дробился лошадиный цокот...

Долину, прижатому к стеклу автобуса, казалось, что не он движется с
потоком машин, а перед ним, как на экране, тянется лента московского
проспекта. Поначалу от вокзала, еще не очнувшегося от ночных разборок,
подопустешего от проституток, мимо площади-лабиринта типовых киосков с
однообразным набором винных бутылок, пивных банок, пластмассовых цилинд-
ров с напитками, коробками с шоколадками и сигаретами, порновидеокассе-
тами, мимо вытоптанного, усеянного мусором, бульвара, на котором вповал-
ку разлегся цыганский табор, мимо иностранных трейлеров, вставших рядами
вдоль набережной, мимо Белого Дома под бело-сине-красным российским фла-
гом.
На другой стороне проспекта постовые ГАИ черно-белыми полосатыми пал-
ками сгоняли реку машин в узкий медленный ручеек.
По резервной полосе, поднимая пылевые смерчи, пролетели, двое превы-
шая лимит скорости, белых "Жигулей" без каких-либо спецсигналов, через
десяток секунд с тяжелым шелестом прошли три черных лимузина - два друг
за другом и один сбоку. И президент России в суперавто, и Долин в битком
набитом автобусе - оба двигались навстречу своему рабочему дню, своим
будням, своим делам, но в противоположные стороны.

Дробился лошадиный цокот...

Шофер Юра вдруг объявлял, что договорился с "Тойота-сервис" и Леониду
Долину все чаще приходилось подниматься чуть ли не на час раньше, чтобы
вовремя добраться до офиса. Шофер Юра тоже выезжал пораньше и успевал
довезти шефа - Николая Николаича Долина. "Дядю Колю"... Никол Николы-
ча... Коляныча...
Во все времена Леонид оставался равнодушным к номенклатурным верши-
нам, покоренным братом: начальник, секретарь, директор. Леонид нутром
ощущал, что не зависть - причина его недовольства, шофер Юра мог прихва-
тить и Леонида, но для этого надо было дозваниваться Юре домой вечером,
рискуя нарваться на долгую задумчивую паузу и благовидный отказ. Хотя у
Леонида дочь - одного возраста с Юрой.
 

... Колокол висел на деревянной треноге и казался таким же древним, как
все вокруг, как замшелые сопки, от которых начиналась тундра.
Он висел здесь еще с той поры, когда лишь да кайры провожали суматошным
гомоном редкие суда, случайно заходившие в бухту; давно не чищенная медь
покрылась коростой времени и уже не горела в лучах низкого солнца - он
просто висел тут, на самом краю земли, как память о доброй воле добрых
людей: это они карабкались на скалы с тяжелым грузом, чтобы в глухой
предрассветный час его голос отводил корабли от беды...
Один только раз мы звонили в колокол. Это было в тот день, когда погиб
Веня.

"1"

Вылет отложили в третий раз.
- Пропади ты пропадом! - сказал Павел и налил себе вина.
- Это называется - экономь время и деньги. Ничего я не хочу экономить,
хочу ездить в нормальном поезде, чтобы меня проводник чаем поил. Баста!
Аэрофлот на меня может больше не рассчитывать.
- Зарекалась коза в огород ходить, - Мрачно ответил Олег.
Они сидели в ресторане аэровокзала. Два старых друга, которым через
час-другой надо будет расстаться. Расстаться надолго, потому что один из них
скоро сядет в вездеход и уедет в далекий тундровый поселок, а другой
поднимется на борт самолета и улетит на материк. Улетит совсем, потому что
так вот получилось в жизни.
- Жениться едет, дурачок, - негромко казал Олег и поднял рюмку.
- И не понимает, что третий раз вылет задержали. Это символично, Не
отпускает тебя Чукотка. Давай мы сейчас продадим билет, сядем в вездеход, а
Таньке... Таньке что-нибудь напишем. Что-нибудь такое для нее придумаем.
- Не дури, Олег, без тебя тошно.
- Ты прав. Я помолчу...
В углу негромко пел музыкальный ящик, пел на любой вкус; за пять копеек
можно выбрать себе на прощание песню по душе и настроению, песню о любви и
дорогах, о расставаниях и встречах. К ящику подходили люди, кидали монету и
слушали, подперев рукой голову, как шумит ветер в зеленых соснах Карелии, и
почему-то показалось Павлу, совсем не похожи этот аэровокзал и этот ресторан
на такие же вокзалы и рестораны в других уголках России, где люди сидят и
ждут самолета или встречают друзей и родных; не похожи потому, что вот эта
дверь на летное поле нигде не связана так прочно с началом и концом
какого-то куска жизни.
Он улетает сегодня. Не он первый, не он последней. На столике в бокале
стоит завядшая ветка, сирени. Наверное, ее оставил здесь прилетевший с
материка отпускник. Растрогался от встречи с родной землей и поставил ветку
в бокале. Он тоже часто прилетал сюда из отпуска, из командировок, его
встречали друзья; они пили шампанское в буфете, хлопали друг друга, по
плечам, радовались, что вот наконец вместе. Это было. А теперь его встретят
в Москве.
Не надо было Олегу приезжать в порт. Обоим им невесело. Сидят и смотрят
на часы и думают, что куда как лучше было бы вместе улететь или вместе
остаться. Только тут уж ничего не поделаешь. У каждого через час или через
два начнутся свои дела. Эти минуты прощания станут их последним общим
прошлым.
Олег пытается острить и балагурить, но мысли его не здесь, он уже месит
тундру в тряской своей машине; и Павел тоже в пути, в Москве, на тихих
улочках Арбата, в большой и гулкой квартире, по которой ходит, поскрипывая
половицами, отец, пьет запрещенный врачами кофе, курит запрещенные врачами
сигареты. Играет в углу музыкальный ящик. За столиком рядом с Олегом и
Павлом сидят двое, пьют пиво, лениво грызут раздобытую где-то воблу. Плотный
рыжий мужчина в летной форме отхлебывает из кружки, курит, смотрит на своего
собеседника и говорит неторопливо, раздумчиво, словно бы вслушиваясь в то,
что рассказывает.
- ...Приходит он ко мне и выкладывает: так и так, Владимир Сергеевич,
мы с вашей дочкой давно друг друга любим, теперь вот решили пожениться. Как
вы на это смотрите?
Ну, я что? Женитесь, говорю, вам жить. Только ты и вправду Наташку
сильно любишь? Кивает головой: люблю, дескать. Тут я возьми да и скажи: а
вот представь, молодой человек, что придет ей в голову такая блажь, ну не
блажь, а очень сильное желание, ото всей души - слетать среди года в Москву
на "Лебединое озеро". На один день слетать - и обратно. Денег это будет
стоить, сам понимаешь... Как ты вот на это смотришь?
Засмеялся мой парень и говорит: не бойтесь, Владимир Сергеевич, она же
не дура, сами небось воспитывали. Денег на ветер кидать не станет. Да и я
цену заработанному знаю. Так что будьте покойны, намек ваш понял, глупостей
мы себе не позволим. Солидно жить собираемся.
- Дельный парень, - сказал собеседник. - Сметливый. Вышла за него
Наташка?
- Выходит... А теперь послушай вот что. Сразу после войны служил я за
Уралом, в Восточной Сибири. Места, сам понимаешь, глухие, до ближайшего
города вроде бы недалеко, а поди доберись. И вот услышал я там такую
историю. Командир соседней с нами летной части привез из Москвы жену,
посадил ее в четырех стенах, сам то летает, то командует, а ей хоть волком
вой: ни друзей, ни развлечений, одно удовольствие - кино в клубе. Прими во
внимание, к тому же москвичка она коренная, успела к другой жизни
привыкнуть... А женщина, говорят, была красоты редкой, любил он ее без
памяти, а только что поделаешь - служба.
Приходит он как-то домой, как раз накануне ее дня рождения было, видит
- жена в слезах. Тихо так сидит на диване и плачет. "Что с тобой?" -
спрашивает. - "Да так..." - "А все-таки?" Она еще больше в слезы: "Сейчас
вот по радио передавали, завтра в Большом театре "Борис Годунов", новая
постановка. Всю жизнь мечтала послушать".
И, что, ты думаешь, он делает? Ты бы, например, что сделал? Или я? Ну
погладил бы по головке, успокоил бы - ничего, мол, родная, вся жизнь
впереди... А он по-своему решил. Взял самолет, посадил в него жену, и через
пять часов они уже ели мороженое в фойе Большого театра, слушали оперу, а
потом, уже к полуночи, поехали в ресторан, и устроил он ей день рождения. По
всей форме устроил, как полагается, - с оркестром и шампанским, корзину
цветов раздобыл. Только самому пить не пришлось, потому что утром, как ты
понимаешь, ему предстояли серьезные испытания
Павел поднял голову, прислушался. Ба! Да ведь это же о полковнике
Строеве, отце Вениамина! Старая легенда, которую и он, и Олег, и все их
общие друзья слышали уже не раз, и сам Венька рассказывал ее. Говорил,
улыбаясь, что это, конечно, легенда, но что-то подобное было... И все равно
приятно, что память об отце живет вот в такой романтической истории.
- Ну, а потом пришлось расплачиваться, - продолжал старый пилот. -
Разжаловали его. Суд был, как положено... И все-таки до сих пор многие
вспоминают о нем, потому что, прав ли он, виновен ли, а поступил красиво...
- Красиво, - сказал собеседник. - Красиво, черт возьми... Только больно
дорога цена за один вечер.
- А он не за вечер платил. Пойми ты. А что до цены, то какая тут может
быть цена, если мы о любви говорим... Наташке я, конечно, не рассказывал об
этом, зачем ей? Пусть себе солидную жизнь строят...
- А что с ним сейчас? Летает? Или совсем его из авиации турнули?
- Не знаю. Давно это было, сам понимаешь.
"И я тоже не знаю, что было потом с отцом Вени, - подумал Павел. - Знаю
только, что Строев, Герой Советского Союза, герой Халхин-Гола и озера Хасан,
летчик, бомбивший Берлин, умер два года назад. Но если легенда о нем
существует, ее надо продолжить. Немногие люди стоят этого".
Павел посмотрел на Олега; тот понимающе кивнул.
- Простите, что я вмешиваюсь в вашу беседу, - сказал Павел, - но мы с
товарищем невольно слышали... И я хотел бы кое-что добавить с вашего
разрешения.
- Ого! - сказал пилот. - Смотри-ка ты, у этой истории широкий
резонанс... Мы вас слушаем.
- Фамилия этого летчика была Строев. То, о чем вы сейчас рассказали, я
тоже слышал. Но я знаю и другое. Он был испытателем. Научил летать многие
боевые машины. Несколько раз погибал и всякий раз оставался в живых, потому
что мужеством он обладал и еще талантом истинного летчика. Кроме того...
- Я слышал о Строеве, - перебил его летчик. - Об испытателе Строеве я
много хорошего слышал. Только вот не думал, что это с он такое выкинул.
- Подождите, - указал Павел. - Это не все... - Он на секунду запнулся,
соображая, стоит ли продолжать, но тут же решил, что стоит.
- Вы, должно быть, помните, как несколько лет назад среди торосов и
трещин Берингова моря сел тяжелый самолет? Сел, чтобы подобрать пассажиров с
потерпевшего аварию ИЛ-14... Ну да, тот самый случай. Вертолета или
"Аннушки", или вообще чего-нибудь менее громоздкого поблизости не было, а
счет шел на минуты. Когда машина, подобрав людей, была уже в воздухе, лед,
на который они садились, треснул... Так вот, это летчик Строев. И возможно,
ему за это тоже было внушение... А что касается Большого театра - не знаю. В
конце концов, на Внуковском аэродроме куда легче, на льдине.
- Уж это точно, - сказал пилот. - Только откуда вам все это известно?
- Сын Строева был нашим другом. прошлом году он тоже пытался посадить
машину в очень трудных условиях. В почти надежных условиях. Но не смог. И
вот... теперь его нет.
- "Аннушка"? - спросил пилот.
- "Аннушка".
- На Зеленой косе?
- Там...
- Тесен мир. Я и не знал, что это молодой Строев. Погиб он геройски.
М-да... А я вот свое отлетал. Цветы теперь разводить буду. Или еще
что-нибудь. Дочку замуж отдаю... Он допил пиво, поднялся. Его собеседник
тоже встал.
- Ну, счастливой дороги, - сказал пилот. - Приятно было поговорить. - И
посмотрел на Павла. Потом на Олега. - Приятно было поговорить, - повторил
он. - Только на лед в Беринговом море садился не летчик Строев. Там сел мой
старый товарищ. Но пусть будет так, как вы говорите. В конце концов, право
на легенду надо заработать. Это трудное право.
Они направились к выходу. У самой двери пилот остановился, пошарил в
карманах, потом подошел к музыкальному ящику и сунул в прорезь монету. Ящик
заиграл полонез Огинского. Пилот постоял минуту, поднял в знак прощания руку
и вышел.
Венька тоже любил этот полонез. И злился, когда его называли
сентиментальным. "Просто мы очень любим рядиться в тогу эдакого
рационализма, - говорил он, - и если, не дай бог, человеку взгрустнется от
музыки или от картин Левитана, то он сам страшно пугается, потому в наш век,
видите ли, некоторые считают признаком недостаточно сильного характера.
- Слышишь? - сказал Олег. - Это как память о Веньке. Он хотел, чтобы в
его честь в тундре сложили песню... Может быть, мы и услышим ее.
- Да, - сказал Павел. - Только я не услышу.
- Ты не услышишь, - согласился Олег. - В Ленинграде у тебя будут другие
заботы, куда масштабней здешних. И другие имена будут. Другие люди вокруг.
Ты уже не услышишь.
Ну вот, - подумал Павел. - Это должно было случиться. Как ни крепился
Олег, как ни старался казаться бесстрастным и все понимающим, он все-таки не
выдержал. Дал понять, что я не просто уезжаю. Что я уезжаю из их мира. Из их
жизни. Из нашей общей жизни, и все, что теперь будет совершаться здесь, меня
уже не коснется.
Нет, он никогда не назовет меня дезертиром. Он просто скажет, что
"ветер по-разному дует в наш парус", как говорил когда-то Венька, скажет,
что раньше я любил крутую волну и соленые брызги в лицо, любил идти против
ветра, а теперь устал, присмирел и пустил лодку по ветру.
Он скажет так или почти так.
Хорошо, пусть говорит. Но сначала скажу я.
Я устал. Я просто по-человечески устал. Дороги, которые я прошел вместе
с вами, с тобой и с Венькой, с капитаном Варгом, - дороги эти всегда во мне,
но теперь мне уже просто трудно шагать по ним...
Ты помнишь, Олег, как несколько лет назад прилетел к нам в тундру
московский фотокорреспондент? Как алчно светились его глаза при виде яранг и
оленей? Ему нужен был шаман, хоть самый завалящий; ему нужны были птичьи
базары и непролазные топи, в которых тонули бульдозеры, ему нужен был шторм
и северное сияние. Он был очень жаден до всего этого.
И он сказал тебе: "Пожалуйста, будьте добры, покажите здесь что-нибудь
самое замечательное". Помнишь? И помнишь, что ты ему ответил? Ты сказал: "Я
два месяца не был в бане, у меня вся шея в чириях, я пропах потом и дымом, и
вам скажу, что самое замечательное в мире - это ванна, это белый телефон на
ночном столике, вечерняя Москва и запах духов любимой женщины. И чтобы не
было кочек, а был асфальт..."
Вот так ты ему сказал. Только грубее.
Теперь скажу я. Меня ждет женщина, которую я... На которой я собираюсь
жениться. Меня ждет отец, с которым я не виделся очень долго. И меня ждет
работа, интересная и нужная работа. Ты слышишь, Олег?..
Павел произнес про себя весь этот длинный и напыщенный монолог и вдруг
спохватился, что не Олегу, а себе он говорит все это. Себя убеждает и
оправдывает.
Олегу ничего такого говорить не надо, потому что Олег это Олег...
И все-таки, должно быть, по инерции, он откашлялся и сказал:
- Вот что, Олег. Давай, чтобы не было недоговоренности. Чтобы все стало
на место.
- Не стоит! - Олег положил ему руку на плечо. - Не стоит, старина. Я
все понимаю. И знаю все, что ты скажешь.. Восемь лет прожито рядом. - Он с
трудом улыбнулся. - Я только хочу сказать, что плохо тебе будет. Очень плохо
тебе будет без нас...
... - Плохо тебе здесь' будет, - сказал Венька. - Ох, плохо! Ты где
практику проходил? В Казахстане? Это где жарко, да? Здесь холодно. Здесь
консервы кушают и пьют чистый спирт. Ты пил когда-нибудь чистый спирт?
- Нет, - сказал Павел. - Я никогда не пил чистый спирт. И ты не пил,
старый северный волк. Зато в чемодане у меня три банки клубничного варенья,
и я не боюсь признаться, что люблю варенье и не люблю водку.
Он открыл чемодан.
- И еще я могу признаться, что прочитал всего Джека Лондона, и поэтому
теоретически умею разводить костер на снегу. А практически мы будем учиться
делать это вместе.
- Браво, - сказал Олег. - Перестрелка закончена, и счет пока ничейный.
Теперь надо чем-то открыть варенье.
...Это было восемь лет назад. Они сидели в комнате общежития, куда их
временно поселили, пили чай, нещадно дымили и присматривались друг к другу.
Вот уже целые сутки жили они на берегу океана. Под окнами грызлись
обшарпанные собаки, те самые знаменитые псы, на которых человечество испокон
веков покоряет Север, только на этот раз приехал на собаках не отважный
полярник, а счетовод из соседнего колхоза, и вместо кольта к поясу у него
приторочена кожаная сумка с накладными на цемент и гвозди.
Полярный круг проходил где-то рядом. В окна был виден белоснежный наст,
тянувшийся к самому полюсу, и в ранних зимних сумерках мерцали огни
крошечного поселка, куда они приехали не в гости и не в командировку.
Они уже побывали на сопке, с которой, по словам старожилов, в хорошую
погоду виден чужой берег. Познакомились с официантками в столовой. Дали
домой телеграммы и теперь распаковывали вещи.
О! Это было тихое, но впечатляющее зрелище! Должно быть, не многие из
их бывших товарищей по курсу могли бы открыть чемоданы и развязать рюкзаки,
в которых лежали такие простые вроде бы вещи, исполненные большого Северного
смысла.
Тут были складные ножи с десятками лезвий и обычные охотничьи ножи с
массивными рукоятками, разобранные и тщательно смазанные двустволки (у Олега
- бельгийский браунинг); теплые носки - вязаные и меховые, гусиное сало -
для растирания обмороженных частей тела, таблетки сухого спирта, плиточный
чай и чай байховый; крошечные (во особому заказу) походные примусы,
диметилфталат, фотоаппараты с наборами оптики, термосы и специальные плоские
фляжки, изогнутые таким образом, чтобы их было удобно носить в заднем
кармане меховых брюк.
Все продумано, взвешено, почерпнуто из богатой практики полярных
исследований. Без излишества и пижонства.
Да и сами они были серьезными, деловыми людьми: пора бы уже, не
мальчики, а взрослые специалисты, которым доверено покорять Север.
Венька был откровенно красив. Он сидел в небрежной позе слегка
уставшего человека, и каждое его слово, жест, манера курить и прихлебывать
чай говорили о том, что уж он-то хорошо знает, зачем прилетел в этот далекий
край и что собирается здесь делать.
- Я слышал, на Чукотке летает один парень, не помню его фамилии. Летает
классно. Но хорошо летать - это, в конце концов, наш профессиональный долг.
За это памятники не ставят. А вот о нем чукчи сложили песню; исполняют в его
честь танец. Это уже надо заработать.
Он налил себе еще стакан чаю.
- Так вот, я тоже хочу, чтобы обо мне сложили песню.
- А ты честолюбив, - сказал Павел.
- Конечно... Разве это плохо?
- Это хорошо, - серьезно сказал Олег. - Я тоже честолюбив. Только петь
обо мне не обязательно. Я перед собой честолюбив. На глубине души.
- Застенчивое тщеславие, - буркнул Павел. Олег рассмеялся:
- Ты, я смотрю, язвительного склада человек. Ну, если проще говорить,
мне важен сам образ жизни. Вот я сижу в Москве, на Второй Песчаной улице, на
пятом этаже, слышу, как у соседа орет стереофонический проигрыватель, и мне
делается очень не по себе. Почему? Да потому, что в это время шерп Тенцинг
карабкается на Эверест, Хейердал плывет себе на плоту, Луи Бамбар
переплывает Атлантику в трехметровой лодке...
- ...а старика Френсиса Чечестера сама королева Англии посвящает в
рыцари! - торжественно добавляет Веня.
- Что? Ах, ну да... Только ты ничего не понял. Мне не нужны
аплодисменты. Я себе сам аплодировать буду. Я хочу узнать, могу я или не
могу заставить себя жить на пределе? Могу я, скажем, в одиночку сплавиться
по Индигирке или еще по какой-нибудь реке, по которой в одиночку сплавляться
не рекомендуется. Вот тогда, если окажется, что я все это могу, тогда я себе
и поаплодирую. На глубине души... Что, не понятно?
- Нет, почему же... - сказал Веня. - Я понимаю. Все мы ищем свою
Большую реку, каждый хочет знать, на что он способен... Павел, например, я
вижу, способен всю банку съесть и даже о последствиях не думает.
- Ну вот видите, беда какая, - пробормотал Павел, облизывая вымазанные
вареньем - Мне даже как-то неудобно перед вами, того, что я варенье люблю, я
еще и не честолюбивый.
- Ты рискуешь прожить скучную жизнь, - веско сказал Олег.
- Нет, я не рискую. Мне еще никогда не было скучно. А если уж зашел
разговор о том, кто зачем сюда приехал, то я приехал эму, что мне везде
интересно. А особенно где я не был.
Он чуточку помолчал, посмотрел на ребят и простодушно добавил:
- А кроме того, меня сюда распределили, Сам-то я не очень рвался. Но вы
не думайте, я - с вами. У вас честолюбие, у вас великие идеи - познать самих
себя, и мне это подходит. Глядишь, сам таким стану. Буду себе аплодировать
на глубине души и ждать, когда обо мне песни сочинять начнут.
- Укусил! - расхохотался Веня. - Ну, укусил!.. Ладно, будем считать,
что из нас может получиться неплохое трио, или, говоря интеллигентно,
творческое содружество смелых и энергичных людей, готовящихся покорить
Чукотку. По-моему, у нас есть для этого данные...
Уступая настойчивой просьбе трех молодых специалистов, комендант
поселил их в небольшом деревянном домике, который тут почему-то назывался
"балком". Они наскоро заделали щели, насобирали в поселке всякой мебели, и
Олег, открывая на новоселье бутылку шампанского, произнес тост:
- Мы будем с Павлом рыться в земле, ты, Венька, будешь парить в небе...
Я не очень вычурно говорю? Так вот, мы будем каждый заняты своей работой, но
мы - вместе! А это большая сила - геолог, геофизик и пилот! Соединение
стихий, образно говоря... Что, меня опять занесло? Это все шампанское
виновато, больше не буду. Просто я хочу всех нас. предупредить вот о чем.
Север коварен. И не лютыми морозами, при которых, как повествует фольклор,
замерзают на лету птицы, не цингой, от которой мы, слава богу, давно
избавлены заботами наших фармацевтов и снабженцев, - Север коварен своими
экзотическими миражами. Да не уподобимся мы тем мальчикам; которые, однажды
побывав в море на увеселительной прогулке, потом всю жизнь носят мичманку с
крабом! Вы меня поняли, смелые, энергичные
- Ты, должно быть, хорошо выступал на семинарах, - сказал Павел,
который хоть и прочел всего Джека Лондона, еще не научился так вот лихо
говорить о Севере и о своем к нему отношении. - Но тем не менее Мы тебя
поняли. Какие могут быть миражи и прочее в наш-то рациональный век? Содвинем
бокалы - и за работу!..
Давно это было. Очень давно. Восемь лет назад. Они еще не знали тогда,
что, какой бы рациональный век ни стоял на дворе, каждый, кто впервые
попадает на Север, - если он не вполне законченный сухарь, - непременно
должен переболеть и романтикой, и экзотикой, и розовой чайкой, и многим,
многим другим.
Еще бы... Чукотка. Острова Серых Гусей и остров Врангеля. Соленый запах
моря и пыльный запах прочитанных книг, со страниц которых вошли в твою жизнь
седые кресты над могилами тех, кто пришел сюда до тебя. А сегодня ты можешь
потрогать эти кресты руками. И положить на стол кусок изъеденного морем
шпангоута - обломок неизвестно чьей судьбы, выброшенной на берег океана.
Никуда от этого не денешься. Не делись и они. Сегодня можно лишь; со
снисходительной улыбкой многоопытного человека вспомнить, во что превратили
они на первых порах свое многострадальное жилище! Как только' не называли
его! Бунгало, шалаш, гасиенда. На нестроганых досках громоздились черепа
моржей с устрашающими клыками, вместо табуреток стояли позвонки китов
величиной с хороший полковой барабан, по углам в заранее продуманном
беспорядке были свалены весла, карабины, спиннинги, какие-то полусгнившие
доски, которые, по словам знающих людей, то ли были выломаны когда-то из
ограды казачьего острога, то ли имели еще более таинственное происхождение.
А сами они даже дома ходили в штанах из лахтака, перекатывали во рту из
угла в угол короткие морские трубки и питались большей частью строганиной из
нельмы и оленины.
Ну и, конечно, стены всего дома от потолка до пола были увешаны картами
с обозначением маршрутов, в которых они еще не бывали...
Мальчишки, мальчишки... Как им хотелось быть серьезными и как не
хотелось взрослеть!
А пока проходили годы. Облетела мишура. Ребячье озорство и позерство
превратились у них в глубокую и нежную привязанность друг к другу, к своей
работе, из которой они уже "е делали сказку и не фотографировались среди
ледяных торосов. Они не ходили в меховых унтах, если можно было в них Не
ходить, не вешали над кроватями карабины. Они хорошо жили там...
В тридцать лет у Веньки от глаз побежали первые морщинки, у Олега
торжественно выдернули седой волос. Он отмахнулся и сказал, что седым
никогда не будет, потому что раньше полысеет. Это у них семейное. Но гены
подвели, что-то не сработало в аппарате наследственности, и сейчас он сидит
перед Павлом с широкой седой прядью через всю голову. И морщины у глаз. И
Сын у него, скоро три года будет.
"И у меня, тоже, - подумал Павел. - У меня тоже, наверное, скоро будет
сын. Или дочка. Из Татьяны должна получиться хорошая мать. Недаром Венька
говорил, что у нее есть один бесспорный талант - быть женой и матерью".
Он представил ее сейчас в пушистом халате с распущенными волосами, всю
такую домашнюю, что ему тоже сделалось очень тепло и по домашнему уютно.
Танька. Танюша... Откуда ты взялась? Да ниоткуда. Была и была все это
время рядом, потом оказалось, что так надо.
- Ты любишь меня? - спрашивала она, и он ласково говорил:
- Ну конечно, люблю, глупенькая ты моя. А как же иначе?
- И я тебя тоже, - спокойно говорила она. - Я тебя тоже люблю.
Таня работала в их же экспедиции. Они познакомились пять лет назад,
долгое время были хорошими приятелями, ходили в кино или сидели в библиотеке
- Таня готовила диссертацию. Потом пили у нее чай, ужинали иногда все
вместе, с Олегом и Венькой, потом с женой Олега и Венькиной невестой, и
Павел сейчас не помнит, когда она впервые погладила его по волосам, а он
поцеловал ее, просто так, в ответ на милую ее ласку. И после этого тоже
ничего не изменилось. Им было хорошо вместе. Спокойно и хорошо. Они не очень
скучали друг без друга, но радовались встрече, и со временем как-то
получилось так, что Павел привык постоянно чувствовать рядом с собой
хорошего, доброго и нужного ему человека.
Он знал о ней все, и она тоже знала все про него; у них были одинаковые
вкусы - оба терпеть не могли балет и любили живопись, катались на лыжах и
читали фантастику.
Он знал, что всего лишь привязан к ней, но это его не смущало.
- Ты любишь меня? - привычно спрашивала она.
- Люблю, конечно...
А что, по-своему он прав. В конце концов, как он успел заметить, все
то, что мы называем любовью, длится шесть месяцев до свадьбы и шесть месяцев
после, а потом начинается Нормальная жизнь. Почему бы не перейти прямо к
ней, опустив этот год за ненадобностью? Никто не спорит, приятно таскать
цветочки и лепетать что-нибудь такое, и носить на руках, но одним годом
можно пожертвовать. Для себя пожертвовать...
- Может, тебе такая и нужна, - говорил Олег. - Может и нет...
 

... Давным-давно,
в одной из Спиралей Космоса возникло

Буйство во Времени

Книга I

В недалеком будущем...

Пролог


... Этот день я запомню навсегда. Именно тогда я встретил Джойс.
Сейчас меня не покидает навязчивая мысль о том, что встреча была
предопределена, заложена в ткань Времени с самого начала.
По реальному времени все это началось всего лишь сегодня утром. Сейчас
же -- 23:55 по Вашингтону, 31 декабря 1999 года.
Как-то странно чувствовать, что через несколько минут наступит 2000
год, а я в то же самое мгновение исчезну, в самом прямом смысле слова.
Кому, интересно, удалось прожить несколько недель за один день ?
Надеюсь, что такую усмешку Фортуна предложила только мне. Но не буду
забегать вперед.
О`кей ! Нейросканнер, кажется, все же сумел перекачать за последние
секунды на диск мешанину из моих... не совсем праведных мыслей. В сторону
нейронное кольцо !
Что бы там ни было, вы теперь сами сможете узнать обо всем происшедшем
со мной.
Итак...

... И все же Моцарт был потрясающим парнем !




Часть 1


Лэндо. Новая авантюра




1. Соблазнительная женщина


Судьба иногда подкидывает
нам нечто сногсшибательное.
Например, женщин.

Д`Артаньян

Блестящие носки моих черных туфель глубокомысленно смотрели в потолок.
Ноги были закинуты на стол, плавая в белоснежных клубах дыма дьявольски
дорогих сигарет.
Я сидел за столом своего номера и обрушивал на голову своего босса
Кендэлла все проклятия, какие только мог вспомнить. Кендэлл -- мой босс. Но
это дела не меняло. Сукин сын ! Именно из-за этого старого прожженного
дельца мне пришлось торчать в Майями, в этом скверном 15-ти этажном отеле
вместо моей шикарной квартиры в Нью-Йорке. Чертов тип !
Вчера он вызвал меня к себе в оффис и, подняв свою массивную голову,
добродушным жестом пригласил сесть. Выстрелив сногсшибательной улыбкой,
Кендэлл произнес:
-- Джей, мой мальчик, -- я тут же почувствовал неладное. Если босс так
начинал, значит кому-то прийдется здорово попотеть. Число подчиненных в этом
просторном кабинете ограничивалось мной, поэтому рассудок здраво
подсказывал, что этим лицом окажусь я.
-- Как ты смотришь на потрясающую перспективу увидеть завтра старину
Кайлтона ? Невероятно, но мне удалось договориться насчет одного дельца...
У меня непроизвольно скривилось лицо, с трудом сохраняя остатки улыбки.
-- Сэр, но завтра же у меня законный выходной, -- попытался я было
поставить шлагбаум несущемуся поезду, -- Я вот как раз собирался с одной
девочкой ...
-- Подружка, конечно же, по достоинству оценит твою преданность
компании, -- мило улыбнулся босс.
Вот ведь садист !
Если у меня и были какие-то мысли насчет отмазки по этому дельцу, то
теперь они в миг рассыпались -- когда босс начинал о преданности...
Сейчас у этого безжалостного негодяя чуткости было не больше, чем у
египетских пирамид !
-- Нет, Джей, ты же знаешь, что это единственный шанс.
Еще бы не знать ! Кайлтон был влиятельнейшей фигурой в "Laser Qwadro
ink". Его мнение выслушивали боссы этой корпорации и всегда следовали его
советам. Он имел свои странности. Например, мог позвонить среди ночи совету
директоров, чтобы пригласить на следующий день на банкет, или взять
неожиданно отпуск и смыться куда-нибудь в Японию -- просто посмотреть на
Фудзияму, в самый разгар какой-нибудь очередной битвы титанов бизнеса.
У него была тысяча возможностей стать директором, но Кайлтон был
совершенно лишен карьеризма и считал, что финансовым агентом он выглядит
моложе. Впрочем, в свои 54 он выглядел на 40.
Кайлтон редко обращал внимание на фирмы среднего полета вроде нашей. Но
если он заинтересовался, то тем надо было танцевать джигу-джигу -- им
надолго был обеспечен такой деловой партнер как "Laser Qwadro ink.". Надо ли
говорить, что тысячи фирм хотели бы оказаться на нашем месте ?!!
-- Итак, мой мальчик, -- улыбнулся босс еще шире -- ты вылетаешь ровно
в полночь !
-- А ! -- вырвался из груди у меня тоскливый звук.
-- Да, да ! -- добродушно кивнул Кендэлл, -- Билеты возьмешь у Джоанны.
С трудом взяв себя в руки, я поднялся с каменным лицом.
-- Как вам удалось уломать Кайлтона ?
-- Уметь надо ! -- рассмеялся Кендэлл и, о небеса !., как мне хотелось
проехаться по его физиономии !..
Я постарался чтобы дверь захлопнулась на грани моего увольнения.
Джоанна встретила меня с томной улыбкой.
-- Счастливо отпраздновать Новый год, малыш, -- подмигнула она игриво.
-- Мне будет нехватать тебя в Майями, -- улыбнулся я, -- Было бы
прекрасно, если бы босс свернул себе шею.
-- У, какой ты кровожадный ! -- притворно ужаснулась Джоанна.
-- Еще какой ! -- хмыкнул я.
Я второй год работаю коммерческим агентом у Роберта Кендэлла --
обладателя солидного животика, загородной виллы и скверного характера. Его
фирма "General Sound" специализируется на разработке инструментальных
приставок. Он, как и большинство людей его типа, берет от сотрудников
гораздо больше, чем дает. Я не жалуюсь на зарплату, но его психическое
давление, которое он использует при достижении своих целей, меня просто
бесит.
Я занимаюсь малоприятным делом заключений контрактов с нужными нам
компаниями, коммерческими видеосетями и т.д. В принципе, это дело неплохое
и, когда вдруг требуется для блага фирмы попотеть -- я не возникаю: чувство
долга у меня есть. Но не смотря на все эти детали, все-же не в восторге от
своего положения. Свободой действий, тут, так сказать и не пахнет...
Романтик и авантюрист в одном лице, внутри я жажду и ищу чего-нибудь,
что пощекотало бы нервы. Иногда это удается. В иных кругах я более известен
как Лэндо -- Алмазный Гепард. Это имя дал мне Джекки, когда мы с ним, сразу
после окончания колледжа, рванули в Южную Америку искать останки пришельцев
из космоса. Их, по слухам, сбили наши доблестные ВВС, где-то в начале 60-ых.
Кажется, тогда было много шума. Но это не стоило бы и выеденного яйца, если
бы не подробности дедушки Джекки -- подполковника в отставке, поделившегося
как-то сведениями, будучи в хорошем настроении.
Кости или супертехнику мы не нашли -- всего лишь малочисленное племя
полуиндейцев-полунегров, никогда не видавших белых. Но это тоже лучше, чем
ничего.
Джекки -- высокий, спокойный блондин -- лучший друг из всех, которые у
меня есть -- обладал потрясающим умением выражать главное минимумом слов,
потом мне рассказывал, что "Лэндо", в свободном переводе с языка того
племени означало -- "Гепард из звездных алмазов, ищущий, куда бы ввязаться".
Поэтично, не правда ли ? Однако, признаться, мне нравился сокращенный
вариант -- Алмазный Гепард.
Эти стройные кошки известны как самые быстрые существа на земле. Данная
прелесть заключается в удивительном свойстве выложиться, выбросить
концентрированную мощь за короткие мгновения. Надо ли добавлять, что
обнаружив схожие черты у самого себя (после мудрого совета Джекки), я тут же
проникся к этим созданиям горячей любовью ! Действительно, если дело
принимает серьезный оборот, я прилагаю все силы что у меня есть, и которые у
меня только будут. В общем -- превращаюсь в магниевую вспышку. Это точно.
Правда, потом чувствую себя выжатым лимоном, но это пустяки. Поэтому "Лэндо"
мне больше нравиться, чем даже настоящее имя.
Но это уже совсем другая история.

Сейчас же я страдал в кресле и ждал Майкла Кайлтона. В пять утра он, в
своей обычной манере, по телефону, сухо сообщил, что сам заявится ко мне в
половине двенадцатого.
-- Ага, топай ! -- мысленно пожелал я ему и бросил трубку. В конце
концов, если он хочет поднапрячь свои ноги, это его дело. Я буду только рад.
Погруженный в свои мрачные мысли, я затянулся еще разок, чувствуя как
никотин талантливо приносит свой сладкий вред...
Было 10:29, когда мои бурные излияния нарушил робкий, вкрадчивый стук в
дверь.
-- Открыто ! -- рявкнул я не самым вежливым образом, с трудом натягивая
на себя улыбку.
Вообще-то я не ждал Кайлтона так рано -- этот тип отличался
маниакальной педантичностью. Я собирался вздохнуть и опустить ноги. Дверь
распахнулась с неожиданной скоростью.
И... то, что вдруг возникло на ее месте, мгновенно создало серьезную
проблему моему дыханию. В проеме двери стояло, смущенно улыбаясь, стройное
темноволосое создание в облегающем костюме, четко подчеркивающем прелести
фигуры. Мертвая тишина повисла в комнате. Мне показалось, что я слышу удары
собственного сердца. Ноги вдруг сами соскочили со стола и я проглотил тугой
комок в горле.
-- Э-э.., -- начал я, в темпе выискивая слова во вдруг опустевшей
голове, -- Входите, пожалуйста !
Девушка нежно улыбнулась и вошла в номер.
Я бесстыдно пожирал ее глазами. Она словно сошла с обложки "Плейбоя",
нет, пожалуй, даже с "Леди": мягкий овал лица обрамлял ореол
темно-каштановых волос, четко очерченные губы с фиолетовым блеском скрывали
ряд жемчужных зубов, а пушистые ресницы окружали сапфирные бездны глаз.
Нежные руки затянуты в сиреневые лайковые перчатки, аналогичного цвета
поясок стягивал тонкую талию. Она напоминала мне пантеру -- такая же гибкая
и стремительная.
Высокая грудь ее часто вздымалась -- она была заметно взволнована.
-- Меня зовут Джойс Обьюан, -- произнесла она обезоруживающим голосом,
-- Хроноагент.
Сняв блестящую перчатку, она протянула мне узкую ладонь. На мгновение я
ощутил в своей руке прохладу ее бархатистой кожи.
-- Агент ?! -- улыбнулся я, приходя на глазах в форму.
Я не вникал в смысл ее слов -- сейчас меня волновали малость иные
проблемы.
-- Отлично ! -- подмигнул я ей, -- Меня Джей Гордон. Мы почти коллеги.
Я тоже, правда коммерческий, фирмы "General Sound", будем знакомы ?
Нет, положительно, тот, кто ее послал, был поразительно умен, потому
что я сейчас мог наделать много глупостей.
Я сам не понимал, почему она так на меня подействовала -- просто мне
вдруг захотелось послать все к черту и оказаться вдвоем с ней где-нибудь
в... совсем ином месте.
-- Может присядете, о`кей ? -- очнулся я от нескромного созерцания
глубокого декольте.
Ее длинные черные ресницы дрогнули, и она мягко опустилась в кресло.
Глубоко вздохнув, я подсел рядом.
-- Итак ! -- послал я ей свою самую ослепительную улыбку, -- Если
позволите, что вас привело в мою скромную резиденцию ? В чем ваша проблема ?
Видя ее загоревшиеся глаза, я подтолкнул:
-- Джей Гордон сделает для вас все, что в его силах.
-- Благодарю, -- улыбнулась Джойс и поправила каскад волос, -- Я здесь
по очень важному делу.
-- Весь во внимании, -- уверенно кивнул я, думая: "Интересней всего,
крошка, было бы решить, не провести ли нам после всего приятно время ?!"
Она внезапно посерьезнела.
-- Видите ли, нам необходим...
Ого, приятель, она не одна, а возможно с подружкой ! Это мне все больше
нравится.
-- ... очень смелый, сильный и находчивый мужчина.., -- глаза ее лукаво
блеснули.
Я подался вперед.
-- Мисс, он перед вами ! -- искренне заверил я, отмечая параллельно
сногсшибательную стройность ее длинных ног.
Джойс кивнула и вновь улыбнулась.
-- Да, я это заметила...
Так, парень, ты малость перегнул.
-- Необходимо в течении небольшого промежутка времени охранять один
важный предмет. Новейшую модель автомашины. Ситуация сложилась так, что
только вы сможете мне... нам помочь. Не спрашивайте, почему мы не обратились
к спецслужбам -- я все равно не смогу ответить.
Это становиться интересным !
-- Это, возможно, будет связано с риском, -- сказала она, -- но вы
получите оружие и очень хорошее вознаграждение.
-- К чему такая официальность ? Насколько я понял -- мне, возможно,
прийдется рискнуть головой ?
Джойс кивнула:
-- Да, мистер Гордон, риск есть, но.., -- она сжала сумочку и, грустно
улыбнувшись, пожала плечами, -- если вы против...
-- Я этого не говорил, -- заметил я, -- Просто выясняю детали.
-- Конечно, я понимаю, -- кивнула девушка, -- Но их я смогу сообщить
только после вашего согласия.
Несколько мгновений я размышлял.
-- Сколько вы подыскали вариантов, если я откажусь ?
-- Есть еще один мужчина...
Что ж, неплохо. По крайней мере, детка, выкрутиться ты сможешь.
-- ...но он не идет, конечно, ни в какое сравнение с вами.
Джойс томно взглянула из под полураскрытых век.
Я знал, что это ловушка. Повторяю, я знал, но все же спросил:
-- Он мне знаком ?
-- Сомневаюсь, -- пожала она плечами, -- Это некто Майкл Лайонел
Кайлтон.
-- Майк ?!! -- остолбенел я.
Шах и мат. Мне не хотелось этому верить. Но... Теперь я точно не мог
отказаться. А может, как раз сейчас это стоит сделать ?
Я посмотрел на Джойс, терпеливо ждущую моего ответа. И сейчас она
казалась мне прекрасной, как богиня ! Мне не хотелось ее потерять. Да, я
хотел ее, но это не было главным. Я смотрел на нее и неожиданно у меня
возникло ощущение, как будто мы знакомы тысячу лет. Словно искал и искал и,
наконец, нашел ее.
Я нервно достал сигарету. Предложил Джойс, она взяла. Несколько минут
мы смотрели друг на друга сквозь белые струйки дыма. Это были "Korrida", с
миндальным ароматом по последней моде, но... О чем это я ?
Кто она ? Почему Джойс пришла именно сегодня, сюда ? Какое имеет к
этому отношение ее просьба ? Кто мог знать, что я прилечу ночью в Майями ?
Тысячи вопросов мучили мое сознание. Но нужно было давать ответ. Я заглянул
в себя и нашел решение.
Во мне словно треснула Вселенная, когда мои губы произнесли:
-- Да, Джойс, я согласен, -- мои глаза всматривались в ее глаза.
На миг я увидел в них отражение чего-то долгожданного.
-- Ты ведь знала мой ответ ?
-- Мы уже на ты ? -- усмехнулась Джойс и качнула в пальцах сигарету, --
Да, я знала.
Несколько секунд она изучала ее, потом сжала, превращая в коктейль из
крошек.
-- Ненавижу эту гадость.
Я удержался от вопроса, почему же она ее взяла.
-- Охранять необходимо в течение двух часов. Потом я вернусь и ваша
работа окончится.
-- Всего ? -- заметил я, ожидая чего-нибудь покруче. Кажется, в
последнее время мне стоит потренировать нервы.
-- Возможно, и этого может оказаться достаточным, вы будете защищены.
Она поднялась, сверкнув при этом глазами.
Я метнул в нее улыбку. Из нас вышла бы потрясающая пара ! В любом
случае, теперь все зависит от меня. После этого никто не сможет помешать мне
заняться этим бутончиком.
В голове уже носились многообещающие планы, как что-то стукнуло в самом
центре:
-- Когда начнется эта работа ?
Джойс удивленно посмотрела мне в глаза.
-- Прямо сейчас, а что ?
У меня появилось нехорошее предчувствие, что я определенно спятил, раз
влезаю в это дело -- меня скоро прийдет повидать незабвенный Кайлтон !
Я опустился на стул, соображая, рисковать мне работой или нет. Кендэлл,
конечно, ценил мои способности и у меня была парочка козырей на случай
проблем, но...
-- Сколько вы мне заплатите ? -- спросил я.
Джойс вдруг превратилась в беспомощную девочку. Она достала из сумочки
чековую книжку.
-- Я вообще-то не уверена в здешних ценах, но.., -- она что-то написала
на чистом чеке и протянула его мне.
Мне показалось, что я схожу с ума: на чеке было каллиграфически
выведена сумма:

1.000.000 долларов

Нет, ну я понимаю -- инфляция и прочее, но столько ?!.
-- Ты грезишь, -- подумал я и усмехнулся, -- Mиллион...
-- Что ? Еще ?., -- моргнула Джойс и нетерпеливо вырвала у меня чек,
что-то дописав.
Я с ошарашенным видом взирал на все эти манипуляции.
-- Вот, -- протянула она мне чек, -- Здесь десять миллионов.
-- Э-э... леди, -- наконец я что-то прохрипел, -- это же шутка, верно
?..
-- Нет, -- серьезно качнула она головой, -- Здесь ровно столько,
сколько вам нужно на нормальную жизнь.
-- Но все же вы скажите, столько стоит работа или... моя жизнь ?
Джойс мягко улыбнулась и ее помада блеснула фиолетовыми бриллиантами.
-- Не только, Джей. К этому прибавьте еще молчание,
Приятно, когда кто-то ценит тебя по твоей истинной стоимости.

Не правда ли ?