И тут капитан Чернышев понял,  что именно так и начинается  шизофре-
ния.
    - Вы что-то путаете, товарищи! - убежденно сказал он - Этого быть не
может. Ваша загадочная рука появилась, скорее всего, вот отсюда...
    Он показал на черную портьеру, наглухо закрывавшую окно, - свет сна-
ружи здесь,  в этом закутке, в трех шагах от сцены, был совершенно некс-
тати.
    Главный режиссер Берман отдернул портьеру. Оконный переплет, стекло,
подоконник - все было покрыто вековой пылью и грязью.
    - Окно сто лет не открывали.  Теперь и захочешь,  а не сумеешь,  тем
более снаружи, - сказал режиссер.
    - Вы тоже верите, что эта чертова рука возникла из шкафа? - с надеж-
дой на решительное "нет" спросил Чернышев.
    - Это маразм,  - ответил режиссер, - но это так! История была преду-
рацкая.
    Шел спектакль "Ромео и Джульетта".  Роль Джульетты исполняла  режис-
серская жена.  Годы никого не красят, и для такой юной роли жене изгото-
вили роскошный длинный и кудрявый парик.  С собственными своими волосами
она давно уже на сцене не показывалась.
    И вот  стоит  эта  стареющая Джульетта за кулисами в ожидании своего
выхода. Прямо перед ней - лесенка в три ступеньки, ведущая на сцену. Ря-
дом с лесенкой,  возле задрапированного окна,  железный и вечно запертый
шкаф. Потом, если по периметру помещения, это самое окно, стена с вешал-
кой,  дверь на служебную лестницу,  опять стена и проход за сцену. Спря-
таться, в общем, негде.
    Стоит Джульетта и беседует со своей подружкой юношеских лет, которая
тогда была моложе и перспективнее, а сейчас играет Джульеттину няню. Ве-
ликое в театре дело - личная жизнь с главным режиссером.  И вот уже пора
Джульетте  резвой  девчачьей побежкой выноситься на сцену.  И ставит уже
Джульетта отягощенную варикозным расширением вен ножку на первую, чуть -
подсвеченную  снизу слабой лампочкой,  ступеньку,  и тут происходит черт
знает что.
    Дверь шкафа отворяется,  Оттуда высовывается черная рука, вцепляется
в парик, сдирает его вместе со шпильками и исчезает в шкафу.
    Естественно, Джульетта вздрагивает,  а кормилица начинает ломиться в
шкаф. Дверь не поддается.
    Осознав, что давно пора быть на сцене,  а с убогим хвостиком на  за-
тылке  это ну никак невозможно,  Джульетта начинает метаться по закутку,
сшибает вешалку со средневековыми плащами и, наконец, шлепается на пол.
    Сверху прыгает разъяренный  помреж,  бросивший  на  произвол  судьбы
пульт и растерянных персонажей на сцене.  Он жаждет знать,  какого хрена
Джульетта задерживается.  Увидев ее без парика, помреж столбенеет. И его
разбирает истерический хохот. Все - Скандал. Занавес.
    А теперь  капитан Чернышев должен разобраться в этой мистике и найти
виновника.  Помощи ему при этом ждать неоткуда.  Театральный  коллектив,
как и полагается, делится на три партии. Первая - приверженцы режиссерс-
кой жены.  Вторая,  более многочисленная, - ее ярые противники. Третья -
те,  кто выше всей этой возни, они проповедуют святое искусство. Естест-
венно,  на резонный вопрос следователя,  а не подозревает ли  когонибудь
сама Джульетта, он слышит длинный список врагов обоего пола. И прямо при
Чернышеве начинается жуткая катавасия.
    Актеры и актрисы упрекают друг друга во всевозможных грехах,  партии
схватываются стенка на стенку, режиссер взывает о валидоле.
    В разгар  склоки  сверху прибегает костюмерша и сообщает,  что парик
найден. Он на четвертом этаже, надет на огнетушитель. Все несутся наверх
- смотреть на парик.  Остаются режиссер Берман,  его супруга, Чернышев и
театральный электрик,  владелец ключей от шкафа.  Это его хозяйство, там
хранятся прожектора и еще какая-то дефицитная мелочевка.
    Электрик отпирает шкаф - с трудом,  потому что не часто туда лазает.
Двери со скрежетом расходятся.
    Полки. На полках железяки.  Кошке  поместиться  негде.  Если  сунуть
внутрь руку,  упрешься в железную стенку шкафа.  И никаких следов черной
руки.
    Чернышев с подозрением посмотрел на режиссера -  уж  не  дурачат  ли
здесь сотрудника органов?  Режиссер сделал движение кистью руки,  уперев
большой палец в собственный висок.  Джульетта полезла в шкаф - убедиться
в его непроницаемости.
    - Знаете что? - решительно сказал ЧернышевЭто обыкновенное хулиганс-
тво.  У меня таких хулиганских дел знаете сколько? Ему нечего не ответи-
ли.
    - Если вы настаиваете, я заведу дело, - продолжал Чернышев - Если вы
настаиваете.
    Джульетта всхлипнула.  Теперь,  когда парик нашелся,  не грех было и
поплакать.
    - Где тут у вас выход? - спросил Чернышев. Его вывели из театра.
    За дверью храма искусств бурлила нормальная человеческая жизнь,  без
всякой мистики.  И капитан Чернышев бодро зашагал по улице и даже  улыб-
нулся, увидев забавного карапуза. Он бодрым шагом уходил подальше от ши-
зофрении.
    Недели за две до описываемых событий режиссерская жена лежала у себя
в квартире на диване и копила злость. Наверху, прямо над ее головой, со-
седи катали бревна и бочки,  а также кантовали железнодорожные контейне-
ры.
    Накопив достаточно, она встала с дивана и прямо в халате отправилась
разбираться.
    Ей открыла женщина лет тридцати, тоже в халате. В руке у соседки бы-
ла  тряпка,  из-за  спины выглядывал мальчик пяти-шести лет с игрушечным
грузовиком на веревочке.
    Если бы соседка уделяла своей внешности хоть четверть того времени и
тех средств,  что режиссерская жена,  она была бы очень хороша собой. Но
сейчас,  когда эта затюканная жизнью соседка находилась в состоянии  хо-
лодной войны со всеми близкими людьми,  кроме сына,  и лицо и фигура ос-
тавляли желать лучшего.  Стрижку она делала год назад, если не больше, и
прическа совершенно потеряла форму. Лак на ногтях облупился. Под глазами
и на висках прорезались тонкие морщины,  которые несложно было бы убрать
с помощью импортного крема и массажа, если бы у бедолаги хватило времени
побегать по магазинам за кремом и каждый вечер делать этот самый массаж.
    Сын же у нее был на редкость хорошенький,  с огромными  темно-карими
глазищами и русыми кудряшками, настоящий ангел. Взглянув на такое очаро-
вательное дитя,  умилился бы даже профессиональный убийца,  но только не
драматическая актриса.  Уж бог ее знает,  как это ей удазалось, но детей
она не любила.
    Режиссерская жена сказала,  что за ребенком нужно  смотреть,  что  в
последнее время из-за этого ребенка житья не стало,  что она будет жало-
ваться, что при ее напряженной работе она должна - да что должна, просто
обязана, сознавая свою ценность для искусства! - полноценно отдыхать до-
ма. И еще припомнила, что месяц назад мальчик устроил потоп в ванной.
    Соседка кивала,  вздыхала и соглашалась.  Прощения она попросила раз
примерно  пятьсот.  С большим трудом ей удалось утихомирить режиссерскую
жену.
    - Вот так,  Мишка,  - сказала она сыну, когда дверь закрылась - Я же
говорила тебе - не катай грузовик. Видишь - рассердили тетю.
    Мишка, чувствуя свою вину, обнял маму и уткнулся ей лицом в живот.
    - Знаешь что, Мишка? - сказала женщина - Дайка я накину пальто и вы-
несу мусор. А ты тем временем будешь сидеть тихо и смотреть телевизор. -
А потом? - спросил Мишка.
    - Потом поужинаем, и Ты ляжешь спать. А я буду гладить белье.
    Женщина, чтобы не терять времени,  поставила на газ чайник, включила
утюг, накинула поверх халата пальто и побежала вниз с мусорником.
    Возвращаясь, она обнаружила,  что не захватила ключей.  Беда была бы
невелика,  будь дома хоть кто-то из взрослых.  Женщина привыкла, что при
такой оказии найдется кому открыть. Но муж переехал к своей будущей суп-
руге,  свекровь  две недели как носу не казала,  а с собственной матерью
женщина поссорилась из-за будущего развода, и теперь мать обитала у сво-
ей старшей дочери в совсем другом городе.
    Мишке же  раз  и  навсегда  запретили подходить на звонок к дверям и
вступать в переговоры с незнакомыми людьми. Совсем недавно воры восполь-
зовались наивностью ребенка, и эта история в городе всем была знакома.
    Итак, женщина в полной растерянности стояла у двери.  Положение было
нелепое и безвыходное.
    И тут внизу раздался шум - какой-то хрип, какие-то неразборчивые, но
свирепые голоса, глухие удары. И по лестнице взбежал человек.
    Росту он  был для мужчины невысокого - вровень с перепуганной женщи-
ной,  но в плечах широк до чрезвычайности,  сложения плотного и - рыжий.
Особенно  впечатляла его шкиперская бородка,  оттенком чуть темнее,  чем
волосы, и торчащая во все стороны. На голове у человека был берет синего
цвета с красным помпоном. А вообще он одет был в широкую голубую блузу и
голубые же штаны,  заправленные в шнурованные высокие башмаки астрономи-
ческого размера.
    - Кукуешь? - спросил человек, притормозив рядом с женщиной. Она, ра-
зумеется, не ответила. - Чего кукуешь-то, спрашиваю! - рассердился он. -
Вот,  дверь захлопнулась, - жалобно сказала она, отодвигаясь от него по-
дальше.
    - Без ключа выскочила?  Ну и дура! - резюмировал он - Погоди, сейчас
разберусь...
    Он вынул  из кармана связку каких-то блестящих металлических штучек,
и женщина поняла,  что перед нею - матерый преступник. На лестнице внизу
послышались шаги - несомненно, за рыжим гналась милиция. Женщине полага-
лось бы закричать,  но, как оно в таких случаях обычно и бывает, напрочь
пропал голос.
    Рыжий вставил  в скважину что-то длинное,  ковырнул - и дверь откры-
лась.  С неожиданной прытью он втолкнул женщину в квартиру,  прыгнул  за
ней и захлопнул дверь.
    Женщина метнулась в угол прихожей и замерла.  Чтото надо было делать
- кричать,  звать соседей, спасать сына. Но все сейчас было бесполезно -
стоило ей пикнуть, рыжий бы не пожалел ее.
    А он  встал перед замком,  упер руки в бока и замурлыкал песенку без
слов.
    - Та-ак...  - протянул он - Слышь, хозяйка! Замочек-то я тебе повре-
дил. Но это ничего. Сейчас я его залатаю. Будет лучше нового.
    И он деловито стад ковыряться в замке.  Раскурочив его, рыжий вынул
из кармана еще одну странную вещь - коробочку  из  чего-то  золотистого,
полупрозрачного,  очень красивого.  В коробке лежали пластинки радужного
цвета,  числом три. Рыжий вынул их, подумал, покрутил носом, две спрятал
обратно,  а  третью  сунул во внутренности замка и стад ковырять там от-
верткой.
    - Послушайте... - робко обратилась к нему женщина.
    - Не волнуйся, хозяйка, я же сказал - будет лучше нового, - он прис-
лушался  к шуму на лестнице и усмехнулся - Боцман Гангрена слов на ветер
не бросает! Уголовное имечко совершенно потрясло женщину. Рыжий завинтил
замок и повернулся к ней. - Не поминай лихом, хозяйка! Он открыл доверь,
вышел и захлопнул ее за собой.  Женщина,  наконец-то осмелев, немедленно
рванула на себя дверь и нос к носу столкнулась с группой мужчин.
    Одеты они  были  еще  причудливей  боцмана Гангрены - поверх голубых
штанов и рубах на них было множество  разнообразных  ремней,  а  кремням
крепились  и прилегали к их спинам,  бокам и бедрам всякие жуткие вещи -
ножи в ножнах и без,  явно предназначенные для стрельбы трубки с ручками
и всякими загогулинами, японские нунчаки и прочая мерзость.
    - Убью рыжего мерзавца! - воскликнул предводитель этой безумной бан-
ды - Акулам на корм!
    - Женщина!  - воскликнул другой, и все головорезы разом на нее уста-
вились.
    - Мадам!  -  наигалантнейше обратился к ней предводитель - Не будете
ли вы столь любезны...  По этой лестнице пробегал снизу вверх некий муж-
чина...  да, рыжий и плотного сложения. Так вот, мадам, вполне вероятно,
что вы его видели, этого негодяя, якорь ему в...
    - Корму!  - перебил предводителя головорез, заметивший первым женщи-
ну,
    - Да, - согласился тот - Вы его видели? А, мадам?
    - Да, - ничего не понимая, сказала женщина. Только что вылетев из ее
квартиры,  боцман Гангрена должен был прямиком упасть  в  объятия  своей
банды. И куда же он девался?
    Оставалось предположить,  что  странный боцман пташкой вспорхнул на-
верх и отсиживается на верхнем этаже...  хотя,  постойте,  там же есть -
люк на чердак и на крышу!
    - Мада-ам!  -  укоризненно  протянул  предводитель - Время идет,  мы
ждем... Женщина молча показала наверх.
    - Мы только что оттуда.
    Это ее настолько изумило,  что она даже руками не смогла развести, а
просто окаменела. Ответа от нее бандиты не дождались. - Улизнул! - конс-
татировал предводитель - Святая дева,  на что не пойдет  мужчина,  чтобы
спасти свое главное украшение!
    Банда заржала  и посыпалась вниз по лестнице.  Женщина отступила на-
зад, в квартиру, и поскорее закрыла дверь.
    Все это было ужасно и необъяснимо, но она осталась цела и невредима,
а главное - попала в квартиру! И тут она вспомнила про чайник и утюг...
    Пожара еще не было. Чайник хотя и кипел, но воды в нем было порядоч-
но.  А ведь совсем недавно эта самая женщина напрочь забыла про  кипящий
чайник, так что у него отпаялся носик и со звоном упал на плиту. Звон-то
и привлек ее на кухню. Пришлось покупать новый чайник, а с финансами бы-
ло слабовато. Уйти-то муж ушел, а вопрос об алиментах еще не вставал.
    Стряпая сыну ужин, женщина немного пришла в себя. И к вечерней сказ-
ке уже полностью успокоилась.
    Сказка - это было свято.  Иначе Мишка вообще отказывался ложиться  в
постель.
    А началось  с  того,  что  однажды до него дошла садистская сущность
сказки о колобке.  Колобок-то погиб, невзирая на свою находчивость. Лиса
съела его, чавкая и облизываясь, и ему было больно!
    Мишка ревел в три ручья.  Выход был один - поскорее придумать другой
конец, счастливый и прекрасный.
    И женщина пошла по пути наименьшего сопротивления.
    - Мишка,  не реви! - сказала она - Ты лучше дай сюда книжку. Вот ли-
са, вот колобок... а вот кусты. Знаешь, кто сидит в кустах?
    - Ну-у-у-у-ы-ы?  - рыдая,  спросил Мишка. - Там сидит фея. Там прек-
расная фея с волшебной палочкой.  Когда она увидела,  что  лиса  вот-вот
проглотит колобка,  она вышла из кустов, ударила лису волшебной палочкой
и заколдовала ее!  Лиса окаменела,  а колобок прыгнул на землю и побежал
дальше.
    Инициатива наказуема - Мишке такое продолжение сказки очень понрави-
лось, и история колобка превратилась в сериал, от вечера к вечеру обрас-
тая  все новыми приключениями.  Колобок сидел на носу у Бабы-Яги,  Кощея
Бессмертного,  Карабаса Барабаса и прочей нечисти, а прекрасная фея вов-
ремя вылезала из кустов и лупила волшебной палочкой направо и налево.
    Но Мишка взрослел, и мама, будучи в глубине души натурой романтичес-
кой, стала пересказывать ему кельтские предания, средневековые легенды и
вообще всю литературу с участием фей.
    - И  тогда  принц коснулся веткой сирени...  кто ему дал ветку сире-
ни?..
    - Фея Сирени! - шептал, блестя глазенками, ребенок.
    - Правильно.  И он коснулся веткой дверей - и двери  открылись  сами
собой.  Он пошел,  пошел... и пришел в тронный зал. А там спали на троне
король с королевой,  спади придворные дамы и рыцари,  спали слуги и слу-
жанки, спали повара и поварята... Не спала только злая фея Карабосс. Она
сидела в углу со своей прялкой,  а вокруг бегали  огромные  крысы...  Но
принц не боялся крыс... - А где была фея Сирени?
    - Она была рядом.  Она хотела, чтобы принц сам освободил Спящую Кра-
савицу. Ну, если бы Карабосс оказалась сильнее, фея Сирени, конечно, по-
могла бы принцу!
    Все бы ничего,  да только эту сказку мама рассказывала сыну раз этак
в пятнадцатый. И уже ломала голову, где взять следующий сюжет про фей.
    Но сюжет уже явился,  уже вплелся в ее биографию,  уже расставил  ей
ловушки.  И  оставалось  сделать  только шаг,  чтобы рухнуть в первую из
них...
    По утрам Мишка отправлялся в детский садик как ребенок из  приличной
семьи - на служебной "Волге".  За соседом приезжал персональный шофер, а
Мишка ходил в одну группу с соседской Аджелочкой.  Вот его и прихватыва-
ли,  чтобы не тискать в общественном транспорте.  Обратно,  правда, мама
забирала его сама.
    - Ксюша! - забирая уже одетого Мишку, сказала соседка - Ксюшенька, у
меня к тебе просьба.  Ты вечером Анжелочку не заберешь?  Боюсь, Костя не
успеет. У него совещание. И мне через весь город ехать. - Конечно, забе-
ру,  что за вопрос! - И пусть она у тебя побудет, ладно? - Да не волнуй-
ся.  И заберу, и покормлю. Мишку увезли. Мама Ксения осталась одна. Было
у нее еще минут двадцать - как раз помыть посуду, причесаться и одеться.
    Она выглянула в окно.  Шел дождь. Выходить на улицу не хотелось - ну
ни чуточки!
    И вот она уже стояла в плаще перед дверью,  с сумкой и  зонтиком.  А
поскольку в последнее время жизнь ее не баловала,  Ксения заранее предс-
тавляла себе не то приятное,  что связано с дождем -  свежий  воздух,  к
примеру, - а исключительно неприятное - брызги на колготках, промоченные
ноги,  насморк и прочее.  Шлепать по лужам к  остановке,  распихивать  в
троллейбусе мокрые спины...  брр...  Вот открыть бы дверь - и сразу ока-
заться в родном отделе, в тепле и сухости...
    Открывая дверь,  Ксения действительно внутренним взором видела  свой
отдел,  четыре стола, составленные попарно, китайскую розу на подоконни-
ке, облупленный шкаф и Еремееву, которая всегда приходит первой. На Ере-
меевой  почему-то было модное джинсовое платье,  хотя для пятидесяти дет
это, мягко говоря, странный наряд.
    Ксения перешагнула порог и вместо лестничной  клетки  увидела  перед
собой  комнату с четырьмя столами и китайской розой,  а также Еремееву в
джинсовке. - Ксюша? - удивилась Еремеева - Так рано? Изумленная тем, что
галлюцинация заговорила, Ксения отступила назад захлопнула дверь и с ми-
нуту - стояла без всякого соображения. Вроде выспалась она хорошо, виде-
ниям являться не с чего...  Она опять открыла дверь, страстно желая уви-
деть именно лестничную клетку, - так и случилось.
    Разумеется, и колготки Ксения забрызгала,  и ноги промочила, иначе и
быть не могло. А самое забавное ждало ее в отделе.
    Когда она вошла, Еремеева посмотрела на нее с великим подозрением.
    - Здравствуйте,  Галина Петровна.  Шура, здравствуй. Алла Григорьев-
на...
    - Здоровались уже,  - сообщила ей ЕремееваВ своем ли ты,  голубушка,
уме? Или не выспалась?
    - Вы о чем? Алла Григорьевна? - внутренне холодея, спросила Ксения.
    - Или  ты бурную ночь с кем-то провела?  - и,  обращаясь к коллегам,
Алла Григорьевна сообщила: - Полчаса назад открывается дверь и появляет-
ся наша красавица.  Я здороваюсь, а она смотрит на меня, как на нечистую
силу, и захлопывает дверь, воображаете?
    - Ксюшенька! - ахнула Галина Петровна - Да что это с тобой такое?!
    Самый юный сотрудник отдела Шура фыркнул.  - Я...  это...  - сказала
Ксения. Тут только она заметила, что Еремеева действительно в джинсовке.
    К счастью,  зазвонил телефон. И начался рабочий день. В отделе снаб-
жения крупного треста день этот был достаточно суетливым и муторным.  И,
естественно, через полчаса все и думать забыли про странное явление Ксе-
нии. Все - но не она сама.

     Среди трудностей, которых в божественных Писаниях  встречается  немало,
если есть что-нибудь запутаннее, чем лабиринт мест  о  свободной  воле.  Да,
этот предмет уже давно удивительным образом тревожил умы философов, а  потом
теологов, как древних, так и новых, однако, я думаю, труда было больше,  чем
результата. Недавно Карльштадт и Экк возобновили с достаточной сдержанностью
спор на эту тему, но вскоре Мартин Лютер разжег его сильнее -  известно  его
"Утверждение", посвященное свободной воле. Несмотря на то что ему  один  раз
отвечали, попытаюсь теперь это сделать и я: мои друзья  думают,  что,  может
быть, в нашем небольшом споре истина станет яснее.
     Здесь, я знаю, некоторые, зажав уши, закричат: "Эразм посмел  сразиться
с Лютером!" То есть муха со слоном!  Для  их  успокоения  -  если  их  можно
упросить хотя бы немного помолчать - я хотел бы только сказать, что  я  ведь
на самом деле никогда не клялся в верности Лютеру. Поэтому никому не  должно
показаться недостойным, что я открыто с ним не соглашаюсь;  ничего  иного  -
человек с человеком! Не хватало только, чтобы считалось грехом расходиться с
ним в каком-нибудь убеждении! И я не  думаю,  что  самому  Лютеру  покажется
недостойным, если кто-нибудь с ним не согласен, при том,  что  сам  себе  он
дозволяет выступать не только против всех учителей церкви. Но также и против
всех университетов, соборов и папских декретов. Так как он сам говорит прямо
и открыто, то и мне, когда я это делаю, его друзья не должны это  вменять  в
вину.
     Поэтому,  дабы  никто  не  истолковал  этот  бой  как  такой,   который
обыкновенно происходит между выпущенными друг на друга гладиаторами, я  буду
оспаривать одно-единственное его мнение, не имея никакой  иной  цели,  кроме
возможно большего прояснения истины при помощи сопоставления мест из Писаний
и доказательств. Такого рода  исследование  всегда  было  для  ученых  делом
наипочтеннейшим.  Все  будет  идти  без  брани,   потому   что   это   более
приличествует христианам и  потому  что  так  люди  вернее  находят  истину,
которая в излишних пререканиях нередко утрачивается.
     Я также не пребываю в неведении насчет того, сколь мало я подготовлен к
такой палестре. Действительно, вряд ли найдется  другой  человек,  обученный
этому менее, чем я: я всегда по какому-то необъяснимому врожденному  чувству
отвращался от сражений и всегда предпочитал  выступать  на  более  свободных
полях муз, чем биться врукопашную. И меня настолько не  радуют  определенные
утверждения, что я с легкостью пошел  бы  за  скептиками  повсюду,  где  мне
только дозволит этот нерушимый авторитет божественных Писаний и установления
церкви, которым я охотно во всем  подчиняю  свои  убеждения,  независимо  от
того, понимаю я то, что предписано, или же не понимаю. И я предпочитаю  этот
образ мыслей тому, который вижу у людей, так преданных и слепо  пристрастных
к  одному  мнению,  что  они  не  в  состоянии  перенести  ничего  от   него
отличающегося. Все, что они  читают  в  Писаниях,  они  ложно  толкуют,  как
подтверждение мнения, которое  они  однажды  приняли,  -  подобно  тому  как
молодые люди, которые безмерно влюблены и, куда ни  повернутся,  воображают,
что повсюду видят предмет своей  любви.  Еще  более  здесь  подойдет  другое
сравнение: как люди, которых борьба ожесточила так,  что  они  превращают  в
оружие все, что у них под рукой - будь это кружка или тарелка. Скажи,  может
ли быть беспристрастным мнение людей, которые так настроены?  Или  по-иному:
какой толк от такого рода рассуждений, кроме того,  что  один  из  спорщиков
уйдет оплеванным? Всегда, однако же, будет много  таких,  которых  описывает
апостол Петр: "неученые и  нестойкие,  которые  на  свою  погибель  искажают
Писания".
     Поэтому, что касается моего мнения, то я признаю, что по многим  разным
суждениям о свободной воле, дошедшим от древних, я до сих пор  еще  не  имею
определенного убеждения, за исключением того, что думаю, что какая-то сила у
свободной воли есть. "Утверждение" Мартина  Лютера  я  читал,  и  читал  без
предвзятости, не считая той, что я был, скорее, расположен к нему  наподобие
того, как следователь обычно бывает расположен к утомленному обвиняемому.  И
хотя  Лютер  излагает  и  ведет  дело  всякими   способами   и   с   большим
воодушевлением, меня он, скажу прямо, пока что не убедил.
     Если кто-нибудь захочет приписать это моему слабоумию  или  невежеству.
То я с ним не стану спорить, только  пусть  даже  и  слабоумным  -  хотя  бы
научения ради - разрешат поспорить с теми, кого Бог одарил богаче;  особенно
когда Лютер придает очень мало значения просвещенности и очень  много  духу,
который иногда окропляет более невежественных людей тем,  в  чем  отказывает
sofois (греч.)
     Это я говорю тем, которые отважно заявляют, что у  Лютера  в  мизинчике
заключено более просвещенности, чем у Эразма во всем теле,  против  чего  я,
разумеется,  сейчас  возражать  не   стану.   Думаю,   что   при   всей   их
несправедливости мне удастся их уговорить признать, что, если я соглашусь  в
этом споре с Лютером в том, что его ни в коем случае  не  должно  обременять
уже существующее суждение докторов, соборов, университетов, пап  и  королей,
то и моего дела не должно ухудшать опрометчивое  суждение  некоторых  людей.
Мне кажется, я понял, о чем толкует Лютер, но, может быть, мое  мнение  меня
обманывает; поэтому я хочу быть собеседником, а не судьей, исследователем, а
не основоположником; я готов учиться у каждого, кто предлагает что-то  более
правильное и достоверное, хотя я охотно советовался бы и с  людьми  среднего
ума; в вопросах такого рода не следует спорить так упрямо; это больше вредит
христианскому согласию, чем помогает благочестию.
     В божественных Писаниях есть тайны, в которые Бог не  хотел,  чтобы  мы
проникали глубже; если мы попытаемся в них  проникнуть,  то  чем  глубже  мы
продвинемся,  тем  больше  будет  тумана,  и  мы,  таким   образом.   Узнаем
непостижимое величие божественной премудрости и немощь человеческого разума.
Вроде того что рассказывает Помпоний Мела  о  какой-то  Корикийской  пещере,
которая сначала манит своим  приятным  видом  и  привлекает  к  себе,  пока,
наконец, тех, кто прошел глубже, не охватывает страх и трепет перед величием
обитающего  там  божества.  Поэтому  при  входе  туда  было  бы,   по-моему,
благоразумнее  и  благочестивее  восклицать  вместе  с  Павлом:  "О  глубина
богатства мудрости и ведения  Божьего!  Сколь  непостижимы  суждения  Его  и
неисследимы пути Его!" И вместе с Исайей: "Кто услышал дух Господа и кто был
у Него советником?" Как если бы мы хотели  определить  то,  что  выходит  за
пределы человеческого разума. Многое скрыто до времени, когда мы увидим  уже
не отражения и намеки, но узрим величие Господа, когда Он откроет нам лицо.
     Значит. По крайней мере по моему мнению,  то,  что  касается  свободной
воли, мы узнали из Священных писаний: если мы на пути  благочестия,  то  для
того, чтобы, забыв об остальном, бодро устремиться к  лучшему;  если  же  мы
погрязли в грехах, то  чтобы,  напрягши  все  силы.  Мы  обрели  возможность
покаяния и всеми способами  старались  снискать  милосердие  Господнее,  без
которого человеческая воля и ее стремления не способны действовать.
     Если есть какое-то добро, следует приписывать его божественной милости,
которой мы обязаны даже  и  своим  существованием;  в  остальном  мы  должны
верить, что все, что с нами происходит в этой жизни, радостное и  печальное,
посылает нам Он для нашего спасения и никому не может быть  обиды  от  Бога,
справедливого по своей природе, даже если нам кажется, что мы  не  заслужили
того, что  произошло.  И  никто  не  должен  отчаиваться  в  прощении  Бога,
наимилостивейшего по своей природе. Понимать это, говорю я, по-моему было бы
достаточно  для  христианского  благочестия,  но  было  бы   неблагочестивой
чрезмерностью вторгаться в эти скрытые от нас вопросы, чтобы  не  сказать  -
излишние: предвидит ли  Бог  не  по  необходимости  (contingenter  praesciat
aliquid), способна ли наша воля сделать что-либо по отношению  к  тому,  что
касается вечного спасения, или она только  подчиняется  действию  благодати?
Делаем ли мы все, что делаем - хорошее или плохое - по чистой необходимости,
или же скорее мы претерпеваем воздействие?
     Существует нечто,  о  чем  Бог  пожелал,  чтобы  мы  вообще  не  знали.
Например, о дне смерти и дне страшного Суда. "Не ваше дело знать  времена  и
сроки, которые отец сохранил в своей власти". И - "О дне же том и часе никто
не знает, кроме Отца, - ни ангелы на небе, ни Сын". Он не  хотел,  чтобы  мы
вникали в это, почитая Его  в  мистическом  молчании.  Поэтому  в  священных
книгах есть много мест, о которых хотя и говорили многие, однако же никто не
устранил  неясности  полностью:   например,   разделение   лиц,   соединение
человеческой и божественной природы в Христе, грех, который никогда не может
быть прощен. Он хотел, чтобы некоторые  вещи  мы  знали  очень  хорошо:  это
наставления о благой жизни. Конечно, это - слово  Божье  и  его  не  следует
искать, восходя высоко на небо, не  следует  привозить  издалека,  пересекая
море; оно близко. В наших устах, в нашем сердце. Это необходимо учить  всем;
прочее правильнее будет оставить богу; благочестивее почитать неведомое, чем
обсуждать неисследимое. Сколько спорных вопросов и раздоров породило  у  нас
разделение лиц, смысл первоначала, разница между  рождением  и  исхождением!
Какое смятение в мире возбудило сражение из-за  понимания  (греч.)  Девы!  Я
спрашиваю, что получилось до сих пор из этих трудных вопросов,  кроме  того,
что, желая быть чрезмерно мудрыми, мы утрачиваем  согласие  и  меньше  любим
друг друга? Ведь вещи такого рода, что, несмотря на то что они действительно
существуют и их можно узнать, нет нужды  говорить  о  них  во  всеуслышание.
Возможно, и правда  то,  что  обычно  болтают  софисты  о  том,  что  Бог  в
соответствии со своей природой не меньше, чем на небе, присутствует в  ходах
жуков - чтобы не  сказать  чего-нибудь  похуже,  чего  они,  однако  же,  не
стыдятся говорить. Но об этом нет нужды рассуждать в  присутствии  множества
людей. И утверждение, что существует три бога, даже если это с точки  зрения
диалектики  может  считаться   правильным   и   разумным,   вызвало   бы   у
невежественной толпы большое возмущение. Если бы мне было ясно  -  на  самом
деле это обстоит иначе, - что исповедь, которая у  нас  теперь  принята,  не
учреждалась Христом и не могла быть учреждена людьми и поэтому ее  никто  не
смеет требовать, а также никто не смеет взыскивать за прегрешения, то  я  бы
побоялся высказывать это суждение вслух, так как вижу, что  многие  смертные
удивительно склонны ко всяким гнусностям и необходимость исповедоваться  так
или иначе ныне их сдерживает или же, по крайней мере, хоть как-то усмиряет.
     Существуют определенные телесные недуги, вынести которые легче, чем  их
унести, - как если бы кто-нибудь для избавления от  проказы  стал  мыться  в
горячей  крови  умерщвленных  детей.  Существуют  определенные  заблуждения,
которые приносят меньше бед, если их не замечать, чем если их искоренять.
     Павел знает разницу между тем,  что  дозволено,  и  тем,  что  полезно.
Дозволено говорить истину, но это не всякому полезно, не во всякое  время  и
не во всяком виде. Если для меня  ясно,  что  синод  по  какой-либо  причине
установил или определил нечто ошибочное,  то,  хотя  и  дозволенно  говорить
правду открыто, однако же, не полезно давать дурным людям повод пренебрегать
авторитетом отцов, а также их благочестивыми  и  святыми  установлениями.  Я
предпочел бы сказать, что, вероятно,  тогда  они  решали  в  зависимости  от
обстоятельств того времени, а теперь соображения  пользы  советуют  отменить
эти решения.
     Представим себе поэтому, что в некотором смысле правда то, о  чем  учил
Уиклиф и что утверждает Лютер: все, что  нами  делается,  происходит  не  по
свободной воле, а  по  чистой  необходимости.  Что  может  быть  бесполезнее
широкого обнародования этого суждения? Представим себе также, что в каком-то
смысле правда то, что где-то написал Августин о том, что Бог творит в нас  и
добро и зло и он награждает нас за свои добрые дела и наказывает нас за свои
злые дела. Какое широкое окно для  нечестия  откроет  бесчисленным  смертным
распространение  этих  слов?!  Особенно  при  такой  человеческой   тупости,
беспечности, порочности и неудержимой, неисправимой  склонности  ко  всякого
рода нечестию! Какой слабый человек  выдержит  постоянную  и  очень  тяжелую
борьбу со своей плотью? Какой дурной человек будет стараться исправить  свою
жизнь? Кто сможет  решиться  полюбить  всем  сердцем  Бога,  который  создал
кипящий Тартар с вечными муками и  который  наказывает  несчастных  за  свои
злодеяния, будто Его радуют человеческие мучения?! А ведь так истолкуют  это
многие.
     У людей почти всегда ум  грубый  и  плотский,  он  склонен  к  неверию,
расположен к злодействам, легок на поношения, так что не  следует  подливать
масла в огонь.

   1

   Раздался резкий хлопок, и машина тут же клюнула капотом вправо. Швартин
машинально, с окаменевшим  лицом,  вдавил  педаль  тормоза;  под  колесами
захрустела оплавленная солнцем щебенка.
   - Приехали... - сказал Швартин через полминуты, откидываясь  на  спинку
сидения, пережидающе вздыхая и вытирая локтем со лба пот.
   - Скат?.. - полувопросительно произнес Евтеев; болезненно морща  худое,
длинное лицо, он тер ушибленный висок.
   - Да, - сказал Швартин, потом открыл дверцу и устало вылез из машины.
   Солнце уже переползло зенит, но лишь сильнее давило тяжелым зноем. Зной
опускался сверху  -  с  ярко-голубого,  без  единого  облачка  неба,  зной
поднимался из-под ног от черного от солнечного загара  щебня.  Каменистая,
ни единого кустика травы лощина, окруженная каменистыми холмами, в которой
у них лопнул правый передний скат, была как исполинская  духовка.  Дрожали
ясно зримые, струящиеся вверх потоки воздуха; впереди,  у  изгиба  лощины,
виднелся уже привычный мираж: озерко с темно-синей водой.
   - Черт... не мог лопнуть перед закатом, - устало, с вялым  раздражением
посетовал Швартин, тяжело опускаясь на корточки в  короткой  тени  машины.
Евтеев присел рядом, протянул пачку сигарет. Ветра почти не было. Метрах в
трех от них, легко перебирая волосатыми ножками, пробежала фаланга. Евтеев
посмотрел на нее с  невольным  отвращением  и  испугом,  Швартин  -  почти
равнодушно.
   -  Спешить  не  будем,  -  затягиваясь  противно  хрустящей  в  пальцах
сигаретой, сказал он, провожая фалангу взглядом. - Натянем  тент,  немного
отдохнем... Ты есть не хочешь?
   Евтеев лишь покачал головой: какая еда? Сейчас бы холодного кваса...
   Он не думал, что будет так плохо переносить жару, становился вялым  уже
через  час  после  восхода  безжалостного  гобийского  солнца,   к   обеду
чувствовал полную разбитость, острую боль в голове, и оживлялся лишь после
захода, когда сухой невыносимый зной начинал сменяться острой прохладой.
   Они натянули тент и легли на расстеленное в  его  тени  одеяло.  Евтеев
почувствовал, как только что выпитый теплый чай выступил густой  испариной
по всему телу, заструился ручейками  пота.  Швартин,  раскинув  в  сторону
руки,  вскоре  задремал.  Невольно  завидуя  его  железному   здоровью   и
выносливости, Евтеев старался последовать его примеру, но боль в голове не
давала уснуть. Он лежал, страдая от уже душного -  теперь,  под  тентом  -
зноя, безнадежно мечтал о прохладном ветерке, туче, которая закроет солнце
и разразится проливным дождем (какое было бы наслаждение стоять, смеясь от
счастья, под  его  тугими  струями!..),  пытался  целенаправленно  думать,
систематизировать свои  впечатления  последних  дней,  но  мозг  наполняла
мутная, вязкая пустота, в которой путались и растворялись обрывки  мыслей,
и он оставил эти попытки, лежал, распластанный, на одеяле и, закрыв глаза,
боролся со зноем и головной болью.
   Вдруг снова вспомнился - и Евтеев  опять  удивился  навязчивости  этого
воспоминания - тот несчастный случай,  дорожно-транспортное  происшествие,
невольным свидетелем которого он стал в конце апреля утром.
   Евтеев вышел из троллейбуса и пошел к станции метро "Завод "Большевик".
Возле бочки с квасом стояла нетерпеливо сосредоточенная очередь человек  в
пятнадцать; Евтеев посмотрел на противоположную сторону улицы и увидел  на
самом краю тротуара  переминавшегося  с  ноги  на  ногу,  озирающегося  по
сторонам средних лет мужчину. Он показался  странно  знакомым,  и  Евтеев,
всматриваясь в него, даже замедлил шаги.  Ему  казалось,  что  он  вот-вот
вспомнит, кто это, он чувствовал, что ему крайне важно вспомнить,  но  все
не мог и понял, что мешает борода: когда он видел этого человека, тот  еще
не носил бороду.
   Бородач переминался, взглядывая на густой поток мчащихся по улице машин
как-то лихорадочно и суетливо, с нетерпеливой досадой ожидая  появления  в
этом потоке просвета;  было  видно,  что  он  куда-то  опаздывает,  а  его
ближайшая, сиюминутная, вожделенная цель - бочка с квасом.
   "Наверно,  жажда  разбирает  человека,  -   покачал   головой   Евтеев,
вглядываясь. - Да... Но кто это, кто? Почему мне кажется, что я его  знаю?
Почему мне так хочется вспомнить, кто это?.. Отчего для меня это важно?.."
   Но как он ни замедлял шаги, а все-таки проходил мимо и уже  приходилось
оглядываться: просто остановиться  и  подождать  этого  странно  знакомого
человека он почему-то не мог решиться - по не осознаваемой  вполне,  но  -
чувствовал - мелкой, пустяковой причине. Он уже потерял надежду  вспомнить
его, ускорил шаги, когда вдруг за спиной, на середине улицы,  криком  беды
взвизгнули тормоза  и  -  глядя  в  то  место  на  асфальтовом  полотне  -
вскрикнула шедшая ему навстречу женщина.  Сразу  похолодев,  Евтеев  резко
обернулся...
   "Но кто же, кто это был?.. - обхватив ладонями раскалывающуюся от  боли
голову, вяло распластанный на одеяле, старался  догадаться  он.  -  Почему
меня _преследует_ это воспоминание?.. Где я мог видеть этого человека?.."
   И вдруг он вспомнил, тут же с облегчением вздохнув. Это было в редакции
одного научно-популярного журнала. Фамилия  этого  человека  была  Сюняев.
Евтеев вошел,  когда  заведующий  отделом  пытался  закончить  с  Сюняевым
разговор.  Казалось,  Таран,  как  никогда,   обрадовался   его   приходу,
поднявшись из-за стола, подчеркнуто любезно поздоровался, всем своим видом
давая понять бывшему у него  посетителю,  что  пришел,  наконец,  человек,
которого он с нетерпением ждал, у этого человека  очень  мало  времени,  и
поэтому он -  Таран  -  теперь  крайне  занят;  он  очень  просит  Сюняева
извинить, но - увы - зайдите как-нибудь на днях,  если  хотите  продолжить
беседу.
   - Хорошо, - сказал мрачно  Сюняев,  -  я  постараюсь  учесть  все  ваши
замечания и зайду на следующей неделе.
   За мрачностью Сюняева от глаз Евтеева  не  укрылось  выражение  усталой
безнадежности, какой-то щемящей беззащитности и стыда, словно  тот  каждой
клеткой тела чувствовал, что унижается, и так же глубоко  понимал,  что  у
него нет  иного  выхода.  Евтеева  поразил  его  взгляд;  впоследствии  он
признался себе, что никогда не видел такого умного, все  понимающего  и  с
такой затаенной болью взгляда.
   - Кто это? - спросил он, едва Сюняев закрыл за собой дверь.
   - Кто?.. - развел руками Борис Афанасьевич, притворно устало вздыхая. -
Конечно, гений. Некто гений по фамилии Сюняев, -  добавил  он,  иронически
улыбаясь и качая головой, словно бы говоря этим: "Да, нелегка  наша  доля,
на кого только не приходится тратить время..."
   - В каком смысле "гений"?  -  прикинулся  не  совсем  понявшим  Евтеев,
чувствуя,  что  крайне  заинтересован  этим  почти  мельком  виденным   им
человеком.
   - Вам ли объяснять, Борис Иванович?.. - снисходительно улыбнулся Таран.
   - И все же?
   - Это он уже второй раз был сегодня, - пояснил  заведующий  отделом.  -
Настойчивый товарищ... Представьте, приходит человек и без тени  сомнения,
скромно так заявляет, что он открыл - ни много, ни мало -  закономерности,
законы, по которым развивается социальная эволюция.  Все  это  изложено  в
статейке, которая у него в портфеле, он будет рад ее предложить. Благодаря
в ней изложенному ничего не стоит _детально_ - заметьте - представить, как
будет развиваться земная цивилизация ну, хотя бы в ближайшую тысячу лет...
   Таран откинулся на спинку стула, желая насладиться эффектом, но  Евтеев
слушал хотя и удивленно, но серьезно и сосредоточенно.
   - Нет, каково?.. - улыбнулся Таран. - И ведь - главное  -  у  него  нет
даже высшего образования, смог в каком-то  институте  осилить  только  три
курса, работает где-то в библиотеке завхозом...
   - И все-таки, Борис Афанасьевич... - задумчиво покачал головой  Евтеев.
- А вы читали эту его статью?
   - С какой стати?.. - пожав плечами, хмыкнул Таран. -  Мне  что,  больше
нечего делать?
   - Понятно... - вздохнул Евтеев все в той же  глубокой  задумчивости,  в
странном впечатлении  от  личности  этого  еще  десять  минут  тому  назад
неведомого ему Сюняева.
   - Очень хочется с ним поговорить, - подвел итог своим мыслям он,  глядя
на Тарана чуть извиняющимся взглядом, - почитать эту его  статью.  У  меня
такое впечатление, что там может быть что-то интересное.
   -  Борис  Иванович!..  -  замахал  руками  Таран.  -  Вы  действительно
увлекающаяся натура. Раньше не верил, но теперь сам вижу...
   - И все-таки  мне  очень  хочется  с  ним  поговорить,  -  просяще,  но
настойчиво повторил Евтеев. - У вас нет его адреса?
   - Увы... - без сожаления развел  руками  Таран.  -  Но,  если  вам  так
хочется, я возьму у него: ведь он явится на следующей неделе.
   На следующей неделе Сюняев не явился. Больше он не появлялся в редакции
этого журнала; с течением времени Евтеев потерял надежду на встречу с ним,
но  встреча  все  же  состоялась  -  та,  трагическая,  апрельским  утром,
воспоминания о которой стали навязчивыми, преследовали даже здесь -  среди
холмов, гор и бескрайних просторов Гоби.
   "Но почему же смерть этого почти неведомого мне человека я ощущаю такой
невосполнимой утратой?.. - думал Евтеев, забыв про головную боль. - Почему
так сожалею, что не был  знаком  с  ним,  не  поговорил  ни  разу?  Откуда
чувство, что его смерть - это глубокая утрата  и  для  меня  лично,  и  не
только для меня?.. - старался понять он.  -  И  нет,  не  чувство  даже  -
_убеждение_... Почему  я  еще  тогда,  в  редакции,  когда  только  увидел
Сюняева, так внутренне воспротивился "проницательности" Тарана, а  теперь,
когда уже ничего  воротить  и  изменить  нельзя,  вспоминаю  об  этой  его
"проницательности" и самоуверенном  высокомерии  с  ненавистью?..  Что  за
странное наваждение?.."
   Швартин вдруг зашевелился, чуть  подняв  голову,  потряс  ею,  а  потом
перевернулся на спину и резко сел, тут же начав протирать глаза.
   - Без пяти три... - сказал он сам себе, взглянув на циферблат часов.  -
Борис, ты спишь?
   - Нет... - грустно ответил Евтеев.
   - Будем шевелиться: до вечера еще далеко... Если верить  карте  и  тому
парню с худона  [скотоводческой  стоянки],  километров  через  пять  будет
хороший источник, наберем воды.
   - Будем шевелиться!.. - деланно бодро заявил Евтеев.

  Вначале   не  было  ничего.  И  это  ничто  не   было  ни   пустым,  ни
неопределенным: и  оно называлось  самим собой.  И Бог увидел, что  это было
хорошо.  Ни за  что в  мире он  не создал бы, что  бы  то ни  было.  Небытие
подходило ему как нельзя лучше: оно его наполняло.
  У Бога были  постоянно  открытые и неподвижные глаза. Если бы  они были
закрыты, это ничего бы не изменило.  Видеть было нечего, и Бог ни  на что не
смотрел. Он  был наполненным и плотным, как яйцо всмятку, чьей округлостью и
неподвижностью он обладал.
  Бог был  абсолютной удовлетворенностью. Он ничего  не хотел,  ничего не
ждал, ничего  не чувствовал,  ничего  не отрицал и ничем  не  интересовался.
Жизнь  была  настолько  полна,  что  она не  была  жизнью.  Бог не  жил,  он
существовал.
  Его существование не имело для него ощутимого начала. Некоторые великие
книги  имеют  настолько маловыразительное начало, что его сразу забываешь, и
кажется, что читаешь это испокон веков. Кажется,  невозможно было определить
момент, когда Бог начал существовать. Словно он существовал всегда.
  Бог  не  умел разговаривать, значит,  у  него  не  было  мысли. Он  был
пресыщенностью и вечностью. И все это самым наивысшим образом доказывало то,
что Бог  есть  Бог. И  эта очевидность не имела никакого значения, т.к. Богу
было совершенно наплевать на то, чтобы быть Богом.

  Глаза живых существ обладают самой удивительной из вещей: взглядом. Нет
ничего более индивидуального. Об ушах живых  существ не говорят "вслыш", а о
ноздрях "взнюх".
  Что такое взгляд? Это невозможно выразить. Ни одно слово не в состоянии
описать его странную  сущность. И, однако,  взгляд существует. Немногие вещи
существуют также явно.
  Какая разница между глазами, обладающими  взглядом и глазами, у которых
его нет? Эта разница имеет имя: жизнь. Жизнь  начинается там, где начинается
взгляд.
  У Бога не было взгляда.

  Единственными занятиями  Бога было поглощение  пищи, пищеварение и, как
прямое следствие,  выделение.  Бог не замечал, как эти растительные  функции
совершались в его теле. Пища всегда была одинаковой и такой не впечатляющей,
что он ее не  замечал. Содержимое напитков было  всегда одним и  тем же. Бог
открывал  все  необходимые  отверстия,  чтобы  твердые   и  жидкие  продукты
проходили через него.
  Вот почему на этой стадии развития мы назовем Бога трубой.
  Существует метафизика труб.  Славомир Мрожек написал  о  шлангах слова,
которые  не знаешь, то  ли  поразительно глубокомысленны, то ли  чрезвычайно
смехотворны.  Быть  может  и  то  и  другое  одновременно:  трубы   являются
своеобразной  смесью  наполненности  и  пустоты,   полой  материи,  мембраны
существования,  предохраняющей  совокупность небытия. Шланг - гибкая  версия
трубы: эта мягкость не делает ее менее загадочной.
  У  Бога была  гибкость шланга, но он оставался одеревенелым и инертным,
подтверждая  тем  самым  свою  природу  трубы.   Он  пребывал  в  абсолютной
безмятежности цилиндра. Он фильтровал вселенную и не удерживал ничего.

  _________________________

  Родители трубы были обеспокоены. Они призвали врачей, чтобы те занялись
случаем этого кусочка материи, который не подавал признаков жизни.
  Доктора простукивали ее, шлепали по суставам, чтобы понять, обладала ли
она механическими рефлексами, и констатировали, что она  их  не имела. Глаза
трубы не моргали, когда лекари осматривали их с лампой.
  - Этот ребенок никогда не плачет, никогда не двигается. Он не издает ни
одного звука, - сказали родители.
  Медики  поставили  диагноз  "патологическая  апатия",  не  отдавая себе
отчета в том, что в терминах было противоречие:
  - Ваш ребенок - овощ. Это внушает беспокойство.
  Родители были утешены тем, что они  приняли  за хорошую  новость.  Овощ
означало жизнь.
  - Нужно его госпитализировать, - постановили доктора.
  Родители  игнорировали  это  предписание.  У  них  уже было двое детей,
которые принадлежали  к человеческой расе: им не казалось неприемлемым иметь
сверх того еще и растительное потомство. Они почти умилились этим.
  Они мило назвали его "растением".


  В чем  все ошибались.  Потому  что растения,  в  том числе овощи, чтобы
иметь возможность вести жизнь, невидимую человеческим глазом, являются более
живыми.  Они  трепещут  при  приближении  грозы,  плачут   от  радости   при
наступлении дня, закаляются в презрении, когда им наносят ущерб, и пускаются
в пляс семи парусов в сезон опыления. Без сомнения,  у них есть взгляд, даже
если никто не знает, где их веки.
  Труба была чистой и простой пассивностью. Ничто ее не трогало, ни смена
климата, ни наступление  ночи, ни сотни мелких ежедневных шумов, ни великое,
невыразимое таинство тишины.
  Еженедельные  землетрясения  в  Канcае,  которые заставляли  плакать от
страха двух  старших,  не  производили на  нее  никакого  впечатления. Шкала
Рихтера существовала  для других. Однажды вечером  подземный  толчок  в  5.6
балла  поколебал гору,  на которой стоял дом. Потолочные балки обрушились на
колыбель трубы. Когда  ее вызволили,  она была само  безразличие:  ее  глаза
смотрели, не видя, на этих мужланов,  пришедших беспокоить ее под обломками,
где ей было так хорошо в тепле.
  Родители  забавлялись флегматичностью своего Растения и решили устроить
ему испытание. Они прекратили  его кормить  и поить, ожидая пока оно само не
попросит: таким образом, оно было бы вынуждено реагировать.
  Так попались те, кто сам расставил ловушку: труба приняла голодание так
же, как она принимала все,  без тени неодобрения  или согласия. Есть  или не
есть, пить или не пить, ей было все равно: быть или не быть, не было для нее
вопросом.
  В конце третьего дня растерянные  родители  осмотрели  ее:  она немного
похудела, и ее приоткрытые  губы высохли, но по ее виду нельзя было сказать,
что  она  чувствовала  себя  хуже.  Ей  дали  бутылочку  со  сладкой  водой,
содержимое которой она бесстрастно проглотила.
  - Этот ребенок уморит себя без единой жалобы, - ужаснулась мать.
  -  Не  будем  говорить  об этом  врачам, -  сказал отец. -  Нас  сочтут
садистами.
  На  самом  деле родители не  были садистами:  просто они были  напуганы
мыслью,  что  их  отпрыск был лишен инстинкта выживания. Им пришла в  голову
мысль, что  их ребенок  был  не растением, а трубой, но они тут же отбросили
эту невыносимую мысль.
  Родители по  своей природе беспечны, и эпизод с голоданием был забыт. У
них было трое детей: девочка, мальчик и овощ. Это разнообразие нравилось им,
тем более, что двое старших не переставали прыгать, бегать, кричать, спорить
и изобретать все новые шалости: необходимо было постоянно следить за ними.
  С последним, по  крайней мере, они не  знали этих забот. Его можно было
оставлять целый день без няньки: вечером  его находили в той  же позе, что и
утром. Ему меняли белье, его кормили, на этом все кончалось. Красная рыбка в
аквариуме доставляла им больше хлопот.
  Кроме отсутствия взгляда  труба  выглядела абсолютно нормально: это был
красивый  спокойный  ребенок,  которого можно  было  показывать  гостям,  не
краснея. Другие родители даже завидовали.
  На  самом деле Бог был воплощением силы  инертности -  самой сильной из
всех  сил. Также  и самой парадоксальной из  всех сил:  что может быть более
странным,  чем  та  неумолимая  власть,  которая  исходит  от того,  что  не
движется. Сила инертности  - это зачаточная  мощь. Когда  какой-нибудь народ
отказывается от применения легкого  прогресса, когда машина, которую толкают
десять мужчин, остается на месте, когда ребенок вяло сидит перед телевизором
в  течение  нескольких часов, когда идея, бессмысленность  которой доказана,
продолжает  приносить  вред,   ошеломленно   открываешь   ужасающую   власть
неподвижности.
  Такова была власть трубы.

  Она не плакала  никогда.  Даже в момент рождения она не издала ни одной
жалобы, ни одного звука. Без  сомнения она не находила мир  ни волнующим  ни
трогательным.
  В начале  мать  попробовала дать  ей  грудь.  Ни  одного  проблеска  не
возникло в  глазах младенца при виде кормящей  груди: он  ничего  не сделал.
Обиженная  мать  вставила сосок ему в рот.  С  трудом можно сказать, что Бог
сосал ее. Мать решила не кормить его грудью.
  Она была  права:  бутылочка с соской лучше  соответствовала его  натуре
трубы,  которая  узнавала  себя в  этой  цилиндрической  емкости,  тогда как
округлость материнской груди не возбуждала в ней родственных чувств.
  Таким образом, мать кормила его из бутылочки много раз в день, не зная,
что  она  обеспечивала  связь  между  двумя  трубами.  Божественное  питание
способствовало процветанию водопроводной системы.

  "Все течет", "все меняется", "нельзя дважды искупаться в одной воде", и
т.д.  Бедняга  Гераклит покончил  бы с  собой, если бы  он повстречал  Бога,
который  был отрицанием  его  текучего  видения  вселенной.  Если  бы  труба
обладала   какой-либо   формой   речи,  она  бы   опровергла  мыслителя   из
Эфеса1:  "все застывает", "все инертно",  "мы  купаемся всегда  в
одной и той же трясине" и т.д.
  К  счастью никакая форма речи невозможна без движения, которое является
одним из начальных  двигателей. И  никакой род мысли невозможен без речи. То
есть   философские   концепции   Бога   не   были   ни   мыслительными,   ни
коммуникабельными: их  последствия  не  могли  никому  повредить и  это было
хорошо,  потому что  подобными  принципами  была  надолго  подорвана  мораль
человечества.

  Родители трубы были бельгийцами по  национальности. Как  следствие, Бог
был бельгийцем, что  объясняло немало бедствий, произошедших  с незапамятных
времен. В этом нет ничего удивительного:  Адам и Ева говорили по-фламандски,
как  это научно доказал один священник плоской страны2  несколько
веков тому назад.
  Труба  нашла  хитроумное  решение национальным языковым распрям: она не
разговаривала, она никогда ничего не  сказала,  она  никогда не произвела ни
малейшего звука.
  Но   родители  были  обеспокоены  не   столько   ее  немотой,   сколько
неподвижностью. Она достигла  возраста одного  года, так и не наметив своего
первого движения. Другие младенцы совершали свои первые шаги, первые улыбки,
первое хоть что-нибудь. Бог же не переставал производить свое первое "совсем
ничего".
  Это  было  тем  более  странно,  что  он  рос. Его  рост  был абсолютно
нормальным. Только мозг не следовал за ним. Родители озадаченно наблюдали за
ним: в их доме существовало небытие, занимавшее все больше и больше места.
  Вскоре  колыбель стала слишком мала. Необходимо  было перевести трубу в
детскую кроватку с решеткой, которая уже послужила брату и сестре.
  - Может быть, эта перемена пробудит ее, - понадеялась мать.
  Перемена ничего не изменила.
  С начала  вселенной Бог спал в комнате своих родителей. Он не беспокоил
их, меньше и  сказать было нельзя.  Зеленое растение  было более шумным.  Он
даже не смотрел на них.

  Время  - это изобретение движения. Тот, кто не  движется, не видит, как
проходит время.
  Труба  не  отдавала  себе никакого отчета  в происходящем. Она достигла
возраста двух лет, также она достигла бы возраста двух дней или  двух веков.
Она ни разу не изменила  позы и даже не пыталась  ее поменять: она лежала на
спине, вытянув руки вдоль тела, как маленький надгробный памятник.
  Тогда мать брала ее за подмышки, чтобы поставить на ноги   отец положил
маленькие ручки на поручни кроватки, чтобы ей захотелось взяться за них. Они
отпустили  ее  в   таком  положении:   Бог   упал  на  спину  и,  ничуть  не
обеспокоенный, продолжал свою медитацию.
  - Ей нужна музыка, - сказала мать. - Дети любят музыку.
  Моцарт, Шопен, диски  101 Далматинец, Битлз и Шаку  Хаши вызвали то  же
отсутствие реакции.
  Родители  отказались  сделать  из нее  музыканта.  Впрочем, они  вообще
отказались сделать из нее человеческое существо.

  Взгляд  - это выбор.  Тот, кто смотрит, решает остановиться  на чем-то,
т.е. насильно исключить из своего внимания поля зрения все остальное. В этом
взгляд, являющийся сущностью жизни, это, прежде всего, отказ.
  Жить  - значит отказаться.  Тот, кто приемлет все, живет не больше, чем
отверстие умывальника.  Чтобы жить,  нужно быть способным  не ставить все на
один и  тот же план над  собой, мать и  потолок. Нужно отказаться от одного,
чтобы выбрать,  что  интереснее, то или другое. Единственный плохой выбор  -
это отсутствие выбора.
  Бог ни от чего не  отказался, так как он не делал выбора. Поэтому  он и
не жил.
  Младенцы кричат в момент  рождения.  Этот горестный  вой уже бунт, этот
бунт - уже отказ. Вот почему жизнь начинается в день рождения, а  не раньше,
чтобы там ни говорили некоторые.
  Труба не выдала ни малейшего децибела во время родов.
  Врачи,  впрочем,  определили, что  она  не была ни  глуха, ни  нема, ни
слепа. Это была просто  раковина, которой  не хватало  затычки.  Если бы она
могла говорить, она повторяла бы без передышки единственное слово: да.

                           ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПУТЬ

     Шлюпка  все-таки  не  выдержала.  До  поверхности  оставалось   всего
несколько километров, когда  по  пульту  пробежала  волна  алых  аварийных
огней,  а  за  стеной  взвыла   сирена.   Индикатор   перегрева   реактора
стремительно прыгнул вверх, и Кирилл понял, что пора уходить. Он  задержал
дыхание, вжался в кресло и рванул рычаг катапульты.  Над  головой  хлопнул
раскрывшийся  люк,  и  его  выбросило  в  поток  спрессованного   воздуха.
Разноцветные ленты скиммер-парашюта выхлестнулись из  ранца,  одновременно
лопнули ремни, и он отделился от  кресла.  А  шлюпка,  с  виду  совершенно
невредимая, неслась  вверху,  стремительно  исчезая  в  голубоватой  дымке
облаков.
     Кирилл проводил взглядом ее трехгранный корпус и  взялся  за  упругие
парашютные фалы. Земля надвигалась слишком уж быстро, видимо,  здесь  была
небольшая разница в давлении или силе тяжести. Он  упал  удачно,  на  бок,
прокатился по низкой, выгоревшей траве, пытаясь сбить  рвущийся  на  ветру
скиммер. А камень, на который его тащило, заметил слишком поздно...



                           1. ПОЛЕТЫ ДО ЗАКАТА

     ...Кирилла несли. Несли куда-то с завязанными глазами.  Чушь!  Просто
он никак не мог открыть их. Но покачивание ощущалось  явственно.  Куда  же
его могли нести? Он напрягся, вспоминая.  Ведь  только  что  было  залитое
солнцем поле космодрома и двадцать четыре рвущихся в  небо  корабля.  Было
лицо Кати  и  смеющийся  Игнат,  показывающий  ему  растопыренные  пальцы.
"Victoria"!
     Да нет же! Это было раньше, а потом была  неделя  в  крошечной  рубке
яхты, и его хитрый, давно выверенный маневр, после которого он  остался  в
одиночестве. Все шли по трассе, а он... Он свернул.
     Кирилл осторожно потянулся, приходя в себя. Ноги уперлись  во  что-то
твердое, а лежал он на ребристом прохладном полу. Полу? Пол слегка качался
под ним... Он медленно-медленно раскрыл глаза.
     Над ним висел  огромный  черный  шар.  Он  видел  лишь  его  днище  -
обвисшее, дряблое, собранное  в  жгут  полотно,  откуда  торчали  какие-то
веревки и провода. Еще секунду он не мог ничего понять. А  потом  чуть  не
рассмеялся своему секундному удивлению. Воздушный шар.
     Кирилл приподнялся, помотал  головой,  окончательно  обретая  ясность
мысли. Он лежал на дне гондолы огромного воздушного  шара,  летевшего  над
землей. Гондола была квадратная, три на три метра, не  меньше,  сплетенная
из золотистых прутьев - то ли настоящих, то ли синтетических, не  поймешь.
Вдоль невысоких, по грудь, бортов висели маленькие, туго набитые  холщовые
мешки. Балласт?
     Кирилл  встал,  перегнулся  через  край.  И  замер,   вглядываясь   в
раскинувшуюся внизу землю. Под ним плыли  густо-зеленые  леса,  похожие  с
высоты  на  аккуратно  подстриженные  газоны.  Иногда  мелькали   узенькие
речушки, прозрачные до самого дна озерца, поляны.  Шар  летел  с  неплохой
скоростью. Кирилл отчетливо вспомнил, как в детстве катался  на  воздушном
шаре в Подмосковье.  Та  же  картина,  только  здесь  ни  малейших  следов
человека.
     Шорох сзади Кирилл услышал даже не ушами, а  всей  спиной.  Он  вдруг
сразу сообразил, где находится и  что  в  этот  странный  шар  его  кто-то
затащил. Кирилл обернулся, стараясь не слишком спешить, но чувствуя легкий
холодок между лопатками.
     Они стояли у противоположного борта, вот почему Кирилл  их  сразу  не
заметил. Двое парней, так похожих,  что  сразу  стало  ясно:  братья.  Оба
загорелые, темноволосые, но одному было лет двадцать - ровесник Кирилла, а
другому не больше двенадцати. Мальчишка смотрел на Кирилла дружелюбно, его
большие карие глаза улыбались,  а  вот  старший  поглядывал  оценивающе  и
осторожно. Впрочем, без особого страха или, наоборот, угрозы. Он был  одет
в тонкую, распахнутую куртку из черной  потертой  кожи,  такие  же  штаны,
заправленные  в  высокие  крепкие  ботинки.  И  сам  он  был   подтянутый,
собранный, широкоплечий. Его братишка  в  измятых  светло-синих  брюках  и
свитере казался рядом с ним хрупким и беззащитным.  Может  быть,  как  раз
из-за этого пушистого голубого свитера, подчеркивающего тонкость загорелых
рук...
     Ни одна деталь в их одежде не выдавала ступени развития  цивилизации.
Так могли одеваться и на современной Земле, и сто, и двести лет  назад.  А
ведь от этого зависела та линия поведения, которую ему  придется  избрать.
Впрочем, в следующее мгновение Кирилл уже вспомнил провода.  Он  посмотрел
вверх - действительно, из шара  спускались  разноцветные  пучки  проводов,
оголенных на конце. Кирилл снова посмотрел на парней. Те, казалось,  ждали
чего-то...
     Начиналось самое трудное. Кирилл  миролюбиво  вытянул  вперед  пустые
ладони, сказал:
     - Здравствуйте!
     Парень постарше спокойно протянул ему руку, сказал:
     - Здравствуйте! Меня зовут Дин.
     Кирилл  поперхнулся  заготовленной  фразой,  оцепенело  посмотрел  на
парня. С трудом выдавил:
     - Очень рад... познакомиться... Кирилл...
     - Кир?
     Он сглотнул и покорно кивнул. Можно и Киром, так его звала  сестра  и
иногда мама.
     Младший из братьев тоже протянул  руку,  и  Кирилл  машинально  пожал
теплую ладошку.
     - Тони.
     И имена у них были вполне земные. Кирилл отчаянно вспоминал  лоцию  -
вдруг он просто забыл про какую-нибудь планету?..  Нет...  Не  было  здесь
земных колоний,  на  сотни  парсеков  вокруг  не  было!  Он  хотел  что-то
спросить, но Тони опередил его:
     - А ваш парашют мы собрали и уложили в ранец. Мы когда увидели, что у
вас парашют такой, сразу решили снизиться!
     Дин осторожно коснулся его плеча. Тони взглянул на брата и  замолчал.
А Дин заговорил:
     - Он прав, мы снизились из-за парашюта. А потом еще смотрим -  у  вас
на груди эмблема.
     Кирилл быстро взглянул на свою яркую оранжевую рубашку. Да, на  груди
и спине чернела эмблема их регаты: тонкая летящая стрела с острым, похожим
на нос яхты, концом.
     - Я сразу сказал: "Дин, давай спустимся!" - опять вмешался мальчик.
     Дин  строго  посмотрел  на  него,  они  переглянулись  и  вдруг   оба
заулыбались. Дин сказал, кивая:
     - Да, это Тони первым увидел стрелу. Но мы бы и так вас  не  бросили.
Даже с обычным парашютом и...
     Он не договорил и серьезно спросил:
     - Но все-таки, кто вы?
     Кирилл  молчал.  Он  смотрел  на  то,  что  лежало  у   ног   парней.
Лакированное, изогнутое  дерево,  черные  металлические  пружины.  Толстые
граненые стрелы. Два арбалета,  не  старинных,  а,  скорее,  под  старину.
Смертельные игрушки.
     - Я - человек.
     Дин ответил почти без улыбки:
     - Мы это сразу поняли. Почти сразу. Но все-таки...  Вы  не  из  линии
круга?
     - Нет, - абсолютно честно признался Кирилл.
     Дин поднял левую руку, до сих пор сжатую в кулак, разжал.  На  ладони
лежал крошечный, меньше сантиметра, зеленый шарик.
     - Сказал правду, - восторженно закричал Тони. - Ура! Я же говорил!
     Его брат, наконец, тоже улыбнулся и выбросил шарик вниз.
     - Зачем? - Тони обиженно посмотрел на брата.
     - Он уже кончался. Найдем новый. Да ладно, не хмурься.
     Дин подошел к  Кириллу,  гондола  чуть  качнулась  от  его  движения,
спросил:
     - Ты, наверное, хочешь есть? Садись...
     - Хочу.
     Только сейчас он понял, как голоден.
     - Тони, посмотри, что у нас есть.
     Кирилл снова взглянул через край гондолы. Лес, земной лес...  А  там,
где грохнулась его шлюпка, должна быть порядочная воронка...
     Холодное мясо было невкусным, но он  съел  почти  все.  А  вот  хлеб,
похоже, пекли совсем недавно. Дин и Тони, сидя рядом с ним на дне гондолы,
о чем-то тихо шептались. Затем  Тони  подошел  к  борту  и  быстро,  умело
высыпал вниз два мешка с балластом. Чистый белый  песок  веселой  струйкой
бежал через борт, потом Тони вытряхивал мешки и аккуратно складывал  их  в
углу. Было в мешках килограммов пятнадцать-двадцать.
     Кириллу вдруг стало неуютно. Он спросил:
     - Ребята, мы что, спускаться не будем?
     Дин, похоже, не понял вопроса:
     - Постараемся. Балласта много.
     - А если не хватит - вещи побросаем, - подхватил Тони. -  Кир,  а  из
твоей сумки можно что-нибудь выбросить? Она тяжелая!
     У Кирилла что-то замерло в груди. Он осторожно спросил:
     - Мою сумку? А где она?
     Мальчишка нагнулся и достал из-под  сваленных  в  углу  одеял  мягкую
красную сумму с эмблемой регаты и буквами "НЗ". До Кирилла наконец  дошло,
что автоматы должны были выбросить вслед за ним неприкосновенный запас. Он
молча взял сумку, набрал свой код, раскрыл. О содержании "НЗ" Кирилл  знал
в самых общих чертах.
     Пистолет лежал сверху. Обычный планетарный  бластер,  со  ступенчатой
регулировкой мощности, с ребристым от теплоотводов стволом.
     Кирилл,  словно  не  веря  себе,  прикоснулся  к  металлу,  обманчиво
холодному, таящему в себе яростное неземное пламя.  Он  никогда  особо  не
увлекался  оружием,  ни  в  детстве,  ни  на  спецкурсе  университета.  Но
сейчас... Он достал бластер, приложил к поясу. Черт его знает, есть  ли  в
обычном полетном костюме фиксирующая площадка... Оказалось, есть.  Бластер
с негромким щелчком прилип к поясу.
     Дальше в сумке лежал абсолютно не  нужный  на  этой  планете  газовый
фильтр, фляга с водой, пакеты  с  концентрированной  пищей  (Кирилл  сразу
выложил их), фонарик, нож, запечатанный в  прозрачный  пластик  комб,  две
гранаты  с  парализующим  составом  и  маленький  цилиндрик   передатчика.
Интересно, кто составлял набор? Даже аптечки... Аптечка лежала  в  боковом
кармане. Кирилл спрятал передатчик в карман и спросил:
     - А можно будет это не выбрасывать? Пригодится!
     И почувствовал, как дрогнули в  голосе  уверенные,  хозяйские  нотки.
Словно он не просил, а...
     - Это хорошее оружие?  -  Дин  взглядом  указал  на  бластер.  Кирилл
смешался:
     - Да.
     - Тогда можно будет выбросить арбалеты.
     Он посмотрел на брата:
     - Тони, высыпь весь песок. До заката надо подняться выше.
     Кирилл   почувствовал,   как   наползает   стыд.   Пытаясь   казаться
непринужденным, он спросил:
     - А зачем повыше?
     - Пока есть солнце, надо набрать тепло.
     Кирилл взглянул вверх, на черное брюхо воздушного шара. И понял:
     - Гелиостат? Поднимается за счет солнечного тепла?
     - Конечно. Обычно его хватает на всю ночь, а сейчас... Не знаю.
     Он спокойно посмотрел на Кирилла, потом на бластер.
     - Здесь опасности нет. А когда будет, я тебе скажу.
     Кирилл  сорвал  с  пояса  бластер,  торопливо  сунул  его  в   сумку.
Посмотреть Дину в глаза было стыдно. Он присел, достал,  передатчик,  стал
копаться с ним, выдвигая антенны. Вскоре цилиндрик, ощетинившийся  тонкими
иглами, стал похож на ежа.
     Тони вдруг бухнулся рядом, беззаботно спросил:
     - Ой, а что это?
     Кирилл поймал его взгляд. Тони чуть заметно подмигнул.  И  улыбнулся:
"Ничего, Кир, бывает"... Придумывать ответ не пришлось - уже через  минуту
Тони помогал брату ослабить одни веревки и подтянуть другие. Кажется,  они
пытались изменить форму оболочки гелиостата, чтобы улучшить его нагрев.  С
минуту Кирилл смотрел на них. Потом вздохнул, надавил крошечную кнопку  на
цилиндрике передатчика. Внутри что-то  предостерегающе  зазвенело.  Кирилл
метнул  передатчик  за  борт,  перегнулся,  следя  за  его   стремительным
падением.
     Цилиндр превратился  в  точку.  И  вдруг  вспыхнул,  разбухая  пятном
ослепительного фиолетового света. Кирилл зажмурился, а когда снова раскрыл
глаза, то передатчика уже не  было.  Он  исчез,  превратился  в  аварийный
импульс, несущийся к Земле. Но  хватит  ли  ему  мощности,  чтобы  пробить
пространство, чтобы, обогнав световые и  гравитационные  волны,  коснуться
антенн Службы Спасения? "Сам виноват, - оборвал себя Кирилл. - Никто  тебя
не просил уходить с трассы. Теперь и выбираться надо самому..."  Но  легче
от этой правильной мысли не  стало.  Он  посмотрел  на  Дина  и  запоздало
подумал, чем будет объяснять этот неожиданный фейерверк. Но Дин не  сказал
ни слова, лишь посмотрел вниз.

Глава первая

     Осколок  скалы,  который одновременно  представлял собой залежь, плыл в
золотистом  солнечном  тумане. В одном  месте  туман  светился ярче,  в  той
стороне  на расстоянии  десятков миллионов миль находилось местное солнце. В
другом месте туман был темнее, кое-где, где он становился совсем тонким  и в
проплешинах  мелькали одна-две  искорки звезд.  Расстояние до них можно было
выразить  только в световых годах. Вся остальная часть  тумана - или мглы  -
была освещена до однообразности равномерна - и  справа,  и слева, и внизу, и
вверху. Некоторое разнообразие  в сцену вносила  только скала.  В длину  она
достигала самое  большее  семьдесят  футов,  а  в  наиболее  узкой  части  -
пятьдесят  футов.   Вещество,   ее   составляющее,  за   исключением   одной
единственной  вкрапленной   жилы   материнской  породы,  представляло  собой
кристаллическую коричневую субстанцию, некогда яростным ударом  отколотую от
какого-то большего целого.
     Скала  плавала в пустоте. Она не падала, потому что вращалась по орбите
вокруг планеты, которую скрывала золотистая дымка тумана. Ничто не объясняло
ее присутствие здесь, но люди добрались и до нее.
     Неровными буквами кто-то пометил эту скалу: "ГХ-37". Буквы и цифры едва
можно  было  различить  на  расстоянии.  А  несколько  позже  некто  украсил
поверхность  новой  надписью:  "ДК-39",  эта  надпись  частично  перекрывала
старую. И это было все, что можно сказать об одной стороне скалы.
     На  другой  ее  стороне  имелись более  очевидные  следы  человеческого
присутствия.  Имелся  прозрачный  купол,  надежно  прикрепленный к  скальной
поверхности. Диаметр его составлял пятнадцать футов. Сферическая поверхность
купола  достигала в  высоту футов восемь. Сбоку в  одном месте была встроена
трубчатая металлическая рама, к которой примыкал прозрачный воздушный  шлюз.
И внутри  купола находились предметы,  предназначенные только для  человека.
Здесь находился спальный мешок с капюшоном, кубообразный объект, который был
кондиционером воздуха. Имелся  штабель  резервуаров, во все  стороны торчали
вентили и шланги.  Резервуары  были  помечены  словом "КИСЛОРОД".  Некоторые
ящики, судя по надписям, содержали или когда-то содержали запасы провизии.
     Но  ничто  не  двигалось на  скале. Семьдесят футов на  пятьдесят и  на
сорок, скала обладала массой в  несколько тысяч тонн.  Она вращалась  вокруг
некоей неопределенной оси,  совершая  оборот примерно  за десять  минут. Все
было спокойно.
     Это была  безымянная скала. Она плыла в туманном вакууме, в космическом
облаке пыли, составлявшем громадный светящийся диск, повисший в межпланетном
пространстве. Это были кольца Тотмеса, о  которых  "Галактический Указатель"
мимоходом замечал, что это газообразный гигант, четвертая от светила планета
системы  звезды Нилетус, окруженная  кольцами  пыли  и  мелких  осколков  от
распавшихся лун.  То есть, в этом отношении она  напоминала Сатурн,  планету
Первой Системы.
     Скала с выведенными на  ее поверхности буквами и цифрами, все плавала и
плавала в световом тумане. Ничто не двигалось. Ничего не происходило. Совсем
ничего.  Даже то,  что лежало  в  спальном мешке,  тоже не  шевелилось. И не
дышало.


     Данн вел свой космоскаф сквозь  кольца  Тотмеса. Он  сердито  хмурился,
потому  что  направлялся он  на  Отдушину,  куда скоро  должен  был  прибыть
транспорт-сборщик,  а  для Данна необходимость этого  перелета  была  сейчас
очень  некстати.   Прибытие  сборщика  вызывало   каждый  раз  прилив  почти
истерического веселья,  но  Данну  было сейчас не  до  того.  Только  чистая
необходимость заставила его покинуть своего партнера, Кииза, который остался
на  одном из осколков, который они нашли и начали разрабатывать. Там имелась
двухфутовая  жила абиссальных кристаллов - прямо на поверхности  осколка,  и
было бы безумием  оставить такое сокровище без охраны. Конечно, они пометили
осколок. Но маркировка  особого значения не имела. Хотя они и  пометили  его
своей  меткой  - "ДК-39"  поверх  старой "ГХ-37",  но в  кольцах Тотмеса  не
существовало  понятия  законности,  и   это  была  еще   одна  причина   для
беспокойства. Киизу был оставлен очень ограниченный запас кислорода и  никто
больше не знал, где он находится.
     Но  кто-то  ведь должен  был  отправиться  на Отдушину  за  пополнением
припасов, а это было только возможно в моменты прибытия транспорта-сборщика.
Дорога на Отдушину с того осколка, на котором работали Данн и Кииз, занимала
два с половиной дня, и лететь нужно было сквозь  золотистый туман, в котором
не имелось  маяков. Из двух  партнеров Данн был более  опытным астрогатором.
Если бы  полетел Кииз, оставив  Данна на  скале, он мог бы  заблудиться и не
найти  дороги  назад,  прежде чем у Данна  кончился  бы кислород. Данн  имел
гораздо меньше шансов заблудиться. Кроме того, если бы они оба покинули свой
осколок, какой-нибудь  посторонний  старатель  мог  бы наткнуться  на  него,
пометить заново  своими инициалами и  номерами  - если, конечно,  он был  бы
готов отстаивать свою находку.
     Поэтому  Кииз  и остался в куполе, который Данн покинул два дня назад и
теперь спешил поспеть на Отдушину к  приходу сборщика. Им нужен  новый запас
кислорода. Им  нужна  провизия и запчасти для горного  оборудования. Все это
Данн должен был получить на  корабле-сборщике,  привозившем запасы с Хоруса,
следующей от солнца планеты этой  системы. При всем при том, Данн должен был
следить за  тем,  чтобы  не попасть в ловушку недоброжелательно  настроенных
личностей,  которые всегда рады  воспользоваться  отсутствием  правосудия  в
Кольцах. Полет от этого становился не только  срочным,  но и  трудоемким,  и
ничего  удивительного,  что он хмурился. Нужно было не только взять припасы,
но и вернуться обратно к осколку, не приведя "хвоста". Если это ему удастся,
то  они  с Киизом станут весьма состоятельными людьми к тому времени,  когда
снова придет корабль-сборщик. Но если ему не удастся...
     Но  другого выхода  не было. Он должен смочь. Если повезет,  все вообще
пройдет совершенно  гладко. Но имелись  и  другие  возможности,  но они  ему
совсем не нравились.
     Окруженный со всех сторон непроницаемой пеленой пылевого тумана, Данн с
трудом мог  представлять,  что существует  в действительности  вся остальная
Вселенная. Космоскаф плыл в золотом светящемся  тумане. Казалось туману  нет
конца,  но Данн знал, что он приближается к  Отдушине. Отдушина была большим
осколком  - летающей горой,  крупной частицей  неисчислимых фрагментов Колец
Тотмеса - и на ней находился местный грузовой космопорт.
     Каких-то   несколько  миллионов   или  десятков  миллионов,  или  сотен
миллионов лет тому назад  несколько  сателлитов Тотмеса  неосторожно вошли в
предел Роше  -  для  этой  системы  спутников.  Они  были  искрошены  в пыль
гигантскими приливными силами, которым ничто, в буквальном смысле, не  могло
противостоять. Они развалились.  В ходе  процесса осколки были перемолоты  в
мельчайшую пыль,  а частью - в гравий, позже отдельные частицы снова слились
вместе, образовав более крупные тела - скалы и горы.
     Пыль  и  прочие  обломки,  оставшиеся  от  этой  древней  катастрофы  и
составляли теперь Кольца Тотмеса. Каждая частица  тумана  имела свою орбиту,
также, как и  более крупные тела  свою.  Каждая  пылинка или летающая  гора,
такая,  как Отдушина, мчались  сквозь золотую  пустоту  по своим собственным
неизменным дорожкам.  Кольца Тотмеса  напоминали  кольца  планеты  Сатурн из
Первой  Системы. И само собой,  люди  нашли  причину,  чтобы рисковать здесь
своими жизнями.
     В  случае  с  Тотмесом  причина  была  проста.  Разнообразные  объекты,
плавающие  в  кольцах,  имели   разный  химический  состав.  Некоторые  были
осколками верхних  пород некогда существовавших лун. Некоторые  представляли
собой куски железо-никелевой  руды из коры разрушенных спутников.  И местами
можно было натолкнуться на осколки, состоящие из абиссальных наиглубиннейших
пород в контакте с  такими металлическими жилами.  В  некоторых  абиссальных
субстанциях содержались особые кристаллы. Эти  кристаллы существовали только
там, где имелись планеты или луны. И добраться до них можно было только там,
где  планеты  или  луны  некогда пережили катастрофу  и были раскрошены. Они
напоминали  по  виду  обыкновенный  леденец,   но  по  сути  являлись  самым
дорогостоящим  минералом в  Галактике.  Только  благодаря им  были  возможны
межзвездные путешествия.
     Могучие  песни  кораблей, что достигали  самой  окраины  галактического
острова,  были обязаны своим  существованием  особым  свойствам  абиссальных
кристаллов. Они были  необходимы для  функционирования  тяговых генераторов.
Без них не  существовала бы межзвездная коммерция, исчезли бы многочисленные
колонии.  Сама  Земля  превратилась бы в переполненную  свалку, где люди  не
могли бы и шагу ступить, потому что их было бы очень много и всем не хватало
бы места.
     И  вот  на  одном  из  солидных  размеров  осколке Колец  Данн  и  Кииз
обнаружили выход серой материнской породы, в которой очень часто встречались
абиссальные кристаллы. Им уже удалось кое-что  добыть. И теперь Кииз остался
в куполе,  чтобы  охранять  найденное сокровище  и заодно добыть еще  больше
кристаллов,  пока Данн  вернется. Он  оставался один,  и  это совершенно  не
нравилось Данну.
     Он бросил быстрый  взгляд на  экран радара. Примерно  в  миле справа по
курсу  двигался  осколок  размером  на  экране  в  речную  гальку. Не  более
полудюйма в диаметре - можно не обращать внимания. В трех милях слева плавал
объект размером с кулак. Его тоже можно было игнорировать.
     Потом вдруг защелкал детектор.  Впереди таился  объект гораздо  больших
размеров.   Приборы  уже   проанализировали  полученные  данные   и   теперь
предоставили  право решения Данну. Какой-то объект,  еще скрытый  в  тумане,
двигался  не  в  общем направлении осколков в Кольцах Тотмеса.  Это была  не
скала, нет. По  размерам это мог бы быть и корабль.  И он тоже мог прощупать
Данна радарным импульсом. В щелканье детектора Данну слышалось негодование.
     Он что-то  проворчал себе  под нос.  Данн проворно забрался в скафандр.
При этом, пока он облачался в противопустотную  броню,  он не спускал глаз с
приборов.
     Высвободив  из  креплений короткорылую старательскую базуку, стрелявшую
специальными капсулами-снарядами  и  применявшуюся для  взрывного  бурения и
взятия проб породы,  он  вставил  заряды  в соответствующие места  на  поясе
скафандра.
     Еще  раз  быстро  оглядев  циферблаты  приборов,   Данн  направился   к
воздушному шлюзу. Он присоединил к соответствующему зажиму страховочный фал.
Потом  закрыл внутренний  люк и  открыл внешний. Это была  обычная процедура
взятия  пробы сосколка кольца, но одновременно человек, вооруженный базукой,
и  стоящий в проеме  люка своего космоскафа мог  представлять собою  грозную
боевую единицу.
     Он  вглядывался  в сплошную мглу  пылевого  тумана, освещенного  только
далеким  солнцем. Но  вот вырисовался  смутный силуэт, некая твердая  масса,
несующаяся  в пустоте. Размерами  эта  неправильных очертаний  масса  вполне
соответствовала космоскафу. Маленький кораблик - "мул"  вполне мог бы за ней
укрыться. Если правильно его спрятать.
     До обломка оставалось две мили. Данн  нажал на спуск базуки. Сделав три
первых выстрела, он промахнулся. Крохотные снаряды унеслись в  ничто. Здесь,
где  практически   отсутствовала   гравитация,   они  будут   двигаться   по
математически прямым линиям.  Когда до скалы  оставалась  всего миля, снаряд
базуки попал в цель. В камне образовались трещины. Скала начала  распадаться
на мелкие осколки. В цель ударил второй снаряд, потом третий.
     Скала словно превратилась  в  ничто,  и теперь  было видно,  что за  ее
массой притаился  космоскаф.  Этот корабль  "залег" в  засаду. Очевидно  он,
вернее его владелец, засек  эхо работы двигателей корабля Данна  прежде, чем
детекторы  корабля  последнего  засекли  его.  Он  успел  вовремя  заглушить
двигатели  и устроить засаду. Но теперь он превратился в  массу-центр  сотни
осколков взрыва, разлетающихся во всех  направлениях. И Данн, недвусмысленно
дававший понять, что он может постоять за себя, не спускал его с прицела.
     Незнакомый  космоскаф  ретировался, спасаясь  бегством. Данн послал ему
последний заряд  из базуки  и закрыл  дверку воздушного  шлюза. Открыв затем
внутренний   люк,   он   направился   к  пульту  управления.  О  только  что
закончившемся инциденте он больше не думал. Не стоило слишком расстраиваться
по этому  поводу. Ведь это были кольца, и именно в то время, когда удачливые
старатели-пустотники везут добытые  кристаллы  к кораблю-сборщику. И в  этот
период  менее удачливые коллеги готовы  пойти на самые отчаянные  меры. Данн
вычеркнул все произошедшее  из головы. Но он продолжал очень тревожиться  за
судьбу Кииза.
     Он  изменил курс  космоскафа.  Он  должен  вернуться  назад,  но  таким
образом, чтобы ни один  старатель в  Кольцах не  смог его выследить. Хотя бы
тот же космоскаф, который он только что  вспугнул из засады. Нельзя сказать,
что  многие  из  самых  неприятных  типов  в  Кольцах  отличались   чересчур
воинственным нравом, нет.  Но  и  все же  космоскаф, который направляется  к
Отдушине  в  период   прихода  корабля-сборщика  зачастую  везет  достаточно
кристаллов, чтобы спровоцировать убийство или несколько.
     Итак, Данн приближался  к Отдушине. Периодически  онменял  курс  своего
корабля - каждый раз при этом он  тщательно проверял, не ловят ли  детекторы
эхо работы двигателей другого  космоскафа. И ни одни из космоскафов, которые
он  успел повстречать  на этом отрезке пути не  сделал  попытки пересечь его
курс ~ мудрое поведение, которое Данн целиком поддерживал.
     Вскоре его коммуникатор поймал одновременно несколько жужжащих сигналов
- это было эхо работы  двигателей многих  космоскафов. Это значило, что Данн
приближается к цели  назначения.  Немного времени  спустя он  услышал голос,
едва еще различимый. Голос весело приветствовал кого-то:
     - Добро пожаловать! Кто это там?
     Это  означало,  что  какой-то старатель уже успел совершить посадку  на
Отдушине,   и  теперь   приветствовал   другой   корабль,  приближавшийся  к
посадочному  полю. И Данн уже  заранее мог сказать, что сейчас  произойдет и
что будет происходить потом.
     Один космоскаф  уже приземлился. Он очень, очень осторожно  подошел  на
дистанцию прямой видимости к Отдушине,  с открытым люком воздушного шлюза, в
котором  стояла  фигура в  скафандре и  с  базукой наготове.  Можно  было бы
подумать, что вид  Отдушины привел  экипаж корабля в замешательство, но  это
было не  так. Все прекрасно знали, как выглядит Отдушина - никелево-железный
астероид, летающая гора, некогда составляющая часть ядра разрушившейся луны.
В длину она достигала более мили, и формой была под стать ночному кошмару. В
грубом приближении, один ее конец  напоминал  конус, второй - полусферу. Вся
ее поверхность  была изрыта  трещинами, кратерами, пересечена  изломами,  за
исключением одного места.
     Имелось   здесь   одно   место,   почти   идеально   гладкая   равнина,
образовавшаяся,  очевидно, в  результате  касательного  столкновения  многих
миллионов лет тому назад.  Все  это плоское  поле, без какого-либо знака или
маяка,  могущего  дать знать, что  нога человека когда-либо  ступала на  его
поверхность и являлось  космопортом на  Отдушине.  И всякий первый космоскаф
приближался к  предполагаемому  месту посадки с  максимальной осторожностью.
Потом  он опускался  на металлическую поверхность астероида -причем в  таком
месте,  где  никто  не  сможет  подойти  к  нему  незамеченным, с  какого-бы
направления он не приближался.
     Совершив  посадку, его  экипаж  будет  ждать.  Ждать  появления  других
кораблей.  Когда  следующий космоскаф  превратится в видимую  глазом  темную
частицу в золотом светящемся тумане, корабль, приземлившийся первым окликнет
его: "Добро пожаловать! Кто это там?"
     Данн слышал и вопрос и ответ. Второй  корабль назвал себя. Он опустился
в  другом месте  поля, не слишком близко  от первого.  Потом между экипажами
кораблей  началась  беседа.  Поначалу   она   имела  характер  сдержанный  и
пропитанный недоверием. Но люди в каждом из кораблей в течение многих недель
не слышали  другого  человеческого  голоса, кроме  своего и компаньона.  Все
жаждали общения с новым человеком.
     Еще  один   корабль.  И  еще  два.  И  множество  остальных!  Вакуум  в
окрестностях  Отдушины  наполнился  коротковолновыми переговорами. Откуда ни
возьмись зазвучал смех,  посыпались шутки и анекдоты. Некоторые шутки  имели
бороду такую длинную, что она уходила куда-то  во времена докосмической эры.
Очень немногие  из  них были  действительно  новыми,  но  люди с готовностью
разражались  преувеличенно  веселым  смехом,  выдававшем  радость  по поводу
перемены в рутине старательской жизни, наступившей на недолгий срок прибытия
корабля-сборщика.  Сыпались  вопросы.  Неужели  тот-то и  этот-то до сих пор
делают то-то и то-то? А неужели этот, как там его? - он до сих  пор мучается
кошмарами и размахивает руками и ногами во сне? А  помнишь,  когда...? А кто
видел то-то и то-то? А где подевался такой-то? В последний  раз его не видно
было. Он еще в Кольцах?
     Но  вопросы  такого  рода  были  не из  числа  приветствуемых.  Они  не
согласовывались  с  настроением   старателей  во  время  очередного  прихода
корабля-сборщика.  Люди  с  нетерпением  ждали  момента,  когда  они  смогут
выбраться  из круглых маленьких кораблей,  которые словно  тюремные  камеры,
заключали  их в себе в течение многих месяцев. Они не хотели  и слышать, что
кто-то  вдруг исчез.  Единственное  логическое предположение, которое  можно
было сделать в таком случае, что эти люди мертвы.
     Имелось  также   негласное   соглашение,   не   интересоваться  открыто
относительно  удачи  других старателей. Всякий хвастун  просто склонит менее
удачливых коллег  последовать за ним, когда придет время покидать  Отдушину.
Им  очень даже  интересно  будет узнать,  где это  он  раздобыл  целую  кучу
кристаллов,  за которыми  люди рыскают по всей  Галактике. Но  среди прочих,
имелись    два   традиционных   вопроса,    которыми    встречали    каждого
новоприбывавшего. Первый -  видел  ли  он  гуков?  Это  считалось  почему-то
страшно смешным.  "Ну что, видел кто-нибудь  гуков, а?" Взрыв смеха.  Второй
вопрос   -  не  нашел  ли  кто-нибудь  Большую  Леденцовую  Гору?   Все  это
представлялось  до  чрезвычайности привлекательным  для  людей,  которым  не
терпелось покинуть наконец коробки космоскафов. Хотя бы на несколько минут.
     Данн знал, что все это сейчас происходит внизу,  хотя  до  отдушины сам
еще не добрался.
     Потом   его    детекторы   поймали   басовитое    гудение    двигателей
корабля-сборщика.   Звук  этого   эха  отличался  от   жужжания  космоскафов
старателей. Корабль-сборщик нес  с собой кислород, запасы  продовольствия  и
запасные  части для оборудования, но самое  главное он  означал  перемену  в
тяжелом  труде  старателей, передышку,  возможность ненадолго  забыть  жизнь
такую, как приходилось им вести здесь в Кольцах Тотмеса. Корабль приходил  с
Хоруса, соседней планеты этой системы.
     Эхо   его  двигателей,  низкое  басовое  гудение,  быстро  усиливалось.
Разговоры  старателей  в  корабликах, приземлившихся  на  поле  космопор-та,
внезапно  прекратились.  Данн  почувствовал  отчаянное  нетерпение,  которое
испытывали все  в этот  момент. Ему  самому захотелось  дать полную  тягу на
генераторы  двигателей,  последним   бешенным  броском  достигнуть  Отдушины
прежде, чем приземлится сборщик. Но он овладел собой.  Он слышал, как  умолк
гул  двигателей  сборщика,  потом  снова  зазвучал -  космический  транспорт
маневрировал,  уравнивая скорость и  реактивный момент с вращающейся массой,
осторожно  приближаясь к  Отдушине сквозь светящуюся мглу. Данн тем временем
продолжал приближаться к космопорту  и наконец  на радарном экране появилось
нечеткое  изображение  какого-то  крупного  объекта прямо  по  курсу.  Точно
сказать, что это было, пока не было возможно, но Данн знал все и  без этого.
Впереди   находилась   отдушина.   Гудение  корабля-сборщика  прерывалось  и
возобновлялось с секундными интервалами.
     Потом  вдруг  на долю секунды  гудение усилилось  - это  были  включены
основные  двигатели,   и  наступила  тишина.  Из   коммуникатора   донеслось
оживленное бормотание людей в космоскафах. Корабль-сборщик совершил посадку.
     Поднялась  целая буря  веселых вопросов, обрушившихся на сборщик. Какая
погода на  Хорусе?  Победили  ли "Пантеры"  в финале на всепланет-ный кубок?
Привезли  ли  они  холодного пива? Люди выкрикивали заказы  на разнообразные
деликатесы, привилегии цивилизованных миров, которые они желали бы закупить:
можно  было легко представить, что эти  люди в  деталях предвкушали, как они
этот заказ  будут делать, а потом получать вожделенные лакомства. Можно было
вполне  справедливо  сказать,  что они ждали прибытия  этих яств с неменьшим
нетерпением, чем доставки нового запаса кислорода.
     Наконец,  и  Данн  начал  готовиться к посадке на Отдушину. Несколькими
поворотами рукояток тяги реверсного двигателя он уравнял скорость корабля со
скоростью астероида. Теперь  он парил  над полем  космопорта,  где  неровным
кольцом  цепь  космоскафов   окружала  корабль-сборщик.  Его  заметили.  Его
приветствовали не  слишком  пристойными  шутками, на которые горазды были по
детски развеселившиеся космические  старатели Колец. Кто  к нам пожаловал! А
почему так  поздно? Как насчет встречи с гуками? А ведь он  опоздал. Всю еду
на сборщике уже распределили. А что  нового  доносится с  Большой Леденцовой
Горы? Упоминания об этой  сказочной местной Голконде были, конечно, шутками,
но  не  совсем. Потому что  где-то в тумане колец  действительно  находилось
нечто,  окрещенное Большой Леденцовой Горой, потому что  оно отвечало  мечте
каждого старателя  о богатстве и могуществе. Данн  знал  обо  всем этом деле
немного больше  остальных  старателей,  потому  что  его  партнер  Кииз  был
племянником того  самого  Джо Гриффита, который нашел  Гору и принес  оттуда
невероятный груз кристаллов, и вернулся обратно, чтобы  принести еще больше,
и с тех пор  его не видели. Кииз, естественно, держал факт родства в секрете
от всех остальных старателей,  чтобы  не вызвать ненужных подозрений. Каждый
иддумал  бы,  что  у  него  имеются какие-то полезные  сведения относительно
месторасположения Горы и он именно по этой причине явился в Кольца.
     Большая Леденцовая Гора  была частью местного  фольклора.  Многие  люди
верили  в нее  совершенно серьезно  и ловили  упоминание  о каждой  легенде,
всякий раз  вызывавшей у  них  обильное  слюноотделение в  железе  мечтаний.
Многие  верили,  но  внешне  этого не  показывали. Но не было  таких, что не
верили  вообще, потому что в  основании  легенды лежал  подлинный факт. И не
было  такого рудокопа в Кольцах, что не мечтал  о том, как он и никто другой
найдет неисчислимые сокровища на неизвестном  фрагменте Колец, и  произойдет
это совсем скоро - возможно, уже до следующего прихода корабля-сборщика.
     Данн сдержанно назвал  свое  имя и опустил свой  космоскаф за пределами
кольца  кораблей, окружавших сборщик.  Это было  не самое лучшее  место  для
посадки.  Конечно, он мог видеть  отсюда все, что  происходило на территории
космопорта,  но поблизости  начинались образования, называемые  "деревьями".
Это были просто металлические скалы, а не деревья. Но благодаря им человек в
скафандре  мог  бы подобраться  к кораблю  Данна незамеченным.  Но  это было
единственное удовлетворительное место из еще оставшихся свободными.
     Голоса невидимых старателей  упражнялись в остроумии. Эй, Данн! Сколько
килограммов  кристаллов ты  притащил? Это  была  гениальная  шутка.  Хорошей
добычей  считался  даже  грамм кристаллов,  а десять граммов -  великолепный
улов. Добыча целого килограмма даст пищу благоговейным  слухам на  целый год
вперед, если кто-то действительно принесет такое количество кристаллов. И во
всяком  случае, ни один  старатель  не станет отвечать  на  такой вопрос,  -
всерьез   -  даже  на   Отдушине   и   даже  в   непосредственной   близости
корабля-сборщика. Кто-то спросил, как новому  партнеру Данна  понравилось  в
Кольцах. Кто управляет  кораблем? Вопрос  был не случайным -  зачастую между
двумя  напарниками  разгоралась  целая  психологическая война,  что  было не
удивительно, учитывая, что  люди проводили месяцы в замкнутом пространстве в
обществе  только друг друга. Многие начинали ненавидеть друг  друга.  Иногда
один из напарников прилетал на Отдушину и требовал  расторжения партнерского
контракта  -  что  и  производилось  на  корабле-сборщике. Иногда  две  пары
старателей  обменивались партнерами  -  и  зачастую  ситуация  от  этого  не
улучшалась, как выходило наружу позднее.
     Все  знали,  что  партнером  у  Данна  был  Кииз. Кииз  в  Кольцах  был
относительным  новичком.  Поэтому  и  задавали  вопросы  с  подковыркой.  Не
случилось ли драки? Как Кииз приспособился к  жизни в Кольцах? Эй, Кииз! Как
идут дела? Этот Данн -  нелегкий тип, правда? Говорят, он трясется от страха
всякий раз, когда выходит из  корабля в скафандре. Ты его заставляй работать
снаружи почаще!
     Слушать такие разговоры было бы просто нелепо. Все равно, что обижаться
на шалости детей. Но  в основе их лежало нетерпение людей поговорить с новым
человеком, услышать новый голос. Кииз не отвечал. Он при всем желании не мог
этого сделать,  поскольку остался  на  скале, которую  они с  Данном  нашли.
Голоса старателей взывали к Киизу, обещая познакомить  его  со всеми хитрыми
штучками и розыгрышами, на которые горазд такой опытный  космический рудокоп
как Данн. Но Кииза не было на борту космоскафа и он не мог им ответить.
     Данн в мрачных предчувствиях опустил корабль на металл посадочного поля
и  задействовал  магнитные  якоря.  Голоса  опять начали требовать  Кииза  к
микрофону.
     - Его нет, - коротко ответил Данн.
     - А что случилось? - поинтересовались голоса.
     - Его нет! - еще раз ответил Данн.
     И с опозданием на секунду осознал, что совершил грубейшую ошибку. Лучше
было  бы ему сказать,  что Кииз  погиб при несчастном случае, разбив лицевую
пластину  шлема, когда выходил из корабля наружу. Это не  вызвало бы никаких
подозрений. Ему могли бы  и не поверить,  но все прошло бы  без последствий.
Или если бы даже он сказал, что собственноручно убил Кииза, это никого бы не
касалось. Это было  бы личное  дело  Данна. Но он ни в коем случае не должен
был говорить, что Кииза нет  и не давать более подробных объяснений.  Теперь
начнутся догадки. Эти догадки  могут  быть опасно близкими  к истине. Каждый
сразу заподозрит, что Данн  и Кииз  нашли богатую жилу и  поэтому  не  могли
оставить ее без охраны  на время, пока нужно было слетать к кораблю-сборщику
за запасом кислорода.
     Наступила  внезапная  тишина.  Почти  полминуты  в  пространстве вокруг
Отдушины  было необычайно  тихо.  Потом  кто-то  напряженным голосом  что-то
сказал   о   том,  что  корабль-сборщик  напрасно   теряет   время.  К  нему
присоединились  другие голоса. О  Киизе все  вдруг странным  образом  словно
позабыли. Теперь  настала  пора делать  предположения. Данн  понял, какой он
совершил   промах.  Половина,   самое   меньшее,   космических   старателей,
собравшихся на  Отдушине, займется теперь обсуждением проблемы - попробовать
проследить  обратный путь  Данна к  Киизу или не стоит.  Все они сойдутся на
одном   -  Данн  и  Кииз  нашли  сокровища.   Некоторые  даже  назовут   его
неисчислимым. Еще некоторые решат, что все дело в Большой Леденцовой Горе.
     Потом  раздался  гудящий  голос,  перекрывший  все остальные  голоса  в
коммуникаторе Данна. Это заработал сверхмощный передатчик корабля-сборщика.
     - Ну ладно! -  с  ворчанием заявил  голос.  - Я больше  не слышу других
космоскафов. Наверное, все ваши  прибыли  уже. Займемся  делом. Кто совершил
посадку первым?
     Весело ответил какой-то голос. Он  назвал свое  имя. Потом другой голос
назвал имя, все очень  коротко и  по деловому. Это был второй приземлившийся
космоскаф. Послышались другие голоса.  Один голос Оказал: "Смайдерс". Голоса
продолжали называть  свои имена в  порядке  очередности.  Неприятный, словно
елейный  голос сказала:  "Хейн".  Когда  все ранее прибывшие корабли назвали
себя, настала очередь Данна и он сказал коротко: "Данн".
     Последовала пауза.  Это проверяли список имен. Почту уже, без сомнений,
успели  рассортировать, ведь люди, у которых имелись жены или  родственники,
которые могли посылать им письма, поглощали почту с жадностью заключенных  в
тюрьме. Сама процедура сверки списков не  заключала  ничего сложного.  Нужно
было просто сравнить список  имен,  данный  старателями со списком,  который
сохранялся  на  сборщике  со  времени прошлого  визита.  Списки не полностью
совпадали. Некоторые космоскафы не прибыли на этот раз.
     По этому поводу не  было сделано никаких комментариев. Кто мог  сказать
или даже знать наверняка, что с этими старателями случилось? Когда космоскаф
скрывался  в тумане и  выходил из зоны прямой  видимости, то он в буквальном
смысле  исчезал. И если  что-то с ним  случалось, никто  не имел обязанности
начать расследование  или отправиться  на поиски.  Пропавшие  старатели сами
купили  себе  космоскаф,  сами  прибыли  в Кольца,  полностью  сознавая, что
процент  смертности  среди рудокопов составляет  здесь тридцать процентов  в
год. Планетарное правительство на  Хорусе  посылало  сюда  корабли-сборщики,
чтобы обеспечить старателей необходимым и  забрать  добытые ими  сверхценные
абиссальные кристаллы.  Но в  задачу  сборщиков не входило предотвращать или
наказывать преступление. Для этого просто не было возможности. Это было даже
непрактично. Поэтому Данн  горько сожалел теперь,  что  не сказал, что  убил
Кииза   вместо  того,   чтобы  дать  пищу  домыслам.   В  Кольцах  ни   один
правительственный чиновник не  высовывал носа дальше брони корабля-сборщика.
Зато нездоровому любопытству пределов не было.
     - Хорошо! - сказал гудящий голос с корабля-сборщика. - Тогда приступим!
- И он прочитал первое имя - первое имя в списке. - Мы тебя ждем!
     Пауза.  Потом фигура в  скафандре выбралась  из космоскафа. Человек нес
пакет.  Он  направился к  громаде  сборщика, крепко  ступая по  относительно
ровной поверхности  металлического  поля.  Магнитные  присоски  на  подошвах
позволяли ему  шагать так уверенно. Из люка сборщика спустился трап. Человек
взобрался по его ступенькам и на несколько минут скрылся внутри космического
транспорта.  Потом  вышел  обратно  наружу  и не спеша направился  к  своему
космоскафу.
     Голос  со сборщика прогудел  второе  имя.  Другой человек покинул  свой
кораблик  и исчез  внутри сборщика.  Он тоже нес пакет. Обратно он  вышел  с
пустыми  руками  и вернулся на  космоскаф. Экипаж за экипажем, по мере того,
как  чиновник со сборщика  называл имена, уходили на сборщик и  возвращались
уже  с  пустыми  руками,  оставив  свои   пакеты   на  борту  гостеприимного
транспорта.
     Человек,  который  назвал  себя Хейн, направился  к  сборщику, неуклюже
переступая  ногами,  казалось,  у  него  что-то  не  в порядке с  магнитными
подошвами, они как-будто  были намазаны клеем. Потом пошел  другой  человек,
который называл себя Смайдерсом. Потом Данн ответил на  вызов со  сборщика и
сам  направился  туда -  он был  последним, потому  что  последним  прибыл в
космопорт. Он передал пакет с кристаллами чиновнику-приемщику. Эти кристаллы
были мировой осью всех событий в Кольцах. Данн подал официальное заявление о
том, что он и его партнер Кииз нашли скальный фрагмент, маркированный так-то
и  так-то, но судя  по всему, покинутый прошлыми  хозяевами. Они  нанесли на
камень собственные инициалы и начали разработку.
     - Ясно! - сказал  клерк и занес данные в журнал. - Я помню тех ребят. -
Он имел ввиду бывших владельцев скалы. - Вроде все у них хорошо шло, а потом
они просто не вернулись назад и все.
     - Есть почта? - спросил Данн.
     Сам он писем  не  ждал, но  для Кииза  должно было бы быть. На Хорусе у
него была сестра, о которой он очень заботился. Если бы с кораблем-сборщиком
не пришло очередное письмо, Кииз начал бы волноваться. Поэтому Данн попросил
проверить почту второй раз. Но письма для Кииза не было.
     Данн  подал  свой  заказ  на  кислород  и  другие  материалы. Все будет
подготовлено очень быстро. Он отправился на свой кораблик.
     Последовала небольшая пауза, без  особой на  то  надобности, и  наконец
голос с корабля-сборщика спросил:
     - Кто еще? Все?
     Это делалось на тот случай, если вдруг какой-нибудь  космоскаф запоздал
и   только   еще   приближается  к   Отдушине.   Они  могли   поймать  вызов
корабля-сборщика   на  довольно  приличном   расстоянии.   Но  за   вопросом
последовала  тишина.  Опоздавших  космоскафов  не  было.  Тогда  человек  на
сборщике сказал сухо:
     - Ладно, парни. Добро пожаловать на борт. Готовьте денежки!
     За  этим  мгновенно  последовал  взрыв  активности  по  все  территории
космопорта. Люди  выскакивали из своих  космоскафов и спешили к  сборщику  с
Хоруса. Тишине  пришел конец. Они переговаривались через  шлемофоны не менее
веселым образом, чем перед посадкой транспорта. Они соскучились по разговору
с новым человеком.  Они жаждали перемены  обстановки, им до смерти наскучили
собственные  герметические  купола и  каюты космоскафов.  В каждом кораблике
прибыло по два человека, не считая Данна и Смайдерса.
     Старатели гурьбой  поднимались по трапу  транспорта.  Они  были  словно
маленькие  дети,   покидавшие   школу   после  конца   уроков.  Они   весело
переговаривались.  Веселее всего  были  те, кто  получил  письма.  Старатели
заполнили  большой грузовой шлюз,  в котором  было достаточно просторно  для
всех и воздух был выкачан оттуда заранее.
     Это   было  необычно   -   в  космоскафах   имелись  только   крохотные
индивидуальные  шлюзы,  где  с трудом могли бы разместиться  два компаньона.
Теперь же  они сгрудились посреди громадного зала грузового шлюза и наружный
люк  начал задвигаться.  Потом через  клапаны  пошел  воздух, холод  вакуума
конденсировал  содержащуюся в нем  влагу и  шлюз наполнился белесым туманом.
Потом распахнулся внутренний  люк  и  они  оказались  внутри транспорта. Это
событие было встречено восторженными возгласами.
     Процедура была стандартной. Все они давно к ней привыкли, проходя ее не
один раз в прошлом. Но в обычной своей жизни - жизни рудокопа  Колец Тотмеса
- они не имели возможности  получить нечто подобное, и  поэтому наслаждались
каждой секундой долгожданного праздника.
     На  столах их уже ждала  их еда.  Там были белые скатерти и  серебряные
приборы.  Сияли бокалы. Генераторы  искусственной  гравитации создавали поле
притяжения  немного более слабое, чем то,  к которому они привыкли  в  своих
космоскафах.   Сняв   неуклюжие  вакуумскафандры,   каждый  чувствовал  себя
необыкновенно  легко.   Все  было   рассчитано  на   создание  эйфорического
настроения. Только теперь, когда пришел в Кольца  корабль-сборщик, старатели
могли  вдруг  ощутить  себя в мире  материализовавшейся  мечты. Если  бы  не
корабли-сборщики,  они могли бы и позабыть,  ради чего  они рискуют жизнями,
они могли просто деградировать или  сойти с ума. Но теперь  они  снова могли
почувствовать себя детьми на рождественской елке.
     Данн тоже ощущал на себе эту тягу к экстравагантному поведению, подобно
всем  встречавшим транспорт, но его партнер оставался  в пластиковом куполе,
за многие сотни миль  пылевого пространства, ожидая пока он, Данн, вернется.
Не забывай об этом,  напомнил он себе. Их скалу уже  однажды обнаружила пара
рудокопов,  и  пометила  своим  маркером  -  "ГК-37",  это  произошло,   как
свидетельствовали цифры, обозначавшие дату, два года  назад. И с тех пор эта
пара словно растворилась в пустыне Колец. Потом скалу нашли они, Кииз и Данн
и пометили ее "ДК-39". Теперь  в задачу Данна входило благополучно вернуться
назад  с  запасами кислорода  и провизии, пока Кииз  охраняет  их находку от
непрошеных  искателей  богатств.  Если  Данн не  вернется  или  вернется  не
вовремя,  Кииз  умрет. У него кончится кислород.  Данн  не должен  был ни на
секунду терять это обстоятельство из виду. Что он и делал.
     Экипажи космоскафов набросились на приготовленные угощения.
     Они наполняли бокалы  и осушали  их единым  залпом. Они  поглощали еду.
Находясь в полевых условиях, они  почти  забывали о  свежей пище -  фруктах,
овощах, мясе.  Запасы подобной пищи занимали бы слишком много места на и без
того тесных космоскафах, к  тому же  их  перевозка  с  Хоруса обходилась  бы
неимоверно дорого.  Поэтому корабль-сборщик давал старателям настоящий, хотя
и  единственный  банкет.  Это  помогало людям  выдерживать  жизнь и работу в
Кольцах,  и потому  было выгодно для  правительства  Хоруса.  Солидная часть
бюджета этой планеты добывалась людьми, живущими в космоскафах и работающими
в  Кольцах.  Ибо  кристаллы,  когчрые  здесь добывались, позволяли  грузовым
транспортам соединять созвездия  в единый коммерческий организм, именно  они
давали  возможность пассажирским.  лайнерам  наполнять  вакуум  межзвездного
пространства пением электромагнитного эха своих двигателей, уносясь  к самой
границе Галактики.
     Данн ел и пил. Но он не  чувствовал обычного  удовольствия. Он совершил
грубейшую ошибку, не придумав предлога, объяснявшего  отсутствие Кииза. Ведь
мог же он  сказать, что Кииз погиб,  этого было  бы достаточно!  А теперь он
посеял подозрение, и избавиться от любопытных глаз будет очень не просто.
     На  корабль-сборщик он  доставил всего две пригоршни кристаллов. Под их
цену   он   заказал  новый   запас  кислорода,  воды  и  провизии,  а  также
принадлежностей, необходимых для горных  работ. Все это было доставлено сюда
с Хоруса. Теперь он ждал возможности начать  обратный путь. Но все остальные
кольцевые обитатели  чувствовали  себя  в самой лучшей  тарелке.  Можно было
подумать, глядя  на них,  что  само просторное помещение сборщика сделало их
пьяными, не говоря уже о запахе гидропонной оранжереи, витавшем в воздухе, о
возможности перечитывать письма и вдосталь болтать с новыми людьми.
     Говорили  все, действительно, больше обычного,  все сразу и  на пределе
голосовых  возможностей.  Все  преувеличенно  горячо  жестикулировали.   Все
считали нужным пошутить хотя  бы один раз - в основном, касательно гуков, но
это никого не  беспокоило. Они обсуждали  вопрос  поиска Большой  Леденцовой
Горы. И они то и дело позволяли  своим  глазам удостовериться, что  Данн под
шумок не  выскользнул из-за стола.  Они  пели  песни  - несколько сразу. Они
набивали желудки. Все они словно слегка  сошли с ума.  Но ни один из них  не
был  настолько  глуп,  чтобы  даже  среди  веселья  похвастать   количеством
кристаллов,  привезенном на сборщик. Ни одни из них не дал сорваться с языка
даже легчайшему  намеку,  который  позволил бы  определить, где  они  сейчас
работают.
     Один  Данн сидел  молча.  Он совершил  ошибку и теперь сознавал, что за
каждым  его движением следят десятки глаз. Сложность его проблем многократно
увеличилась всего лишь из-за простой небрежности в разговоре.
     Некоторое время спустя к Данну подошел корабельный офицер. Он, стараясь
не привлекать особого внимания, подал  Данну знак и отошел в  сторону. Данн,
выждав минуту или две, последовал за ним.
     Офицер сборщика ждал его за  первым  же люком.  Он  пристально осмотрел
Данна, когда тот покинул "банкетный зал".
     - Ваше имя Данн?
     - Да, - сказал Данн,  настораживаясь. - В чем дело? Все  все-таки нашли
почту для меня?
     - Нет. У вас был напарник по имени Кииз, - сказал офицер, - где он?
     - Он остался там, где мы сейчас работаем, - сказал Данн.
     С  офицером сборщика  можно было  разговаривать  без опасений. Это были
проверенные   надежные  люди.  Об  этом  заботилось  правительство   Хоруса.
Старатели должны были знать, что на офицера сборщика можно было положиться.
     Офицер сказал с ноткой скепсиса в голове:
     - Послушайте! Здесь в Кольцах  законов нет. Вы это знаете не хуже меня.
Если он мертв...
     -  Он жив,  - раздраженно сказал  Данн.  - Мы нашли  скалу. На ней  уже
работали  до нас, но теперь она  была покинута - те  парни погибли,  или еще
что-то с ними.  Во  всяком  случае,  теперь на  ней работаем  мы. Можете это
проверить  - я привез с собой  две  пригоршни кристаллов. Наша жила  слишком
богата,  чтобы  ее  можно  было оставить без  охраны. Кто-нибудь мог на  нее
наткнуться.  Если бы сюда  полетел  Кииз, он мог бы не  найти  дороги назад.
Поэтому полетел я. Я могу его найти и найду. Мне все это было не по душе, но
что еще оставалось делать?
     - Проклятье! - раздосадовано воскликнул офицер. - Вы что-нибудь  знаете
об этом человеке, Киизе?
     - Он мой партнер, - сказал Данн.
     Люди, которые  проводили  вместе недели  или месяцы,  изолированные  от
всего остального  мира,  имели  все  возможности  хорошенько  узнать  своего
напарника.
     - Его сестра...
     - Я отправил ей письмо. Я опустил его в ящик.  Когда заказывал кислород
и запасы. Его написал Кииз и я отправил.
     - Я знаю,  - сказал офицер. Он вздохнул. - Она его  прочитала. И теперь
хочет поговорить с вами.
     Данн молча смотрел  на  офицера. То,  что  он услышал,  было совершенно
невозможно. Женщины не посещают Колец! Он сказал сердито:
     - По вашему, это очень смешно?
     - Она прилетела с этим рейсом, чтобы  повидать  брата. Естественно, она
купила билет в обе стороны.
     Каждый, кто направлялся  в Кольца, платил за проезд в обратную сторону,
даже если это был будущий старатель.  Это было условие, с которым нужно было
считаться, если вы имели дело с кораблями-сборщиками.
     -  Что за  чушь! - с  бешенством  сказал  Данн. - Это  безумие!  Какого
черта...
     - Она хотела повидать брата.  - без всякой симпатии  сказал корабельный
офицер. -  Он должен ведь был прилететь сюда вместе с вами.  Если  бы он был
здесь, ничего ненормального  здесь не было бы. Поскольку его  здесь нет, она
хочет поговорить с вами. Вот так.
     Он  провел Данна сквозь люк  в герметической переборке, потом через еще
один люк и еще. Корабли дальнего следования отличались просторностью, потому
что размеры не имели решающего значения в космосе - только масса принималась
в  расчет.  Создайте  легкую  конструкцию  и  пусть она  будет какого-угодно
размера.  Но  космоскафы  строили  миниатюрными  -  для  сохранения  высокой
маневренности.
     Это  был  пассажирский зал. Обстановка была просто  роскошная,  но Данн
даже  не оглядел комнату. Он уставился  на девушку,  которая  ждала его.  Он
узнал ее по фотографии, которую давал ему Кииз. Это была Найк, сестра Кииза.
На лице ее читался испуг. Она явно перенервничала и напряжение до сих пор не
отпускало ее. Ее глаза почти с отчаянием заметались по лицу Данна.
     - Мне очень жаль, - сказал Данн. - Ваш брат должен был прилететь вместе
со мной, но мы оба решили, что  кто-то должен  остаться на скале, которую мы
нашли. И он не был уверен, сможет ли найти обратный путь без меня. Поэтому я
прилетел один.
     - Я... мне нужно было с ним поговорить, - неуверенно сказала девушка. -
Мне... мне просто необходимо!
     Данн сунул  руку  в карман.  Он  вытащил  чек,  который  ему  выдали за
привезенные кристаллы.
     -  Слушайте, -  сказал  он, - это  заменяет здесь  деньги. Ваш брат и я
имеем некоторый счет в Абиссальной Минеральной Компании. Я могу вам выписать
чек, который они  оплатят и вы купите билет на следующий сборщик. То есть вы
сможете сейчас вернуться на Хорус и прилететь  со  следующим  рейсом. К тому
времени ваш брат уже будет ждать здесь вас. Вы согласны?
     Найк была очень бледна. Она покачала головой.
     - Нет. Я не могу ждать. Я должна увидеть его как можно скорее. Сейчас.
     - Сейчас он в двух с половиной днях пути  отсюда,  - сказал  Данн. -  И
сборщик не станет ждать, пока я слетаю и привезу его.
     Найк проглотила комок в горле. В руке  она сжимала письмо, которое едва
час назад отправил для  нее Данн.  Кто-то нарушил все правила, выдав ей  это
письмо прямо здесь.
     -  Брат очень хорошо писал про вас, - сказала она  дрожащим  голосом. -
Очень  хорошо!  Я знаю, чтобы он  сказал  мне,  если бы знал,  что  я здесь.
Поэтому...я полечу вместе с вами. К нему. У меня нет выхода!
     -  Нет,  -  сказал  Данн. - Брат никогда  не посоветовал бы вам  ничего
подобного. Только  не полет в Кольца! Впрочем я все равно вас не возьму. Вам
придется сделать  так,  как  я сказал. Возвращайтесь  домой,  прилетайте  со
следующим рейсом и я доставлю вам вашего брата живым и невредимым.
     - Но я должна с ним поговорить именно сейчас. Я должна!
     - А мне думается, что совсем  наоборот,  - мрачно сказал Данн. - Вот вы
лучше послушайте. Вы говорите, ваш брат мне доверяет, так?  Значит он вполне
доверил  бы мне передать сестре верный совет, так? Разве не думал бы он, что
я дам его сестре тот же совет, что и он сам?
     - Да, но...  -  она  смотрела на него с тем же отчаянием на лице.  - Но
дело в том... что мне нужно повидать брата. Очень нужно!
     - К сожалению,  нет такой возможности.  -  Данн  нахмурился. Он  принял
решение.  -  Я  остаюсь на  сборщике,  пока не будут готовы мои заказы.  Это
примерно еще около часа. Вы напишите брату письмо, и я его передам. А пока я
договорюсь относительно вашего следующего прилета.  Пока вы будете в дороге,
брат решит,  чем вам помочь, и  когда вы вернетесь со следующим транспортом,
он уже будет встречать вас и  скажет, что вам делать. Это все, что я в силах
для вас сделать. И ничего сверх я и не подумаю предпринять!
     - Но это вопрос жизни и смерти! -  Девушка судорожно  сцепила пальцы. -
Поверьте мне!
     - Я же вам  сказал, ничего больше вам не остается, - ответил Данн. -  Я
должен вернуться к своему  напарнику, от этого зависит его жизнь. Но вас я с
собой не возьму. Я знаю, вы его сестра, я видел ваше фото, и я готов оказать
вам любую помощь, но только в Кольца не просите вас взять. Я не соглашусь!
     Он повернулся  на каблуках и  вышел из каюты.  Он  вернулся  в зал, где
рудокопы-кольцевики веселились в редком ощущении расслабленности, которое им
давало  сознание  того  факта,  что они  могут провести почти  целый час, не
ожидая каждую  секунду тревоги и при этом не опасаться за  собственную жизнь
ни в малейшей степени.
     Но нервы  у  Данна  расходились.  Он и  без  того чувствовал  необычное
напряжение,  еще до того, как прибыл на Отдушину,  а теперь положение только
ухудшилось.  Он горько  пожалел,  что  оставил Кииза одного.  Лучше  уж было
рискнуть потерять находку, чем попасть  в  такую затруднительную ситуацию, в
какую он влип сейчас.
     На сборщик он привез две полных пригоршни кристаллов. Если добавить эту
сумму к уже  накопившимся  на  их счету  деньгам, то это составит  приличное
состояние. Даже если  учесть, что они  делят  деньги с Киизом, а Кииз  потом
поделится с сестрой - таково  было его  намерение - то  и тогда сумма  будет
далеко не мизерной. Кииз мог бы покинуть Кольца и позаботиться о сестре. Сам
Данн  знал, что Колец он не покинет, но Кииз  мог это сделать. Ему следовало
бы это сделать.
     Эта  девушка...  Космоскафы  были   чисто  функциональными,   неуютными
машинами,  рассчитанными на экипаж из двух человек  и  предназначенными  для
поиска  скальных  объектов  в  золотом  тумане  Колец.  Попав в  космоскаф и
отправившись в Кольца,  пути  назад  уже не  было  -  до прибытия следующего
сборщика. И единственная мечта, которая помогала людям преодолеть сводящую с
ума тесноту и  тяжелую работу - это была мечта найти Большую Леденцовую Гору
и  разбогатеть. И именно эта мечта - поскольку все начали сейчас подозревать
Данна в том, что они нашли Гору, создала ситуацию, когда сестре  Кииза лучше
бы было не появляться в Кольцах.
     Рудокоп в старом засаленном комбинезоне подсел к Данну. Данн знал этого
человека, его звали Смайдерс. Все считали, что он  не совсем в своем уме. Он
был единственным рудокопом в Кольцах, который работал в одиночку. Когда-то у
него  тоже был  напарник,  но  куда-то пропал и  с тех пор  Смайдерс работал
исключительно один. Смайдерс утверждал, что его напарника убили  гуки, и что
он должен отомстить им  за него. У  него была  поэтому единственная тема для
разговора -  гуки, он мог  говорить об этом с кем  угодно, лишь только бы он
согласился  слушать.  Наверное  в  перерывах  между  приходами  сборщика  он
разговаривал сам с собой.
     -  Они  стали вести  себя потише  сейчас, - возвестил  бедняга  посреди
всеобщего веселья. - Сначала  они были  просто бешенные, но  теперь  немного
потише стали.
     Данн  кивнул.  Вот  еще  один  пример того, что  работающие в  одиночку
старатели потихоньку сходили с  ума.  Данн едва  не заскрипел зубами. Как он
мог дать  такую промашку! Теперь еще нужно ждать, пока подготовят его заказ,
и получит он его самым последним - в порядке очереди.
     - Ты слышал, - спросил Смайдерс Данна, - в прошлый раз один парень, его
Сэм  звали,  говорил мне,  что видел  гуков. Сначала он  их  услышал.  У них
двигатели  не гудят, как наши. Они делают так: твит... твит...  твит... - Он
важно кивнул.  - Да, этот  парень Сэм сначала их услышал.  А потом он увидел
корабль гуков. Они приближались к нему. Тогда Сэм поскорее дал деру. Да, это
был корабль гуков!
     Потом Смайдерс немного помолчав, добавил, еще более зловещим тоном:
     - И  на  этот  раз Сэм  не прилетел. Гуки до него добрались! Слушай, мы
должны что-то делать с гуками.
     Данн опять кивнул головой, не обращая особого внимания на сумасшедшего.
Скорее  всего  кто-то  нехорошо  пошутил  над  Смайдерсом  в прошлый раз,  а
Смайдерс этого и не понял. Слухи о гуках постоянно ходили среди  старателей.
Само  словечко  появилось здесь  же,  в Кольцах,  и  означало  что-то  вроде
"привидения".    Коммуникаторы    кораблей   время    от    времени   ловили
электромагнитное эхо,  которому не было объяснения, но  это еще не означало,
что  в Кольцах  скрываются иные разумные  существа. Предполагалось, что гуки
являются  обитателями Тотмеса,  и  некоторые  люди  верили, что  гуки  умеют
строить  космические корабли  и  отправляются  в  Кольца, чтобы  шпионить за
деятельностью  людей и время от времени похищать неосторожных старателей. Но
достоверных данных об этом не было.
     Планета, чтобы  на ней возможно было  зарождение разумной жизни, должна
иметь  в своем составе необходимое минеральное  "сырье". Но  Тотмес, судя по
его  гравитационному полю, по плотности не  превышал  водяную сферу  того же
размера. Это  исключало реальную возможность существования гуков. Даже, если
допустить, что  под слоем кипящих  облаков имелось твердое ядро,  то  мир на
поверхности  Тотмеса должен был представлять ледяную пустыню,  где замерзает
газ. Жизнь не могла зародиться там!
     Человек в замасленном комбинезоне продолжал с неожиданной страстью:
     - Послушай! Вы нашли Большую Леденцовую Гору!  Думаешь, ты удержишь это
в секрете? Наверное, ты оставил Кииза там, чтобы он стерег  находку.  Но тут
повсюду шныряют  гуки.  Все  компанией  мы  справимся  с  ними. Но  если  ты
попробуешь один...
     - Никакой Горы мы не находили! - сказал Данн.
     Смайдерс игнорировал это заявление. Он твердо стоял на своем:
     -  Не  забывай, что случилось с Джо Гриффитом. Он  тоже нашел гору! Это
все знают. И  на  Хорусе уже  копятся миллионные  проценты.  Но  что  с  ним
случилось?  Его  накрыли гуки, вот что с  ним случилось! А  теперь ты и Кииз
нашли эту  Гору. Если ты не  возьмешь на подмогу нас всех, чтобы мы  помогли
отбиться вам от гуков, знаешь, что с тобой случится?
     - Мы никакой Горы не находили! - сказал Данн.
     - Ты лучше, -  зловеще посоветовал Смайдерс, - ты лучше возьми  нас  на
подмогу. Там ведь на всех хватит.  А если попытаешься сам все заграбастать -
пуф!  И  больше никто тебя  не видел. Гуки  не допустят людей к  Горе,  пока
могут. Расскажи лучше  все по-честному,  и  две дюжины ребят пойдут  с тобой
охранять Гору, и тогда  мы отобьемся  от всей армии гуков. А  если  нет - то
гуки до тебя доберутся, рано или поздно. Это точно! Доберутся!
     - Я же  сказал тебе, не находили мы Гору! - в третий раз повторил Данн.
- Ничего мы не находили.
     Глаза Смайдерса блеснули, он заметил с хитрецой:
     - Значит, это не корабельный офицер уводил тебя на  переговоры? И он не
пытался  выяснить,  где  находится Гора, которую вы  нашли?  А?  Просто  вам
немного повезло и ты притащил сюда достаточно кристаллов, чтобы продержаться
до  следующего транспорта.  Да? Но только отчего это корабельный  офицер  не
приглашал еще  кого-нибудь на  личную  беседу? Только  тебя! Послушай, что я
тебе  говорю: в Кольцах  полно гуков,  а  вокруг Большой Леденцовой  Горы  и
подавно! Без нас  всех вам  с ними не справиться!  Что говорил  тебе офицер?
Разве не то же самое?
     Данн  стиснул  зубы.  И тут еще эта девушка! Великий Космос!  Если  они
только узнают,  что на борту  сборщика прилетела девушка, это  будет похуже,
чем подозрение Данна в  открытии Горы. И без того,  словно  пьяные,  лишь от
того,  что на час смогли выбраться из космоскафов, рудокопы уже пришли почти
в исступленное состояние. Если они узнают, что на борту девушка...
     -  Ты лучше сам признайся!  С  гуками шутки  плохи! - предупредил Данна
Смайдерс.
     -  Никакой  Горы мы  не видели и  в глаза,  -  устало  сказал Данн, - и
провались ты в преисподнюю.
     Плюнув, Смайдерс ретировался. Позже, Данн видал, как тот отводил в угол
других рудокопов.  Он явно  решил организовать заговор против Данна,  собрав
всех людей,  которые  решили не  спускать с  Данна  глаз  и  выследить,  где
находится вожделенная Гора.
     Время шло. Смайдерс переходил от старателя к старателю. Все слушали его
терпеливо, но  никто не принимал его болтовню всерьез. И все же образовалось
две групки людей, которые утолив первый голод и жажду, занялись - в чем Данн
не сомневался - обсуждением самого горячего вопроса  о том, что Данн и  Кииз
наверняка нашли Большую Леденцовую Гору.
     Время  от  времени  подходил  корабельный  офицер  и  трогал  одного из
старателей  за  плечо. Это  означало, что  его  заказы  готовы  к  отправке.
Старатель и его напарник покидали зал. Каждый спешил  поскорее стартовать  с
Отдушины,  пока  не будет готов к вылету  следующий космоскаф. Но теперь, со
злостью подумал Данн, вполне вероятно, что они притаятся где-то поблизости и
будут ждать его. Он начал лихорадочно искать пути сбросить "хвост".
     Пара за парой, старатели покидали корабль-сборщик. Ладно, подумал Данн.
Он  совершил ошибку, это целиком его вина. Но Найк - тут он не причем! Ее он
не обязан брать с собой в  Кольца и не возьмет! Его очень беспокоит Кииз, но
сестру его он с собой не возьмет ни за что!
     - Внимание! -  ожил настенный коммуникатор. - Кто-то  вышел на взлетное
поле! Если хотите проверить свои корабли, шлюз готов вас принять!
     В  мгновение  ока  от  праздничного  настроения не  осталось  и  следа.
Старатели облачались  в вакуум-скафандры со скоростью, на которую никогда не
были способны  в  обычной  обстановке. Данн слышал, как седоголовый Смайдерс
ругался себе под нос:
     - Это гуки! Гуки напали! Они решили выжить нас из Колец!
     Данн не обращал на  него внимания. Стремительно облачившись в скафандр,
он оказался в первой десятке людей, вбежавших в грузовой шлюз.
     Задвинулся внутренний люк, и тут же открылся наружный. Наполнявший шлюз
воздух в один миг вихрем покинул камеру. Люди выпрыгивали наружу. Каждый тут
же  включал  аварийный  ракетный  двигатель  скафандра.  Как  правило,   ими
пользуются   только   в   крайних   ситуациях,   когда,   например,   рвется
соединительный фал и человеку приходится использовать реактивную тягу, чтобы
добраться до корабля.
     Словно  стая птиц, они понеслись  над полем космопорта, каждый к своему
кораблю.
     Вдруг Данн услышал щелчок электрического детонатора.
     Яростный взрыв разнес его собственный космоскаф на мельчайшие осколки.

Термин "герменевтика" имеет различные трактовки. Например, герменевтикой называют искусство интерпретации (толкования) текстов. Такое значение термина широко распространено. Под текстами здесь понимают любые литературные произведения: художественные, исторические, философские, религиозные и проч.
Термин "герменевтика" употребляется также и в теоретическом смысле: герменевтика - это теория понимания, постижения смысла. Такое толкование мы находим в некоторых современных (по отношению к давним герменевтическим традициям) философских контекстах.
Есть также истолкование этого термина как "искусства постижения чужой индивидуальности". Это специфическое понимание смысла термина "герменевтика" имеет довольно длительную историю и связано прежде всего с одним из видов герменевтики, который можно назвать "психологической герменевтикой". Такого типа искусство постижения чужой индивидуальности развито и зафиксировано одним из классиков герменевтики Ф. Шлейермахером. Позже мы рассмотрим его учение, потому что фигура этого мыслителя не является случайной в истории герменевтики.
Наконец, можно найти определение герменевтики как учения о принципах гуманитарных наук. Здесь герменевтика выходит на несколько иной уровень, где она приобретает уже функции онтологические и социально-философские, т. е. претендует на роль философской дисциплины.
Актуальность и значимость герменевтической проблематики в философии определяется усилением интереса к связанным с нею проблемам истолкования, интерпретации и понимания в практической жизни, политике, морали, праве, искусстве, религии, коммуникативной деятельности, образовании. В более узком смысле следует отметить, что возникновение философской теории интерпретации мира гуманитарной культуры, философии наук о духе с необходимостью приводит к герменевтической проблематике. Особо специфичной для философского исследования является проблема переосмысления природы философского знания, углубленное рассмотрение которой актуализирует герменевтическую проблематику.
§ 1. История развития герменевтических идей
Рассмотрим герменевтику в процессе ее эволюции. Если обратиться к прошлому, то можно обнаружить, что герменевтика возникает и начинает бурно развиваться, оформляться концептуально тогда, когда имеются для этого определенные социальные условия.
Первые подходы к оформлению герменевтики мы находим в древности, и, в частности, в западноевропейской традиции они были связаны прежде всего с деятельностью софистов - первых греческих филологов, когда греческий полис потребовал новой интерпретации, нового истолкования древних текстов Гомера и других греческих поэтов. Почему понадобилась новая интерпретация? Дело в том, что со времени Гомера и до времени софистов произошли значительные изменения языка, прошло много времени и потребовались новые переводы Гомера на современный софистам язык, т. е. Гомер по отношению к софистам стал древним автором, а его произведения были уже в то время литературными памятниками. Это первое.
Второе. Тогда для всей Греции Гомер и некоторые другие древние поэты были национальными учителями в прямом смысле слова. В школах древней Греции эти авторы преподавались, на их произведениях люди учились грамоте, письму, воспитывались на героических примерах своей истории и мифологии. Поэтому интерпретация и перевод их на новый (по отношению к софистам) греческий язык были самыми актуальными практическими задачами, т. е. запрос шел от практики. В это время как раз и возникают первые подходы к созданию герменевтических программ. Но следует отметить, что какой-либо законченной герменевтической системы в это время еще не сложилось. Были отдельные приемы. Например, всем известный прием парафраза, начала контекстного подхода. Заметим, что перевода в современном смысле древние греки не знали, парафраз был наиболее распространенным приемом, который замещал перевод, он совмещал в себе элементы комментаторства и перевода.
Впервые программные герменевтики возникают вместе с проникновением в греческий мир христианства. Это время было связано не только с тем, что религиозные тексты начинают адаптироваться в новой для них среде, хотя этот момент, несомненно, был важным, но и с тем, что христианская религия начинает захватывать все большие и большие слои населения. И еще один момент, представляющий социальный факт, который тоже нельзя игнорировать, связан с тем, что в это время происходят интенсивные экономические, культурные, торговые контакты, осуществляется обмен философскими и научными трактатами между Востоком и Западом. Следствием этого явилось бурное развитие переводческой деятельности. Таким образом, с одной стороны, нужно было каким-то образом интерпретировать христианские тексты, Священное писание, а с другой - продолжается линия, связанная с переводом. В это же время, как известно, происходит перевод Ветхого завета на греческий язык и обсуждение всех проблем, связанных с христианскими текстами. К этому моменту относится образование двух школ, с которыми связывается начало развития собственно теоретических идей герменевтики: на основе двух библиотек возникают Александрийская и Пергамская школы. Они отличаются неприятием идей друг друга и предполагают объединение единомышленников, которых связывает одинаковая концептуальная основа. В частности, первой герменевтической проблемой, которую обсуждают обе эти школы, является проблема: сколько смыслов в слове? Один или несколько (более, чем один)? Александрийская школа по отношению к данной проблеме придерживается мнения, что смыслов в слове много, а Пергамская считает, что в слове имеется один-единственный смысл. Исторически получилось так, что эти две точки зрения, которые ранее казались исключающими, оказались далее примиренными.
Несколько позже, в период патристики, жил и работал великий христианский мыслитель Аврелий Августин, который более 30 лет своей жизни отдал написанию книги "Христианская наука, или Основания священной герменевтики и искусства церковного красноречия". Это, по сути дела, первый фундаментальный, сводный труд по герменевтике. До этого были только некоторые практические приемы, толкования некоторых конкретных мест Священного писания, как, например, такие, которые мы находим у Оригена, предшественника Августина. Августин же представил теоретический, обобщающий труд, в котором прямо указываются некоторые принципы, которым будет суждено жить века вплоть до наших дней (не в смысле почитания авторитета Августина, а в смысле теоретическом: некоторые его принципы оказались значимыми очень долгое время).
Что имеется у Августина? Во-первых, можно совершенно безошибочно сказать, что первые семиотические идеи были высказаны именно Августином. У него есть четкое определение знака, разделение искусственных и естественных знаков, многие логические идеи. Что же касается непосредственно герменевтики, то он впервые в явном виде определяет фундаментальную герменевтическую категорию "понимание". Он говорит, что "понимание есть переход от знака к значению", переход, во время которого осуществляется познание значения путем запечатления в душе представления о воздействующем на нее знаке. Метод познания значения при пользовании знаками вполне естественно для Августина являлся психологическим. Поскольку людские души родственны, аналогичны друг другу, постольку они, соприкасаясь друг с другом, понимают знаки. Кроме этого мы у Августина находим, правда, в начальном варианте, один из важнейших принципов, который в дальнейшем войдет и в герменевтику, и в семиотику, - принцип контекстуального подхода, говорящий о том, что мы понимаем знаки не изолированно друг от друга, а в определенном контексте. Правда, у Августина этот контекст еще чисто текстовой. Предполагая применить герменевтику к интерпретации Библии, он приноравливает принцип контекстуального подхода для выполнения своих конкретных целей. Он говорит, что некоторые места Священного писания могут пониматься только в их окружении. Претензия на теоретичность рассматриваемого принципа может нам показаться довольно робкой, но, тем не менее, принцип контекстуального подхода был явно высказан.
Есть у Августина еще один принцип, используемый в позднейших герменевтиках. Он называется принципом конгениальности, т. е. соразмерности творческих потенциалов исследователя какого-либо текста и его создателя. Этот принцип у Августина выступает в виде тождества "боговдохновенности автора" и "боговдохновенности читателя". Уловить смысл определенного места Священного писания может тот человек, чья "боговдохновенность" будет равна "боговдохновенности" автора.
Что касается августиновского определения знака, то оно несколько отлично от современных семиотических доктрин. Дело в том, что Августин полагал, что значение (смысл) можно постигать абсолютно (лишь в трудных случаях следует обращаться к контексту), что каждый знак обладает значением, имеет внешнюю сторону, при помощи которой человек воспринимает знаки как материальные объекты, чувственно воспринимаемые вещи, внешняя сторона знаков соотносит их с обозначаемыми предметами. Кроме этого существует внутренняя сторона знака (значение), которая и является целью понимания. Так понимаемая линия значения через Лейбница и далее через Соссюра, Пирса и Морриса доживает до XX в. Забегая несколько вперед, можно здесь уже сказать, что в XX в. возникает новый этап в семиотике, который переосмысливает эту концепцию и заменяет новой. При новом подходе в семиотике возможно следующее. Допускается существование крупных делений, которые, казалось бы, состоят из знаков, например, высказывания или тексты в целом. Они являются носителями смысловой информации. Более мелкие структурные элементы смыслом не обладают, даже референтную (обозначающую) функцию они выполняют только в контексте более крупных значащих единиц. Эта очень плодотворная для методологии гуманитарных наук мысль была высказана русскими учеными Г. Г. Шпетом и М. М. Бахтиным. В прикладном отношении эти идеи привели к возникновению Тартуской школы структурализма, в психологии - к идеям Л. С. Выготского. Указанные здесь связи имеют самостоятельный интерес.
Если вернуться к тому моменту времени, на котором мы остановились, прослеживая развитие идей герменевтики, то обычно считают, что со времени Августина до Реформации от практики не поступало существенных запросов, которые могли бы стимулировать сильное изменение канонических методов, предложенных Августином. Средневековье по отношению к герменевтике было периодом господства идей Августина. Они перелагались, почитались и действительно в них многое можно было почерпнуть. Принципы католической доктрины не требовали существенного пересмотра августиновской герменевтики.
Но все дело в том, что, начиная с XI века, герменевтика получает еще один источник развития. Около 1080 г. был найден свод Римского права. Начинается его систематическое изучение, которое сначала в Болонской юридической школе, а затем по мере подготовки квалифицированных специалистов в других городах Европы положило начало образованию профессионального сословия юристов. Юридическое образование опиралось на схоластический метод, диалектику, понимаемую как искусство примирения противоречий, на базе которых возникает специальная юридическая дисциплина - юридическая герменевтика. С этого времени развитие герменевтики идет параллельно на материале юриспруденции и теологии. При этом вполне естественно юридическая и теологическая герменевтики могли объединять свои усилия для решения специфических задач, каковой, например, была задача создания канонического права католической церкви после реформы Григория VII.
Одним из крупнейших систематизаторов юридической герменевтики следует признать Гуго Гроция (1583 - 1645), который также вносит в нее и свой собственный значительный вклад. Главной книгой голландского гуманиста является обширнейшее произведение под названием "О праве войны и мира. Три книги, в которых объясняются естественное право и право народов, а также принципы публичного права". XVI глава второй книги носит характерное название "О толковании", в которой очень подробно излагаются приемы интерпретации слов и технических терминов, способы выявления их широкого и узкого значения в зависимости от используемых контекстов, даются рекомендации как следует поступать в случае обнаружения в юридических текстах противоречий, антиномий, двусмысленностей. Гроцием введены следующие виды интерпретации: грамматическая, логическая, историческая, техническая (в узком смысле слова - это интерпретация, учитывающая специфику конкретного законодательства), рекомендательная (для практического применения профессиональными юристами). Толкование у Гроция является средством прояснения текстов, способом устранения непонимания, выявления подлинного непротиворечивого содержания юридических текстов с целью ясного и простого применения на практике. Поскольку юридическое толкование главным образом функционально нацелено на предоставление возможности практического использования норм права, то Гроций именно для этого формулирует следующие правила: чтобы не затемнять смысл нормы сложной и непонятной терминологией следует пользоваться обычным народным употреблением слов; из слов, имеющих большой спектр значений, нужно выбирать слово с более широким и основным значением, так как к нему будет отнесено и искомое; желательно использовать термины, объясненные самим законом (т. е. в прямом значении), и избегать переносных значений, что должно приводить к использованию точных, юридически строгих значений, четко соответствующих данным обстоятельствам; фигуральные выражения допустимы при простых обстоятельствах с целью освобождения от усложненной терминологии, затемняющей юридические тексты, их понимание и применение.[1]
После Гроция юридическая герменевтика перестает быть спорадически используемым приемом в случае крайней надобности, а становится одним из обязательных разделов общей теории права. Она постепенно вводится в систему преподавания для студентов юридических факультетов.
Очередной поворот в герменевтике был осуществлен Матиасом Флациусом Иллирийским (XVI в.)[2] и обусловлен практическими задачами Реформации. В это время возникают специфические социальные запросы, образуется особая среда функционирования священных текстов, встают задачи критики католицизма и обоснования нового религиозного движения. Это обоснование и было проведено Матиасом Флациусом. Он ввел в герменевтику в качестве основополагающих теоретических оснований принцип контекстуальной интерпретации как причины изменения смысла слова (что диалектически снимает античную постановку проблемы количества смыслов слова, потому что подлинный смысл любого слова, в том числе и слова Священного писания, всегда один, "сокровенный" смысл единственный, но различные контексты употребления данного слова конкретизируют различные смысловые вариации). Неявным образом у Флациуса фактически присутствует различение таких семантических характеристик слова как смысл и значение, но, разумеется, не в таком явном и отрефлектированном виде, как в современной логической семантике. Флациусом также рассматриваются принцип герменевтического круга (это требование истолкования целого, исходя из смысла входящих в него частей, оно впоследствии войдет во все герменевтики), принцип учета цели и замысла автора текста (в герменевтических методиках до Флациуса целеполагание, как правило, если и учитывалось, то неявным образом, но явно в герменевтический инструментарий не включалось), различие понимания и интерпретации (понимание есть цель герменевтического искусства, а интерпретация - метод). Концепция Флация в развитии герменевтики заканчивает важный этап создания систематической методологической концепции, предметом которой является уникальный текст. Но герменевтика пока не является теорией, имеющей общее значение, предмет ее довольно узок.
Далее, впервые, пожалуй, в школе X. Вольфа, у немецкого философа И. М. Хладениуса, мы находим подход к герменевтике, когда он пытается эту дисциплину применить не к анализу текстов Священного писания, а к истории. Он намечает подход к разработке конкретных методов герменевтики для обоснования специальных областей знания (в данном случае, истории). С одной стороны, этот подход характеризуется расширением сферы действия герменевтики. С другой стороны, сочетание герменевтических приемов с логическими методами исследования ставит вопрос о статусе особой герменевтической логики и о возникновении предпосылок для оформления особого раздела логического знания. Заслугой Хладениуса является, во-первых, значительное расширение предмета герменевтики до области исторического познания, во-вторых, выведение герменевтической проблематики на уровень логики, что открывает возможность дальнейших методологических обобщений, в-третьих, герменевтика у Хладениуса и, соответственно, его логика и методология исторического познания опираются на конкретно-научный фундамент, каковым во времена Хладениуса была психология.
И дальше движение по расширению предмета герменевтики становится бурным. В XVIII - начале XIX в. возникают герменевтики, которые прилагаются уже ко многим областям: к области филологии (Ф. Аст, А. Бёк); известны исследования В. Гумбольдта, который ввел герменевтическую проблематику в изучение естественного языка, включенного в деятельность по обмену мыслями, его идеи оказали большое влияние на развитие герменевтики.
 Влияние философии языка В. Гумбольдта непосредственно выразилось в расширении предмета герменевтики за счет включения в область ее действия всего богатства языка, понимаемого как деятельность духа и как результат этой деятельности, как "работа духа", созидающего артикулированные звуки, пригодные для выражения мысли и ее понимания. Во-вторых, В. Гумбольдт вводит новый принцип диалога как метода анализа языковых явлений. В-третьих, он впервые обсуждает абсолютно новые проблемы как для языкознания, так и косвенно для герменевтики (точкой сближения языкознания и герменевтики является существенная для философии языка В. Гумбольдта категория понимания). Эти проблемы связаны с анализом понимания, смысла, языкового сознания, языка как порождающего устройства. В. Гумбольдт ставит и рассматривает принципиально важные для исследования природы языка проблемы научения и владения естественным языком, производства и понимания новых языковых выражений, вводит в научный контекст понятие внутренней формы языка, которая не совпадает с логической формой мысли и внешней формой выражения мысли в слове. Очень важной для герменевтики оказалась также идея Гумбольдта о том, что язык является системой, внутренне содержащей в своей лексике и в способах выражения мысли миросозерцание народа. Поэтому многие представления об устройстве мира человек получает из языка, минуя непосредственный практический опыт. Язык потенциально обладает действенной силой, которая способна влиять на практические поступки людей. В-четвертых, Гумбольдт производит очередное (после Хладениуса) расширение научного базиса герменевтики. Сохраняя психологию в качестве научного стандарта, он вводит в основание герменевтических методов языкознание (разумеется, что здесь речь идет о теоретическом языкознании, подлинным основателем которого является именно Гумбольдт). Таким образом, подготавливается возможность превращения герменевтики в методологическую дисциплину общенаучного характера. Не хватает лишь точки зрения, с которой можно было бы усмотреть общее в различных предметных областях герменевтики (такой методологический ориентир даст впоследствии трактовка предмета гуманитарного познания как "текста").
Наконец, следуя из глубины веков, мы добираемся до такой личности, как Ф. Шлейермахер. Он - современник Гегеля, В. Гумбольдта, один из основателей Берлинского университета. В это время функционирует известная немецкая романтическая школа, организационно возникшая на базе кружка, в который были вхожи Фр. Шлегель, В. Тик, принимал в нем участие Фихте. Шлейермахер являлся не просто слушателем этого кружка, он был его вдохновителем, теоретическим лидером. Вся немецкая романтика во многом обязана Шлейермахеру. Он был активным общественным деятелем своего времени, крупнейшим богословом, философом и филологом. Один из современников называл его "гением жизни". Он прославился как переводчик на немецкий язык Платона. Естественно, чтобы поднять переводческую деятельность на соответствующий уровень и быть на высоте богословских изысканий, Шлейермахер невольно заинтересовался герменевтикой и разработал ее в виде теоретической системы.
В герменевтике Шлейермахера можно выделить следующие моменты. Предметом герменевтики Шлейермахер считает прежде всего тексты, являющиеся памятниками. Что это значит? Памятники - это тексты, которые от исследователя отделяют большая временная, историческая, культурная, языковая дистанции. Памятники обычно принадлежат к далекой и чуждой исследователю культуре. Существует множество "барьеров", которые препятствуют прямому проникновению в смысл памятника. Поэтому нужно уметь и переводить, и интерпретировать, и комментировать, и многое другое. Устранять "барьеры" для понимания, с точки зрения Шлейермахера, и призвана герменевтика. Она необходима там, где мы имеем дело с ситуацией непонимания. Шлейермахер определял герменевтику как искусство понимания, а не искусство истолкования понятого, как до него, например, определял эту дисциплину Ф. Аст. Она была у Ф. Аста как бы неким вторичным приемом познания: если мы нечто уже поняли, то можно это понятое еще раз уточнить, истолковать. Как видно, ориентация Шлейермахера другая. Сами тексты, что весьма существенно, предстают перед исследователем как "застывшая речь", объективированная вовне, и отсюда следует важный принцип: если тексты - застывшая речь, то метод их исследования должен быть диалогическим, т. е. должен предполагаться диалог между интерпретатором и текстом. Застывшая речь, с точки зрения Шлейермахера, имеет объективную и субъективную стороны. Объективная сторона речи ("факт языка") есть предмет грамматической интерпретации, здесь мы выясняем отношение к языку, как он существует объективно. А субъективную сторону памятника ("факт мышления") мы исследуем при помощи психологической интерпретации, мы относимся к речи, как к некоторой производной от ее инициатора. Понимание в этом случае, с точки зрения Шлейермахера, обеспечивается взаимобытием этих двух моментов. Именно моментов, а не различных видов интерпретации. Существует мнение, что герменевтика Шлейермахера психологична и сам он является представителем психологического направления в герменевтике. Это, по меньшей мере, неточно, потому что если сам Шлейермахер говорит о взаимобытии грамматической и психологической интерпретаций, то о каком психологизме может идти речь. Действительно, во многих местах Шлейермахер отмечает, что психологическая интерпретация текстов, которые удалены на тысячелетия, необыкновенно сложна. Поэтому именно ей он уделяет особое внимание, но не потому, что он ее ставит на первое место по отношению к грамматической интерпретации, а потому, что имеется большая сложность в понимании внутреннего мира человека, который жил много лет назад. Тем не менее, принцип разделения объективной стороны дела и субъективной весьма плодотворен, разумеется, при условии диалектического синтеза двух различных по своей природе типов интерпретации.[3] У него грамматическая интерпретация (интерпретация факта языка) и психологическая (интерпретация факта мышления) "полностью равнозначны", дополняют одна другую, что не мешает преобладанию одной из сторон над другой в одном конкретном случае и, наоборот, возвышению другой в ином, отличном от первого, случае. Все зависит от предмета исследования, чем он является: художественным произведением (да и в этом случае многое будет зависеть от жанра литературы; одно дело - лирическая поэзия, другое - исторический роман), научным трактатом. произведением мемуарного жанра или жанра эпистолярного, историческим документом или каким-либо иным. Если искусство истолкования применять к любым предметам, а не только к памятникам, то грамматическая и психологическая интерпретации всегда предстают в разных отношениях. Гибкое отношение между обеими сторонами искусства интерпретации подтверждает текст из Шлейермахера: "Минимум психологической интерпретации при господствующей объективности предмета. Что относится к чистой истории, данной в отдельном, то ее цельный облик воспринимается всегда субъективно. Эпос. Общественные поступки, претендующие на историческую роль. Дидактическое в строгой форме есть в каждой области. Здесь повсюду субъективное нельзя применять как момент истолкования, оно является результатом истолкования. Минимум от грамматического при максимуме от психологического истолкования - в письмах, тем более личных".[4]
Хотелось бы отметить еще несколько принципов, которые были выдвинуты Шлейермахером и которые составили содержание современных дискуссий и даже способствовали образованию новых направлений в герменевтике. Так, Шлейермахер выдвинул принцип, в соответствии с которым целью герменевтики является понимание текста и его автора лучше, чем сам автор понимал себя и свое собственное творение. Принцип "лучшего понимания". Современный исследователь должен знать лучше мир автора и его текст. При выдвижении этого принципа Шлейермахер глубокого обоснования не давал, так как он не готовил свои тексты для публикации. Но он его высказал, и потом множество исследователей, в частности, В. Дильтей, Фр. Бласс, Г.-Г. Гадамер и многие другие его интерпретировали. Многие усматривают в этом принципе рациональное зерно, которое заключается в том, что человек, живущий в определенном обществе, многое в своей деятельности воспринимает бессознательно. Возьмем, к примеру, такую обыденную вещь, как пользование естественным языком. Механизмы владения родным языком у нас бессознательные. Конечно, когда-то в процессе воспитания в семье, в школе они осваивались сознательно, изучались фонетика, лексика, грамматика. Но пользование родным языком происходит, как правило, бессознательно. Мы совершенно свободно можем производить языковые выражения, а другие люди, их воспринимая, не испытывают затруднений в их понимании. Механизмы владения языком действуют в течение жизни у человека бессознательно. Исследователь же, будучи отделенным от мира автора многочисленными барьерами, не способствующими пониманию, поставлен в совершенно иные условия. Он не может бессознательно, например, пользоваться древним языком, он должен его освоить сознательно, равно как и многие другие моменты, которые были для автора бессознательными, для исследователя должны стать чисто рациональными, сознательными. Поэтому он может знать больше, чем автор, причем не только относительно языка, но и относительно культуры, традиций и многого другого, о чем человек в своей жизни даже не задумывается. Момент наличия бессознательного в творчестве автора привел к возникновению в XX в. новых направлений, например направления, соединившего в себе идеи герменевтики и психоанализа. Направление, между прочим, очень плодотворное, позволившее сформулировать и по своему доказать некоторые гипотезы, лучше сориентировать ученых в исследовании текстов.
Еще несколько слов следует сказать о "герменевтическом круге". Нужно отметить, что сам принцип герменевтического круга у Шлейермахера несколько иной, чем у его предшественников Августина и Флациуса. Дело в том, что Шлейермахер вводит две разновидности герменевтического круга. Первая, обычная для герменевтики, когда часть текста соотносится со всем текстом как с целым и мы выясняем смысл целого относительно его частей. Но есть другая интерпретация этого же принципа: какой-то текст-памятник рассматривается как часть, а культура, в которой он функционирует, рассматривается как целое. Тогда соотношение между частью и целым приобретает совершенно иной характер. Понимать отдельную мысль и все произведение в целом, можно исходя из всей совокупности "жизненных отношений" автора текста. "Богатство языка и история времени автора даны как целое. Основываясь на нем, произведение автора должно пониматься как отдельное...
Всякое полноценное знание находится в этом мнимом кругу так, что каждое особенное может быть понято из всеобщего, чьей частью оно является, и наоборот. И каждое знание является научным, если оно получено таким способом".[5] В этом небольшом отрывке из Шлейермахера содержатся все основные идеи его герменевтики: диалектика части и целого, идея герменевтического круга, предварительное понимание.
Диалектика части и целого осуществляется в двух плоскостях. На первом уровне часть берется как отрывок произведения, а целое как само произведение. На втором уровне вскрывается взаимодействие между совокупностью условий внешней и внутренней жизни автора как целым и его произведением как частью. При понимании произведения как факта языка часть понимается через целое, а целое через часть. Причем при последовательном переходе от первой части ко второй, от второй к третьей и т. д. всякий раз понимание целого изменяется, оно не одинаково при прохождении частей целого. Общее, окончательное понимание текста как бы конструируется в процессе курсорного чтения из множества сменяющих друг друга гипотез о понимании целого. Более того, новое гипотетическое понимание целого влияет на понимание уже прочитанных частей. Происходит как бы возвращение назад и уточнение, переосмысление предыдущего материала. "Мнимым кругом" назвал эту ситуацию Шлейермахер, потому что в действительности никакого круга нет, существует лишь диалектика письма и чтения, точнее, понимание целого через последовательное прочтение его частей. "Войти" в этот круг легко, но "выйти" значительно труднее. Для этого нужно полностью дешифровать смысл текста, достичь полного его понимания. Полное понимание произведения состоит из диалектического синтеза предварительных пониманий, из знания внутренних и внешних условий жизни автора и из осмысления их влияния на замысел произведения, его сюжет, содержание и на индивидуальный стиль автора, а также оно должно учитывать условие, которое постулирует конгениальность личности истолкователя и автора текста, соразмерность их творческих потенциалов.
Шлейермахер различал несколько способов понимания, между которыми существует тесное взаимодействие, они не могут мыслиться в отрыве друг от друга. Понимание имеет как бы две стороны: объективную и субъективную. Каждая из них состоит из двух видов понимания: исторического и дивинаторного. Таким образом, образуются четыре способа истолкования произведения: объективно исторический, объективно дивинаторный, субъективно исторический и субъективно дивинаторный. Шлейермахер отмечает, что герменевтическое искусство может быть развито не из условий, когда понимание невозможно или нарушено, хотя таковые и должны учитываться при выработке исследовательской программы, а из условий, обеспечивающих позитивное решение проблемы. "Искусство (речь идет о герменевтическом искусстве истолкования. - В.К.) может развивать свои правила только из позитивной формулы, которая есть историческая и дивинаторная (пророческая), объективная и субъективная реконструкция данной речи".[6] Объективное понимание имеет своим предметом речь как факт языка. Подход к исследованию этой стороны произведения осуществляется через знание языка. Успех сопутствует тому, кто изучил язык так, как говорили автор и его современники. При объективно историческом понимании стараются выяснить, "как речь выглядит в общности языка", а при объективно дивинаторном исследуется, "как речь становится пунктом развития языка". Объективно историческое и объективно дивинаторное понимание составляют в совокупности грамматическую интерпретацию. Субъективная сторона понимания направлена на речь как факт мышления, в центре здесь "инициатор речи", автор текста. Возможность субъективного исследования обусловлена знанием внутренней и внешней жизни автора произведения. Субъективно историческое понимание исследует проблему "как речь дана как факт души", а субъективно дивинаторное занимается выяснением обстоятельств, как содержащиеся в речи мысли возникают в говорящем и воздействуют на него. Это понимание есть "вживание в другого", перевоплощение в автора, оно в полной мере применимо только к "родственным душам", конгениальным личностям. Субъективно историческое и субъективно дивинаторное понимания вместе составляют то, что ранее Шлейермахером было названо психологической интерпретацией.
Все четыре способа понимания образуют неразрывное единство, находятся в постоянном взаимодействии. Интерпретатор исследует текст и как языковое явление, и как человеческое творение, учитывая исторически обусловленное знание языка, условия жизни и быта автора, своеобразие его личной судьбы, исторический характер эпохи, особенности стиля и т. п. Автор мог впитывать некоторые идеи своего времени непосредственно в процессе воспитания, в ходе некритического усвоения существующих традиций. Восприятие некоторых моментов, перевод их в личностный план мог осуществляться неосознанно. Интерпретатор, изучая эпоху автора, свойственный ей язык, стилистические особенности истолковываемых текстов, может знать больше автора и, в частности, может освоить то, что осталось неосознанным для автора текста. Поэтому интерпретатор может понимать автора и его творение значительно глубже, чем сам автор понимал себя и свое произведение. Такая установка на постижение истолковываемых текстов и на роль понимания в ней получила позже название романтической герменевтики. Она основана на абсолютизации герменевтического метода в процессе восприятия и интерпретации текстов.
Следует несколько слов сказать о самой технике истолкования текстов и уточнить некоторые существенные моменты. Шлейермахер выдвигает общие методологические правила истолкования текстов: а) сначала производится общий обзор произведения; б) одновременно с ним раскрывается бытие понятий с помощью грамматической и психологической интерпретаций; в) только при условии концептуального "увязывания", единства двух названных интерпретаций можно идти дальше; г) необходимо возвращаться назад, если они не согласуются, и так следует поступать до тех пор, пока не будет найдена причина рассогласования грамматической и психологической интерпретаций. Важнейшим требованием является то, что понимание целого складывается из понимания частей, но начало понимают не раньше, чем в конце, следовательно, "чтобы иметь начало, нужно иметь конец, и это является обычной мерой мышления указанного комплекса".[7]
Много внимания Шлейермахер уделяет психологическому истолкованию, так как оно прямо в тексте произведения не дано, не лежит на поверхности. До начала психологической интерпретации, по мнению Шлейермахера, нужно обратить внимание на то, "как были даны автору предмет и язык и что можно знать о его личной жизни".[8] Имеются два метода психологического истолкования: дивинаторный и компаративный. Они не должны зависеть друг от друга, при использовании одного метода нельзя ссылаться на другой, но существенно важно иное: результаты, полученные после применения обоих методов, не должны противоречить друг другу. Наоборот, их согласование является критерием успешной психологической интерпретации. Дивинаторный метод есть метод непосредственного (интуитивно постигаемого) поиска понимания индивидуального, а компаративный метод имеет дело со всеобщим. Он основывается на сравнении, сопоставлении всеобщности понимающего (интерпретатора) и всеобщности понимаемого (автора). "Задачей психологического истолкования является понимание каждого данного комплекса мыслей как момента жизни определенных людей".[9] И задача эта становится тем успешнее выполнима, чем больше аналогия "между способом комбинирования автора и истолкователя".[10]
Объективная сторона истолкования произведения как языкового явления относится, на первый взгляд, к технической стороне дела и не связана с психологической интерпретацией. Она располагает двумя методами: медитацией и композицией. Медитация понимается как "генетическая реализация произведения", а композиция имеет дело с "объективной реализацией произведения". Но оба этих метода имплицитно применяются при решении проблем, связанных с возникновением произведения, формированием его замысла, определением основных линий сюжета. Поэтому они "возвращают" исследование к психологической стороне. Собственно психологической задачей истолкования является понимание основного замысла произведения и отдельных его частей, исходя из знания особенностей жизни автора. Задача понимания основного замысла произведения решается при условии осознания факта "единства произведения и жизни автора". А раз так, то произведение имеет прямое отношение и к другим моментам жизни автора, оно с ними неразрывно связано, поэтому понимать его, не зная всей совокупности жизни автора, нельзя, как нельзя понять часть, не учитывая всей совокупности целого, куда она входит.
Итак, мы рассмотрели исторически первое систематическое изложение теоретических основ герменевтического метода, которое было одновременно попыткой построения специфической методологии исследования гуманитарных текстов. Шлейермахером была в основном определена проблематика универсальной герменевтики, были поставлены почти все ее основные проблемы. Он предложил оригинальные решение этих проблем. Им были выявлены основные принципы и методы герменевтического анализа: принцип диалогичности гуманитарного мышления; принцип единства грамматической и психологической интерпретаций; принцип диалектического взаимодействия части и целого при понимании текстов; принцип зависимости понимания от знания внутренней и внешней жизни автора произведения; принцип сотворчества (конгениальности) автора и интерпретатора; метод перевода интерпретатором бессознательного пласта из жизни автора в план знания; метод построения интерпретирующих гипотез, основывающихся на предварительном понимании. Но все же, оценивая концепцию Шлейермахера, следует сказать, что его герменевтика не может быть названа философской, так как собственно философского исследования здесь еще нет, хотя имеется применение некоторых философских методов (например, некоторых диалектических приемов анализа). Герменевтику Шлейермахера следует считать филологической дисциплиной, которая предоставляет средства для специального изучения специфических объектов (литературных памятников прошлых культур). Распространение ее методов на любые структуры, придание ей универсального характера и всеобщего методологического значения было бы философски неоправданным приемом. Гипертрофированное отношение Шлейермахера к прошлым традициям и культурам, стремление к адекватному "оживлению мертвого" (П.П. Гайденко) в культуре прошлого приводило к утрате связи прошлого с современностью. История была оторвана от современности. Герменевтика Шлейермахера не ставит проблемы, как произведение прошлого обретает новую жизнь в культуре, современной интерпретатору. Понятие сотворчества автора и интерпретатора понадобилось Шлейермахеру лишь для обоснования возможности "проникновения" исследователя в глубины творческих арсеналов творца литературного памятника. Момент новизны, привносимый интерпретатором в истолкование, собственное отношение исследователя к произведению не учитывается Шлейермахером. А в качестве следствия отсюда вытекает крайне нежелательный вывод: герменевтика Шлейермахера не в состоянии решить проблему взаимодействия истории и современности и, следовательно, не может быть названа философской дисциплиной, ее методологический инструментарий слишком беден для выполнения философских задач.
В рамках западной философии линию развития герменевтической проблематики в направлении превращения ее из конкретно-научной методологической концепции в общенаучную философскую дисциплину продолжил В. Дильтей (1833-1911). Он предпринял попытку обоснования гуманитарных наук. Эта попытка была осуществлена им с психологических позиций и на базе герменевтической методологии. Дильтей считал метод понимания методом непосредственного постижения духовной целостности. Предметом понимания могут выступать внутренний мир человека, внешний мир и культура прошлого. Понимание внутреннего мира осуществляется при помощи интроспекции. Внешний мир доступен пониманию так же, как постигаем для человека объективно существующий мир. Для понимания культуры прошлого Дильтей использует герменевтику.
Следует отметить, что Дильтей разделял весь комплекс наук на науки о природе и науки о духе. "Сумма духовных явлений, - писал Дильтей, - подпадающая под понятие науки, обычно делится на две части; одна обозначается названием наук о природе; для другой, странным образом, общепризнанного обозначения не существует. Я присоединяюсь к словоупотреблению тех мыслителей, которые это второе полушарие интеллектуального глобуса именуют науками о духе".[11] Указанные два класса наук весьма относительно отличаются друг от друга по предмету и специфике методов исследования. Это обусловлено тем, что мир природы и духовный мир тесно связаны друг с другом. Природа является фактором, условием и моментом деятельности человеческого духа, жестко определяя жизнь человека. И, в то же время, человек оказывает обратное воздействие на природу, изменяя природный мир и себя как часть этого мира. Неотвратимое действие природных, независимых от человека сил и свободный человеческий дух сплетаются в единый универсум свойств, связей и отношений, части которого существуют независимо от целого и друг от друга только мысленно. "Отсюда ясно, - писал Дильтей, - насколько условно отграничение двух классов наук друг от друга ... Знания того и другого классов постоянно смешиваются друг с другом в обеих пограничных областях между изучением природы и изучением духовных явлений ... Познания наук о природе смешиваются с познаниями наук о духе".[12]
В универсуме природно-историко-социальных связей собственно человеческое следует рассматривать тоже как целое. Дильтей его называл "психофизиологическим жизненным единством". Оно может быть познаваемо обоими классами наук. И науки о природе, и науки о духе обнаруживают в нем свой собственный предмет. Но таковой предмет в чистом виде может выделить лишь сила абстракции. Духовная жизнь человека также не существует вне зависимости от психофизиологического жизненного единства. "Система таких жизненных единств суммируется в действительность, составляющую предмет историко-общественных наук".[13] Ясно, что какие бы духовные сущности мы ни рассматривали, понимать их адекватно можно, учитывая системообразующие связи с жизненным единством, с "действительностью" и со всем природным космосом. Любые духовные сущности суть "проявления жизни", они не существуют независимо от человека, тем и отличаясь от природных явлений. Поэтому способ познания их должен быть качественно иным.
Специфику всех методологических приемов в науках о духе Дильтей усматривает в преимущественном использовании интерпретационных методов исследования. "Понимание и истолкование, - утверждает он, - это метод, используемый науками о духе. Все функции объединяются в понимании. Понимание и истолкование содержат в себе все истины наук о духе. Понимание в каждой точке открывает определенный мир".[14] Дильтей был в числе тех, кто утверждал, что для наук о природе более характерны номотетические приемы исследования, а науки о духе не могут существовать без интерпретационных методик. Но следует помнить, что соотношение между методами наук о природе и наук о духе Дильтей понимает весьма диалектично. Так, выделяя три класса высказываний в науках о духе, которые составляют соответственно историческую, теоретическую и практическую компоненты познавательного процесса в этих науках, Дильтей пишет: "И взаимосвязь между историческим, абстрактно-теоретическим и практическим направлениями мысли пронизывает науки о духе как общая им всем основная черта. Понимание частного, индивидуального служит в них ... конечной целью не в меньшей мере, чем разработка абстрактных закономерностей".[15] "Дихотомия" двух областей человеческого познания ведет к признанию специфического соотношения между их предметом и методами, но все же Дильтей ясно видел, что разделение их условно, оправдано только методологическими соображениями и может быть осуществлено только мысленно через определенную систему абстракций и идеализаций. Реальная научная практика не дает возможности последовательно провести принцип дихотомии (существуют области научного познания, которые являются пограничными и не относятся однозначно ни к одной из частей дихотомического деления. В качестве примера сам Дильтей называет общее языкознание). Для него важно не загонять "науки о духе в теснину обязательных абстрактных закономерностей по аналогии с естествознанием".[16] Он стремится поддерживать указанное методологическое противостояние, позволяющее, по его мнению, дать для наук о духе такие методы, которые стали бы адекватными для обоснования этого класса наук.
Видимо, не лишним будет отметить еще один момент в методологических исканиях Дильтея, связанный с поиском форм интерпретационной деятельности в гуманитарных науках. Решая этот вопрос, Дильтей был вынужден обратиться к логической проблематике, потому что формы понимания, классификацию которых пытался дать Дильтей, по его замыслу, должны иметь особые логические формы выражения, т. е. особые представления форм понимающей деятельности в логических процессах рассуждения. Но если бы процесс понимания этим ограничился, то познавательный процесс в гуманитарных науках был бы не адекватен своему предмету, отражал бы его односторонне. Дело в том, что в гуманитарных явлениях объективно заложены факторы, которые можно постичь с помощью рационального понимания, и, в то же время, имеются элементы, связанные с бессознательной деятельностью авторов гуманитарных реалий. Естественно, что рациональное понимание, соотнесенное с особыми логическими приемами, здесь уже не может служить методом познания.
Итак, Дильтей ставит две проблемы: проблему герменевтической логики и проблему бессознательного в гуманитарном познании. Причем, если первая является принципиально новой, то вторая явным образом уже была поставлена Ф. Шлейермахером в его учении о лучшем понимании. Рассмотрим их последовательно.
Концепцию логических форм интерпретации Дильтей предваряет исследованием "проявлений жизни" и форм понимания. "Под проявлением жизни здесь я понимаю не только выражения, которые что-то подразумевают или означают, но и выражения, позволяющие нам понять духовное, не претендуя на то, чтобы что-то означать или быть определенным мнением. Способ и результаты понимания различаются в зависимости от типа проявлений жизни".[17] Дильтей различает три типа проявлений жизни. К первому относятся понятия, суждения и умозаключения. "Будучи составными частями науки, - пишет он, - они высвобождены из переживания, в котором возникают, в соответствии с присущей им логической нормой всеобщности".[18] Они понимаются всегда одинаково, не связаны со скрытыми моментами душевной жизни, во всех контекстах и при любых условиях подчиняются закону тождества. Ко второму типу проявления жизни Дильтей относит поступки. Это - внешняя форма проявления жизни, так как, будучи осуществлен, "поступок также высвобождается из подосновы жизненной связи. И без объяснения того, как в нем соединены обстоятельства, цель, средства и жизненная связь, поступок не позволяет дать всестороннее определение внутренней жизни, из которой он возник".[19] И наконец, третьим типом проявления жизни является выражение переживания. Оно непосредственно связано с глубинами душевной жизни. На художественном выражении основаны литература, живопись и другие виды искусства. Суждение, которое описывает выражение переживания, не может быть истинным или ложным. Его следует оценивать в категориях правды или неправды, категория истины как соответствия знания своему предмету здесь не может быть использована. "Таким образом, на границах между знанием и действием возникает область, в которой открываются глубины жизни, недоступные наблюдению, рефлексии и теории".[20] По отношению к этой области требуются особые виды понимания.
Что касается форм понимания, то Дильтей выделяет элементарные и высшие формы понимания. К элементарным относится "истолкование одного отдельного проявления жизни". Логической формой его выражения является аналогия. К высшим формам понимания относятся понимания "целостной связности жизни" и "внутреннего мира людей". Логической формой их выражения является "индуктивный вывод от отдельных проявлений жизни к связности жизни как целого. Предпосылка вывода - знание о душевной жизни и ее отношениях к среде и обстоятельствам".[21] Так как множество проявлений жизни по принципиальным соображениям не может представить всю полноту целого, то вывод всегда будет носить вероятностный характер.
Хотелось бы по поводу дильтеевской индукции сделать следующее замечание. Представляется, что тот вывод, который Дильтей описывает и называет индукцией, вовсе таковой не является. Индукцией обычно считают вывод, направленный от частного к общему; заключение такого вывода есть общее высказывание. Дильтей же называет индукцией вывод, направленный от части к целому, точнее, от единичного проявления к целому жизненного единства. В основе этого вывода лежит отношение "часть - целое". При этом предполагается, что данное отношение не может быть истолковано (определено) через теоретико-множественные операции включения класса в класс и принадлежности элемента классу. Поэтому, когда делают переход в рассуждении от единичных проявлении к утверждению о целом, то происходит "мериологический скачок", оправданность которого обосновывается весьма специфическим образом, очень далеким от известных способов обоснования индуктивных выводов. Своеобразие в этом типе выводов имеется, но вовсе не то, на которое указывал Дильтей. Это суть выводы от множества единичных проявлении (в частном случае, возможно, одного) к единому целому. В классической логике таких выводов не описано, но они имеют место в практических рассуждениях и являются предметом анализа в неклассических логиках.
Видимо, для герменевтической логики такие выводы являются существенными, потому что характеризуют особенности приемов получения нового знания при интерпретации. Этот факт осознавал Дильтей, когда писал: "... понимание нельзя трактовать просто как процедуру мысли: транспозиция, подражание, сопереживание, - эти факты указывали на цельность душевной жизни, проявляющуюся в этом процессе".[22] Из этого обстоятельства он сделал вывод, что в жизненном единстве целого существует некоторая часть, которая не может быть познана рациональными методами. Здесь мы вступаем в область бессознательного. Сама природа предмета познания устанавливает границы для познавательных способностей, ограничивая применение рациональных, логических приемов. Но отсюда нельзя сделать вывод о том, что бессознательное не является познаваемым. Для его познания нужны особые методы, которыми, по мнению Дильтея, могут служить сопереживание, вчувствование, симпатическое проникновение во внутренний мир другого и пр. "Тем самым, во всяком понимании есть нечто иррациональное, коль скоро иррациональна сама жизнь; понимание не может быть никогда репрезентировано формулами логических операций. Предельная, хотя и сугубо субъективная достоверность, заключающаяся в сопереживании, никогда не может быть заменена проверкой познавательной ценности выводов, в которых может быть изложен процесс понимания. Таковы границы логической разработки, установленные его природой".[23] Иррациональная часть жизненного единства своеобразно влияет на структуру гуманитарных явлений. Она обусловливает наличие в предмете интерпретации в качестве составляющей части своеобразного "человеческого остатка". "Поэтому, - пишет Дильтей, - искусство понимания имеет свой центральный пункт в истолковании или интерпретации содержащегося и произведении остатка человеческого бытия".[24]
В начале своей научной деятельности Дильтей предпринимает попытку подвести под науки о духе психологический фундамент. Существуют, согласно Дильтею, два вида психологии: "описательная" и "объясняющая". Они имеют различные предметы. Объясняющая психология изучает внутренний мир человека, опираясь на внешний опыт и на выдвижение абстрактных гипотетических схем, не способных давать достоверное знание. Главным методологическим пороком объясняющей психологии является изучение психологических свойств индивида в отрыве от его общественной жизни и от материальных предпосылок, ее формирующих. Описательная психология опирается на внутренний мир человека. На ее основе возникает комплекс наук о духе. Внутренняя жизнь человека представлена ему непосредственно. Дильтей предлагает здесь в качестве основного метода исследования самонаблюдение. Внутреннюю жизнь мы понимаем, а не объясняем. Методы объясняющей психологии здесь не могут быть использованы.
Общество, по мнению Дильтея, понимается, исходя из постижения собственного духовного мира, так как члены общества аналогичны друг другу. Основа аналогии - родство человеческих душ.
В более поздних работах Дильтей пересматривает свое отношение к интроспекции. Он считает ее неадекватным методом исследования. Дильтей увеличивает возможности применения герменевтики за счет расширения области ее приложения: она теперь используется для постижения любых "жизненных проявлений", а не только для изучения культуры прошлого. Расширение области действия герменевтики намечало своеобразный подход к построению методологии гуманитарных наук.
За основу новой методологии, способной, как казалось Дильтею, преодолеть узость и недостатки психологического обоснования наук о духе, он берет герменевтику, понимаемую двояким образом: и как искусство интерпретации, и как теорию такого искусства. Герменевтика давала возможность преодолеть недостатки психологического подхода, намечался своеобразный выход герменевтики в философские сферы.
Что же теперь, после устранения внутреннего опыта как основы (но не совсем) наук о духе, является предметом понимания, который позволил бы по-новому взглянуть на внутренний мир человека и на его историю? Этим предметом является, согласно Дильтею, внутренний мир индивида, объективированный вовне, проявившийся в виде права, религии, языка, норм морали, регулирующих общественное поведение людей. Все эти явления выступают для любого члена общества как объективный дух, который становится посредником при общении и понимании индивидами друг друга. "Таким образом, членение объективного духа оказывается членением культуры и действительным медиумом, посредником понимания между людьми становится культурно-историческая структура того или иного уровня".[25]
Возможности понимания заложены объективно в недрах историко-культурной общности, где живет и действует индивид. Вопрос о возможности понимания является едва ли не самым главным при исследовании проблемы понимания, и уж, конечно, его нельзя обойти молчанием при построении герменевтики как теории искусства интерпретации. Для решения этого вопроса Дильтей вводит в контекст своих исследований категорию "общность". Любое состояние индивидуального сознания, по его мнению, выражается в словах, поступках, жестах, выражениях лица. Все это может быть объективировано, выражено вовне в национальном устройстве языка, в структуре общественных отношений и общественных организаций, в государствах, церквах, научных сообществах. Объединение всего этого представляет собой связь, в которой движется история. Такая объективация внутреннего опыта становится доступной любому члену общества, из непостижимого внутреннего плана переходит в план чувственно воспринимаемого, становящегося объектом понимания. На вопрос о том, как возможно понимание, Дильтей отвечает: оно возможно в форме герменевтического анализа физических процессов, так как между объектом понимания и понимающим существует общность.
Здесь виден элемент заимствования у Шлейермахера, который тоже считал, что понимание возможно только тогда, когда автор текста и интерпретатор будут поставлены в одинаковые условия, когда будут устранены посредством активного вмешательства интерпретатора языковая, культурная и историческая дистанции, разделяющие автора произведения и его истолкователя. Но Дильтей все же придает своей теории значительную психологическую окраску. Правда, в отличие от первого обоснования наук о духе психологические оттенки в его методологию наук вводятся неявно, скорее даже невольно. Так, например, современный исследователь творчества Дильтея X. Цёклер считает, что понимание, согласно Дильтею, побуждается переживанием отдельных состояний сознания в сфере осознанной общности. В подтверждение своего вывода он приводит следующую цитату из Дильтея: "Каждое слово, каждое предложение, каждый жест или форма вежливости, каждое произведение искусства понятны лишь потому, что выражающего и понимающего связывает общность; кто переживает отдельное, тот думает и действует всегда в сфере общности и только поэтому понимает".[26]
Общность основывается на одинаковых элементах сознания, которые мы можем обнаружить во всех выражениях жизни, во всех объективациях внутреннего опыта. Например, понимание выражений жизни, зафиксированных в предложениях языка, обусловлено постижением смысла последних. Смысл является общим достоянием многих людей. Эта общность и одинаковость его для многих людей служит основой понимания людей в общении их друг с другом. Здесь следует подчеркнуть, что категория общности характеризует свойства основы (базиса) понимания, а не сам способ понимания. Дильтеевское понятие общности относится не к способу обмена информацией между людьми, а к условиям, в которых оно осуществляется, к внеязыковому контексту общественной коммуникации.
Отметим еще два момента, в которых прослеживается линия наследования герменевтической проблематики Дильтеем от Шлейермахера. Первый момент связан с проблематикой герменевтического круга, который через Дильтея дошел до современной герменевтики и стал неотъемлемым понятием герменевтического инструментария. Вспомним, что Шлейермахер круг, возникающий при понимании литературных текстов, называл "мнимым". Реально никакого круга не было. На самом деле существует процесс постижения целого при помощи все время уточняющегося истолкования целого. Причем при интерпретации текстов имеются два типа отношений "часть - целое". Первое представляет собой отношение части произведения ко всему произведению как к целому, во втором раскрывается отношение произведения как части ко всей совокупности внешних и внутренних условий жизни автора произведения как целого. Дильтей, наследуя проблематику герменевтического круга от Шлейермахера, усмотрел в нем возможность конструирования уникальности "единичного проявления жизни" из составляющих его частей. Различие между двумя типами понимания аналогично различию между дедукцией и индукцией, а также между анализом и синтезом. Первый вид понимания есть истолкование смысла части на основании знания о смысле целого, из знания о целом дедуктивно выводится знание о части ("о единичном жизненном проявлении"). Такая операция аналогична анализу. Цель ее - выделить элементарное понимание. Второй вид понимания является интерпретацией "единства жизненных проявлений". Здесь первый вид понимания служит основой для специфического герменевтического синтеза, осуществляющегося путем особой индукции, направленной от искусственно выбранных частных случаев к целому, представляющему собой единый внутренний мир других людей. Основой для "скачка" от части к целому служит Дильтею аналогия, существенное сходство внутренней жизни индивидов.
Второй момент, который хотелось бы подчеркнуть, относится к усмотрению бессознательного элемента в творчестве художника и в постулировании необходимости явного его выделения интерпретатором.
Что же касается формулы "понять автора лучше, чем он сам понимал себя", то в ней действительно содержится рациональное зерно, очень точно вскрытое Шлейермахером и Дильтеем. Искусство интерпретации состоит в умении увидеть невидимое, не лежащее на поверхности, ментальное, а именно увидеть то, как определенные черты индивидуальности автора текста, которые "навязаны" ему внешними обстоятельствами в процессе воспитания или в течение его жизни, внешними условиями его существования, а также внутренние черты его личности, такие как здоровье, характер, темперамент, сила воли, талант, политические взгляды, мировоззренческие установки и пр., влияют на характер произведения. Многие из этих черт автор воспринял бессознательно, интерпретатор же обязан вскрыть этот пласт, сделать бессознательное достоянием знания. Здесь существует вполне конкретная проблема. Решение этой проблемы обогащает рационалистическое содержание герменевтики.
Герменевтика предназначалась Дильтеем для снятия упреков, которые неизбежно следовали при ориентации на психологическое обоснование наук о духе, для построения, как ему казалось, адекватной методологии гуманитарных наук. Дильтей считал герменевтику теорией герменевтического метода в широком смысле и в узком смысле техникой интерпретации, представляющей средства практического искусства истолкования. В герменевтике, полагал Дильтей, он преодолел субъективизм и релятивизм, связанные с психологическим познанием. Как философская наука, герменевтика стала у него теорией познания общественно-исторической действительности, а как исследование процедуры понимания она стала логикой наук, исследующих историю и культуру. Такая трактовка ее находилась в полном соответствии с задачей, поставленной Дильтеем еще во "Введении в науки о духе": "Помочь выявиться истинной природе наук о духе и тем способствовать разбиванию оков, в которых держат молодых "сестер" "сестры" старшие и более сильные с тех пор, как Декарт, Спиноза и Гоббс перенесли на эти отстающие науки свои методы, развитые на основе математики и естествознания".[27]
Понимание духовной жизни общества является действительной задачей, актуальность которой ощущалась еще современниками Дильтея. Острота постановки этой проблемы не снимается и в настоящее время. Задача Дильтеем была поставлена правильно. Определить основания гуманитарных наук, выявить их специфику, ответить на вопрос об их природе - проблемы, не утратившие своего значения и для современных исследователей.
Но Дильтей принципиально не мог объяснить диалектику духовной жизни общества и материальных условий, ее созидающих и являющихся ее жизненным фоном. Неадекватность методологической установки Дильтея ясно осознавалась многими представителями герменевтической философии. Так, в частности, один из "духовных отцов" современной герменевтики Г.-Г. Гадамер писал: "...Дильтей ... не мог преодолеть робости к традиционной теории познания. Его исходный пункт, внутреннее бытие "переживаемого", не мог пробить мост к исторической реальности, потому что великая историческая действительность, общество и государство являются определяющими для каждого "переживания". Автовоспоминания и автобиографии - исходные пункты Дильтея - не являются предпосылками и недостаточны в качестве базиса для герменевтической проблемы ... В действительности не история относится к нам, а мы относимся к ней. Мы понимаем самих себя прежде всего в воспоминании, мы понимаем себя в семье, обществе, государстве, в которых мы живем".[28] Но отсюда не следует, что герменевтическое предприятие Дильтея было бесполезным занятием. Его неудачи и слабости были неудачами и слабостями тех теорий познания, на которые он опирался. Психологизм не мог быть адекватным принципом методологии гуманитарных наук. Но все же мы должны подчеркнуть, что Дильтей впервые вывел герменевтику на философский уровень. Как писал Гадамер, "Дильтей расширил герменевтику до органона наук о духе".[29] Именно в этом состоит положительное значение дильтеевского обоснования наук о духе.

Глава I. Вместо предисловия



     Вот уже сколько месяцев толкуете вы мне, друзья мои, чтоб я описал  вам
поскорее мои заграничные впечатления, не подозревая, что вашей  просьбой  вы
ставите меня просто в тупик. Что я вам  напишу?  что  расскажу  нового,  еще
неизвестного, нерассказанного? Кому из всех нас русских  (то  есть  читающих
хоть журналы) Европа не известна вдвое лучше,  чем  Россия?  Вдвое  я  здесь
поставил из учтивости, а наверное в десять раз. К тому же, кроме  сих  общих
соображений, вы специально знаете, что мне-то особенно нечего  рассказывать,
а уж тем более в порядке записывать, потому что я  сам  ничего  не  видал  в
порядке, а если что и видел, так не успел разглядеть. Я  был  в  Берлине,  в
Дрездене, в Висбадене, в Баден-Бадене, в Кельне,  в  Париже,  в  Лондоне,  в
Люцерне, в Женеве, в Генуе, во Флоренции, в Милане, в Венеции,  в  Вене,  да
еще в иных местах по два раза, и все это, все это я объехал ровно  в  два  с
половиною месяца! Да  разве  можно  хоть  что-нибудь  порядочно  разглядеть,
проехав столько дорог в два с половиною месяца? Вы помните,  маршрут  мой  я
составил себе заранее еще в Петербурге. За границей я не был ни разу; рвался
я туда чуть не с моего первого детства, еще тогда,  когда  в  долгие  зимние
вечера, за неумением грамоте, слушал, разиня рот и  замирая  от  восторга  и
ужаса, как родители читали на сон грядущий  романы  Радклиф,  от  которых  я
потом бредил во сне в лихорадке. Вырвался я наконец за границу сорока лет от
роду, и, уж разумеется, мне хотелось не только как можно более осмотреть, но
даже все осмотреть, непременно все, несмотря на срок. К тому же хладнокровно
выбирать места я был решительно не в состоянии. Господи,  сколько  я  ожидал
себе от этого путешествия! "Пусть не разгляжу ничего подробно, - думал я,  -
зато я  все  видел,  везде  побывал;  зато  из  всего  виденного  составится
что-нибудь целое, какая-нибудь общая панорама.  Вся  "страна  святых  чудес"
представится мне разом, с птичьего полета, как земля обетованная  с  горы  в
перспективе. Одним словом, получится  какое-нибудь  новое,  чудное,  сильное
впечатление. Ведь я теперь, сидя дома, об чем тоскую наиболее,  вспоминая  о
моих летних  странствованиях?  Не  о  том,  что  я  ничего  не  разглядел  в
подробности, а о том, что вот почти ведь везде побывал, а в Риме,  например,
так и не был. А в Риме я бы, может быть, пропустил папу..." Одним словом, на
меня  напала  какая-то  неутомимая  жажда  нового,  перемены  мест,   общих,
синтетических, панорамных, перспективных впечатлений. Ну чего ж после  таких
признаний вы от меня ожидаете? Что я вам расскажу? что  изображу?  Панораму,
перспективу? Чтонибудь с птичьего полета? Но, пожалуй, вы же первые  скажете
мне, что я высоко залетел. Кроме того, я считаю себя человеком  совестливым,
и мне вовсе не хотелось бы лгать, даже и в качестве путешественника. А  ведь
если я вам начну изображать и описывать хотя бы  только  одну  панораму,  то
ведь непременно солгу и даже вовсе не потому, что я  путешественник,  а  так
просто потому, что в моих обстоятельствах  невозможно  не  лгать.  Рассудите
сами: Берлин, например, произвел на меня самое кислое впечатление, и  пробыл
я в нем всего одни сутки. И я знаю теперь, что я виноват перед Берлином, что
я не смею положительно утверждать, будто он производит  кислое  впечатление.
Уж по крайней  мере  хоть  кисло-сладкое,  а  не  просто  кислое.  А  отчего
произошла пагубная ошибка моя? Решительно от того, что я,  больной  человек,
страдающий печенью, двое суток скакал по чугунке сквозь  дождь  и  туман  до
Берлина и, приехав в него, не выспавшись, желтый, усталый, изломанный, вдруг
с первого взгляда заметил, что Берлин до невероятности похож  на  Петербург.
Те же кордонные улицы, те же запахи, те же... (а впрочем,  не  пересчитывать
же всего того же!). Фу ты, бог мой, думал я про себя:  стоило  ж  себя  двое
суток в вагоне ломать, чтоб увидать то же самое, от чего ускакал? Даже  липы
мне не понравились, а ведь за сохранение  их  берлинец  пожертвует  всем  из
самого дорогого, даже, может быть, своей  конституцией;  а  уж  чего  дороже
берлинцу его конституции? К тому же сами берлинцы, все до единого,  смотрели
такими немцами, что я, не посягнув даже и на  фрески  Каульбаха  (о  ужас!),
поскорее улизнул в Дрезден, питая глубочайшее убеждение в душе, что к  немцу
надо особенно привыкать и что с непривычки  его  весьма  трудно  выносить  в
больших массах. А в Дрездене я даже и перед немками  провинился:  мне  вдруг
вообразилось, только что я вышел на улицу, что  ничего  нет  противнее  типа
дрезденских женщин и  что  сам  певец  любви,  Всеволод  Крестовский,  самый
убежденный и  самый  развеселый  из  русских  поэтов,  совершенно  бы  здесь
потерялся и даже, может быть, усомнился бы в своем призвании. Я, конечно,  в
ту же минуту почувствовал,  что  говорю  вздор  и  что  усомниться  в  своем
призвании он не мог бы даже ни при каких обстоятельствах. Через два часа мне
все объяснилось: воротясь в свой номер в гостинице и высунув свой язык перед
зеркалом, я убедился, что мое суждение о дрезденских дамах похоже  на  самую
черную клевету. Язык мой был желтый, злокачественный... "И неужели,  неужели
человек, сей царь природы, до такой  степени  весь  зависит  от  собственной
своей печенки, - подумал я, - что за низость!" С этими утешительными мыслями
я отправился в Кельн. Признаюсь, я много ожидал от собора; я с благоговением
чертил его еще в юности, когда учился архитектуре.  В  обратный  проезд  мой
через Кельн, то есть месяц спустя, когда, возвращаясь из  Парижа,  я  увидал
собор во второй раз, я было хотел "на коленях просить у  него  прощения"  за
то, что не постиг в первый раз его  красоту,  точь-в-точь  как  Карамзин,  с
такою же целью становившийся на колени перед рейнским водопадом. Но  тем  не
менее в этот первый раз собор мне вовсе не понравился: мне  показалось,  что
это только кружево, кружево и  одно  только  кружево,  галантерейная  вещица
вроде  пресс-папье  на  письменный  стол,   сажен   в   семьдесят   высотою.
"Величественного мало", - решил я, точно так, как в старину наши деды решали
про  Пушкина:  "Легко,  дескать,  слишком  сочиняет,   мало   высокого".   Я
подозреваю, что на это первое решение мое имели влияние два  обстоятельства,
и первое: одеколонь. Жан-Мария Фарина находится тут же  подле  собора,  и  в
каком бы вы ни остановились отеле, в каком бы вы ни  были  настроении  духа,
как бы вы ни прятались от врагов своих и от Жан-Марии Фарины в  особенности,
его клиенты вас найдут непременно и уж тут: "Одеколонь ou la vie",  одно  из
двух, выбора не представляется. Не могу утверждать слишком наверное, что так
и кричат именно этими словами: "Одеколонь ou la vie!", но кто знает -  может
быть и так. Помню,  мне  тогда  все  что-то  казалось  и  слышалось.  Второе
обстоятельство, разозлившее  меня  и  сделавшее  несправедливым,  был  новый
кельнский мост. Мост, конечно, превосходный, и  город  справедливо  гордится
им, но мне показалось, что уж слишком гордится. Разумеется, я тотчас  же  на
это рассердился. Притом же собирателю грошей  при  входе  на  чудесный  мост
вовсе не следовало брать с меня эту благоразумную пошлину с таким видом, как
будто он берет с меня штраф за какую-то неизвестную мне мою  провинность.  Я
не знаю, но мне показалось, что немец куражится. "Верно,  догадался,  что  я
иностранец и именно русский", - подумал я. По крайней мере его глаза чуть не
проговаривали: "Ты видишь наш мост, жалкий русский, - ну так ты червь  перед
нашим мостом и перед всяки немецки человек, потому что  у  тебя  нет  такого
моста". Согласитесь сами, что это обидно. Немец,  конечно,  этого  вовсе  не
говорил, даже, может, и на уме у него этого не было, но ведь это все  равно:
я так был уверен тогда,  что  он  именно  это  хочет  сказать,  что  вскипел
окончательно. Черт возьми, - думал я, - мы тоже изобрели  самовар...  у  нас
есть журналы... у нас делают офицерские вещи... у нас.. эх - одним словом, я
рассердился  и,  купив  склянку  одеколону  (от  которой  уж  никак  не  мог
отвертеться), немедленно  ускакал  в  Париж,  надеясь,  что  французы  будут
гораздо милее и занимательнее. Теперь  рассудите  сами:  преодолей  я  себя,
пробудь я в Берлине не день, а неделю,  в  Дрездене  столько  же,  на  Кельн
положите хоть три дня, ну хоть два, и я  наверно  в  другой,  в  третий  раз
взглянул бы на те же предметы другими глазами и составил  бы  об  них  более
приличное понятие. Даже луч солнца,  простой  какой-нибудь  луч  солнца  тут
много значил: сияй он над собором, как и сиял он  во  второй  мой  приезд  в
город Кельн, и зданье наверно бы мне показалось в настоящем своем  свете,  а
не так, как в то пасмурное и даже несколько дождливое утро, которое способно
было вызвать во мне одну только вспышку  уязвленного  патриотизма.  Хотя  из
этого, впрочем, вовсе не следует, что патриотизм рождается только при дурной
погоде. Итак, вы видите, друзья мои: в два с половиною месяца  нельзя  верно
всего разглядеть, и я  не  могу  доставить  вам  самых  точных  сведений.  Я
поневоле иногда должен говорить неправду, а потому...
     Но тут вы меня останавливаете. Вы говорите,  что  на  этот  раз  вам  и
ненадобно точных сведений, что занужду вы найдете их в гиде Рейхарда, а что,
напротив, было бы вовсе недурно, если б и каждый путешественник  гонялся  не
столько за абсолютной верностыо  (которой  достичь  он  почти  всегда  не  в
силах), сколько за искренностью; не боялся бы иногда не скрыть иного личного
своего впечатления или приключения, хотя бы оно и не доставляло ему  большой
славы, и не справлялся бы с известными  авторитетами,  чтоб  проверять  свои
выводы. Одним словом, что вам надобны только собственные, но  искренние  мои
наблюдения.
     - А! - восклицаю я, - так вам надобно простой болтовни, легких очерков,
личных впечатлений,  схваченных  на  лету.  На  это  согласен  и  тотчас  же
справлюсь с записной моей книжкой. И простодушным быть постараюсь, насколько
могу. Прошу только помнить, что, может быть, очень многое, что я вам  напишу
теперь, будет с ошибками.  Невозможно  ведь  ошибиться,  например,  в  таких
фактах, что в Париже есть Нотр-Дам и БальМабиль. Особенно последний факт  до
того засвидетельствован всеми русскими, писавшими о Париже, что  в  нем  уже
почти нельзя сомневаться. В этом-то, может, и я не ошибусь,  а,  впрочем,  в
строгом смысле и за это не ручаюсь. Ведь говорят же вот, что быть в  Риме  и
не видать собора Петра невозможно. Ну так посудите же: я был  в  Лондоне,  а
ведь не видал же Павла. Право, не видал. Собора  св.  Павла  не  видал.  Оно
конечно, между Петром и Павлом есть разница, но все-таки  как-то  неприлично
для путешественника. Вот вам и первое приключение мое, не  доставляющее  мне
большой славы (то есть я, пожалуй, и  видел  издали,  сажен  за  двести,  да
торопился в Пентонвиль, махнул рукой и проехал мимо). Но к делу, к  делу!  И
знаете ли: ведь я не все  только  ездил  и  смотрел  с  птичьего  полета  (с
птичьего полета не значит свысока. Это архитектурный термин, вы  знаете).  Я
целый месяц без восьми дней, употребленных в Лондоне, в  Париже  прожил.  Ну
вот я вам и напишу что-нибудь по поводу  Парижа,  потому  что  его  все-таки
лучше разглядел, чем собор св. Павла или дрезденских дам. Ну, начинаю.

  В основу нашей повести легли два фрагмента из несохранившейся "Хроники"
Аполлодора Сицилийского, которые в качестве цитаты приводит Анкирский
Аноним в 9-й главе "Истории царствования Константина Великого".
Свидетельство Аполлодора тем более ценно, что он был личным секретарем и
советником Клеопатры и, по-видимому, являлся очевидцем ее трагической
гибели. Хотя фрагменты известны уже давно, современные исследователи
предпочитают о них умалчивать - настолько расходится сообщение Аполлодора с
рассказами авторитетных античных историков. А между тем эти скудные отрывки
проливают новый, неожиданный свет на события вАлександрии в ночь на 1-е
августа 30 г. до н.э.
  К сожалению, в них не упоминается имя главного героя, сказано лишь, что
он был уроженцем Британии. Имя ему пришлось дать нам самим. Все остальные
имена в нашей повести подлинные, а изложение соответствует фактам,
сообщаемым биографом знаменитой царицы.

                                  Глава 1

  Легионы Октавиана подступили к Канопскому устью Нила и осадили
Алексавдрию в середине лета, когда в городе установилась обычная для этой
поры жара.
  Даже эфесский ветер, дувший с севера, не приносил желанной прохлады. В
городе начались пожары. Третий день горели кварталы кожевников, и дым от
множества тлеющих шкур стлался по белым улицам. На площадях солдаты Антония
почти ежедневно казнили смутьянов, пытаясь восстановить порядок, но народ,
роптал, недовольный поборами и тяготами затянувшейся войны. Уже не сидели,
как прежде, зеваки у винных лавок, попивая вино, не танцевали под звуки
флейт быстроногие танцовщицы. Город жил в напряженном ожидании расправ,
грабежей и насилия, которые по законам войны учинят победители.
  В бедствиях, обрушившихся на Египет, простолюдины винили главным образом
Клеопатру - молодую царицу, свергнувшую собственного брата и при поддержке
все тех же проклятых римлян утвердившуюся на престоле Птодемаидов.
  Власть Клеопатры держалась на римских штыках. Она сделала собственную
страну фактически одной из римских провинций. И теперь, когда в Риме
разразилась гражданская война, царица, выбирая меяздуОктавианомиАнтонием,
поставила на Антония - и проиграда! А вместе с ней гибель ожидала и древнюю
страну Кеми...
  Ее злосчастный любовник разорил страну налогами и принудительной
вербовкой в армию. Поля Египта - обезлюдели, уважение к законам упало.
Вдобавок ко всему с верховьев Нила поползла черная зараза, удося тысячи
жизней, повергая в панику алексавдрийцев и деморализуя жалкие остатки
легиодов, которые еще оставались верны Антонию.
  В городе толковали о зловещих знамениях. Толпы беглых рабов рыскали по
улицам, громя лавки и дома знати, не страшась даже вступать в стычки с
римлянами.
  Вечером восьмого дня осады, когда заходящее солнце позолотило белые стены
домов и беломраморную вышку Александрийского маяка, множество народу с
криками и улюлюканьем стало стекаться на длинную и прямую улицу,
подымавшуюся от Храма Сераписа на холм Лохиа, где располагался царский
дворец.
  Клеопатра, совершив жертвоприношение Серапису, возвращалась в свои покои.
Восемь мускулистых полуобнаженных эфиопов несли крытые носилки, в которых
за тяжелыми парчовыми занавесями возлежала царица. Носилки окружало с
полсотни воинов в кольчугах - это все, что. Антоний, нуждавшийся в каждом
солдате, смог выделить ей в качестве эскорта.
  Сидя в душной полутьме даланкина, царица обмахивалась драгоцраным
страусовым пером и вспоминала свои великолепные выезды в прежние времена...
  Еще, кажется, совсем ведавно о ее выходе из дворца звуками горнов - и
труб извещался весь город. Вдереди ее носилок гордо вышагивали в сверкающих
золоченых доспехах тысяча киликийцев, за ними шли тысяча фракийцев, тысяча
македонян и тысяча греков.. Все они были вооружены по обычаям своих стран.
За ними тысяча всадников на роскошно убранных лошадях с золочеными сбруями,
далее, приплясывая, юноши и.девушки несли золотые короны, тирсы и
изображения богов, курили фимиам и усгилаяи дорогу прекраснейшими цветами.
Следом за молодыми людьми шагали нумидийцы - укротители, ведя на золотьи
цепях леопардов и львов, оглашающих свирепым рыком александрийские улицы;
и, наконец, ргодавался громкий крик герольда, возглашавшего: "Клеопатра!
Клеопатра!" и требовавшего соблюдать тишину.
  Куда все они девались - эти македоняне, фракийцы, всадники, укротители?..
Полегли в пустыне, тщетно пытаясь остановить наступление войск Октавиана,
или разбежались, как это сделало большинство ее приближенных и слуг?"
  Полные, чувственные губы царицы дрогнули в горестной усмешке. А услышав
злобные крики и проклятия толпы, она негодующе передернула обнаженными
плечами и отвела or проема в занавесях свое прекрасное лицо.
  - Подумать только, еще совсем недавно эти люди славили меня... -
проговорила она, рассеянно перебирая пальцами нефритовые бусы.
  - Наверное, не следовало предпринимать сегодня поход в Храм, - сказала
Хрисида - молоденькая служанка с опахалом. - На улицах опасно. Шпионы
Октавиана баламутят народ... Вчера подожгли целый квартал вблизи
Мареотиса...
  - Октавиан... - прошептала царица, задумавшись. - А ведь он был у моих
ног... У меня до сих пор хранится его письмо, которое он послал мне из
Брундисия... Он умолял о встрече, сулил все сокровища мира и власть над
Римом... Мне он показался самонадеянным юнцом. Я предпочла ему АНТОНИЯ,
которому при дележе римских владений отошли богатейшие восточные провинции,
вся Африка, Македония и Египет...
  - Кто бы мог тогда подумать, моя царица, что Октавиан окажется сильнее! -
воскликнула служанка. - Может быть, еще не поздно прейти на его сторону?
Если он тебя так страстно любил, то есть надежда, что прежнее чувство еще
не остыло в его сердце и ов смилуется над тобой и над всем Египтом."
  - Я вовсе не уверена, что Октавиан меня любил, - произнесла царица и
невесно рассмеялась. - Просто он хотел переспать со мной, как с уличной
девкой... Но это ему не удалось!
  - Зато Антоний влюбился в тебя без памяти! Он боготворит тебя! Как жаль,
что удача на войне отвернулась от него, ведь с ним бы стать царицей всего
мира...
  - Ax, только не говори мне об Антонии, - досадливо поморщилась Клеопатра.
- Ты прекрасно знаешь, что я лишь терпела его все эти годы - притворялась и
терпела из - за Египта, из - за трона моих предков, из - за этой царской
роскоши, без которой я уже не мыслю свое существование... Оттого тебе
тайну, Хрисида. Я знаю, что ты не выдашь меня...
  -   Я твоя верная слуга, о царица!
  - Недавно с надежным человеком я отправила несколько писем Октавиану. Я
прямо писала в них, что Антоний мне противен, что я его ненавижу и презираю
и что готова стать Октавиану покорной рабой, если он сохранит за мной хотя
бы номинальное владычество над Египтом...
  - Это весьма разумный шаг с твоей стороны, - одобрила служанка. - И что
же ответил Октавиан?
  - Он ответил холодно и высокомерно, всего несколькими строчками.
Египетского престола он мне не сулит, зато обещал сохранить жизнь - но
ценой жизни Антония...
  - Как - жизни Антония?.. - глаза Хрисиды изумленно раскрылись. - Неужели
ты... решишься на это?..
  - Разумеется, нет! Октавиан советует его отравить - , он даже прислал
яд... Я лучше умру, чем обесчещу злодейским поступком свое имя, гордое имя
Клеопатры Птолемаиды!
  - Мое сердце сжимается ог недобрых предчувствий... - Хрисида заплакала. -
Вспомни, царица, еще пять лет назад, когда Антоний был на вершине славы,
жрец Сераписа предсказал нам несчастье... Чувствую я, что мы все
погибнем...
  В это время на улице возникло движение. Банда беглых рабов с гнусными
криками, поносящими Клеопатру, вклинилась в толпу зеваки подступила к
носилкам. Охранявшие их легионеры бросились на смутьянов; началась свалка,
зазвенело оружие, послышались крики сражающихся и вопли раненых.
  - Там царица! - кричал огромный нубиец с клеймом на лбу и рваными
ноздрями, свидетельствовавшими о его неоднократных побегах с царских
рудников. - Там она, эта гремучая змея в облике обольстительной красавицы!
Убьем ее, и Октавиан нас наградит!..
  - Убьем! - подхватили его сообщники. - Прикончим шлюху! Протащим по
улицам эту развратную девку! Вытаскивай ее из носилок, Кубал... Пусть
покажет нам свое нарумяненное личико!..
  Нубиец Кубал, вооруженный чугунной секирой, разметал легионеров и
пробился к самым носилкам. Охранники яростно отбиваясь от наседавшей толпы,
отступали; перепуганные носильщики опустили свою ношу.
  Сокрушив секирой бросившегося на него центуриона, Кубал схватился за
занавеси и сдернул, их. На мгновение и нападавшие и защищающиеся
остановились, завороженные зрелищем прекрасной царицы.
  Клеопатра со спокойным презрением, даже не повернув головы в сторону
беснующейся черни, лежала на шелковых подушках. Ее прекрасные черные волосы
рассыпались до ног, вокруг белоснежной шеи переливалось несколько десятков
драгоценных ожерелий, на пальцах и запястьях сверкали перстни и браслеты. В
руке она держала сложенный веер из страусовых перьев. Грудь царицы была
обнажена, золотая одежда сказочно сверкала в последних лучах заходящего
солнца...
  Нубиец не смог сдержать восторженного рева при виде такого великолепия.
Его товарищи, атаковавшие носилки, дружно подхватили вопль.
  Хрисида вскрикнула от страха и выронила опахало, когда кубал подскочил и
схватил своей громадной ручищей с выдранными ногтями прелестную руку
царицы. Но Клеопатра выдернула руку, размахнулась и с силой врезала беглому
рабу пощечину. Тот завопил от ярости, дернул царицу на себя...
  И в эту минуту перед ним возник светловолосый юноша в короткой тунике,
вооруженный одним лишь римским мечом. Его серые глаза гневно сверкнули,
меч, стремительно взметнувшись, обрушился на голову злодея.
  Нубийцу пришлось оставить Клеопатру в покое и обернуться к этому
неожиданно появившемуся противнику. Из раны на голове Кубала хлестала
кровь, но он был еще полон сил - выкинутый кулак его размозжил бы лицо
незнакомцу, если б тот вовремя не увернулся. Следующим ударом неведомый
спаситель выбил секиру из рук Кубала, но при этом и сам не смог удержать в
руках своего оружия - его меч отлетел далеко в сторону.
  Тут легионеры, которых ожидала неминуемая казнь, если они не доставят
царицу во дворец, с утроенной яростью кинупись на бунтовщиков и оттеснили
их от носилок. Таким образом Кубалу, оказавшемуся один на один с
незнакомцем, никто из его напарников не мог оказать помощи. Вокруг носилок
кипела яростная схватка. Гигант, - побледнев от ярости, кинулся на
светловолосого, намереваясь задушить его голыми руками. Тот с силой ударил
его кулаком между глаз. Нубиец зашатался, как раненый бык, заревел, на его
оскалившихся зубах выступила кровавая пена. Собрав всю силу, он с
ругательствами и проклятиями бросился на нежданного защитника Клеопатры и с
такой мощью рассек воздух своей могучей рукой, что незнакомец был бы убит
наповал, если б не успел вовремя отскочить в сторону.
  В следующий миг он прыгнуя и вцепился в шею гиганта, - но нубиец был так
велик, что, кажется, повалить его было невозможно; светловолосый повис на
нем, сжимая пальцами горло, не замечая ударов гигантских кулаков нубийца.
  Сражающиеся некоторое время вертелись кругом, пока нубиец, надеясь
задавить противника гигантской массой своего тепа, не бросился на землю.
Соперники, хрипя, покатились, расталкивая сражающихся. Нубиец начал слабеть
и задыхаться. Наконец он откинулся навзничь, и незнакомец, очутившись
наверху, прижал его к земле и упер колено ему в грудь. При этом он
обернулся к царице, с пристальным интересом наблюдавшей за схваткой.
  Клеопатра одарила своего защитника пленительной улыбкой и подняла
белоснежную руку. Большой палец ее был опущен вниз, как делает публика на
гладиаторских сражениях, требуя смерти побежденного.
  Тогда незнакомец надавил коленом, и из горла нубийца потоком хлынула
кровь, могучее тело изогнулось в агонии, глаза выкатились из орбит и
остекленели...
  В эту минуту в конце улицы показался конный отряд дворцовой стражи. Толпа
нападавших, оставив раненых и убитых, бросилась врассыпную.
  Царица сделала юноше знак приблизиться. Тот выпрямился и, тяжело дыша и
вытирая с лица пот, шатнул к носилкам.
  Светлые, широко раскрытые глаза его с нескрываемым восхищением
рассматривали красавицу, залитую блеском многочисленных бриллиантов.
Пресыщенная всеобщим поклонением, Клеопатра при этом взгляде все же ве
могла сдержать довольной улыбки.
  - Ты спас мою честь, незнакомец, - произнеспа она, - а для меня это
больше, чем жизнь. Скажи мне, кто ты?
  - Я Пертинакс, - ответил юноша, - родом из Британии.
  - Британии? - переспросила царица. - Кажется, твою страну покорил
покойный Цезарь?..
  - Ему не удалось лишить нас свободы, - гордо ответил победитель нубийца.
- После того, как Цезарь покинул Британию, наши вожди подняли восстание и
покончили с римским владычеством!
  - Но как же ты сам очутился здесь, в такой дали от родины?
  - Я сын Рогебора, самого могущественного из британских королей. Ребенком
Цезарь взял меня в заложники и увел в Рим. Там я получил образование,
выучился вашему языку и вашим обычаям. Все эти годы я мечтал вернуться на
родину, где меня ожидает престол моего отца... Мне пришлось много
странствовать; я посетил немало морских портов в надежде встретить судно,
прибывшее из Британии или направляющееся туда. В Милете мнеуЖавнулось
счастье; через тамошних купцов я послал весть о себе на родину, и теперь
здесь, в Александрии, ожидаю корабль, который должен прибыть за мной.
  - Ты храбро сражался, Пергинакс, - молвила Клеопатра, - и вправе
требовать от меня все, что захочешь. Проси же...
  Юноша заколебался. Легкая краска залила его бледное, гладко выбритое по
римскому обычаю лицо с грубыми и вместе с тем благородными четами.
  - Смелее, Пертияакс! - подбодрила его царица, развернув веер. - Если твое
желание кажется тебе безумным, все равно - проси! Я не люблю оставаться в
долгу!
  - Не смею, о царица... - пробормотал смутившийся британец. - Твой
благосклонный взгляд - самая большая награда для меня...
  Тогда Клеопатра вынула из своей роскошной прически бриллиантовую брошь и
протянула юноше.
  - Возьми это от меня, - сказала она, - и скажи, где тебя можно найти.
Вокруг меня слишком мало преданных людей, чтобы я могла пренебрегать ими...
  - Я живу в доме Клеодема у фаросской дамбы, - ответил Пергинакс и
добавил, посмотрев прямо в глаза Клеопатре: - В случае цужды ты всегда
можешь рассчитывать на меня.
  - Еще раз благодарю тебя, мой друг. До встречи! - и Клеопатра,
улыбнувшись, откинулась на подушки. Служанка задернула занавесь, скрыв
царицу от глаз Персинакса.
  К этому времени подоспевшие легионеры плетками и мечами разоняли толпу.
Они хлестали всех подряд, досталось и Пертинаксу, который вынужден был
поспешно удалиться.
  Снова зазвенели трубы, эфиопы подняли носилки и продолжали неторопливый
путь к Лохиа.

Дарт Вальтамский -  ТОЛКИН И ТОЛКИНИЗМ: ВЗГЛЯД СПРАВА
 
                      Толкинисты против Православных:
                          история одного диспута
 
 
   1. История дискуссии
 
   Эта история началась уже почти три года назад (а именно 27.02.1999),
когда некто Александр Музафаров - молодой Православный политолог -
предложил обсудить на форуме диакона А. Кураева вопрос о том, можно ли
считать книги Толкина христианской литературой. При этом Александр
высказал некоторое недоумение по поводу сходства отдельных сюжетов
Сильмариллиона и ВК с гностическими учениями.
   В течение нескольких месяцев разговор протекал спокойно и мирно, даже
после того, как в него (уже в конце июля) включились первые толкинисты. К
октябрю - ноябрю того же 1999 года обнаружилось, что Александр Музафаров
представляет некую группу стратегических исследований (ГСИ) "Китоврас",
занимающуюся изучением отечественного толкинистского движения. К этому же
времени им была сформулирована приблизительно следующая позиция:
произведения Толкина - западнические, еретические и антиправославные,
имеющие привкус гностицизма и оккультизма, породили соответствующее
молодежное движение - чуждое Русской традиции и культуре, ставшее
рассадником оккультизма, неоязычества и западнического чужебесия
(конкретная формулировка моя, но позиция Музафарова к этому сводилась). К
декабрю разговор начал приобретать характер довольно острой дискуссии,
толкинисты потихоньку начали против Музафарова то ли крестовый поход, то
ли джихад - одним словом, священную войну на квазирелигиозной основе.
   Священную войну с чудищем-Китоврасом возглавила вступившая примерно в
это время в полемику Екатерина Кинн - довольно известная личность в
толкинистской среде, особенно сетевой ее части.
   11 декабря Кинн вызвала Музафарова на открытый диспут. Примерно за
неделю был создан специальный форум для диспута ГСИ "Китоврас" в лице
А.Музафарова и организованной толкинистами команды "Эстель". После этого
основной диспут переместился именно на этот форум, хотя и на форуме
Кураева обсуждение темы тянулось еще больше года и окончательно заглохло
лишь в конце декабря 2000 года.
   Проследить ход диспута заинтересованный читатель сможет сам, сходив по
предложенной мной ссылке. Краткое резюме: диспут довольно быстро свелся к
проблеме "Толкин - гностик или христианин". Отталкиваясь от реального
наличия в толкиновских текстах христианских мотивов, толкинисты перешли в
решительное наступление. "Китоврас" в лице Александра допустил ряд весьма
грубых ляпов, в том числе приписал Библии сюжет, взятый из Корана, отнес к
сфере гностицизма небесную ангельскую иерархию и проч. В конце января
идейный разгром "Китовраса" был довершен появлением на форуме послания
Павла Федорова, который в своей огромной и подробнейшей статье (удобнее
почитать ее здесь) провел сравнительный анализ толкиновской концепции с
христианством и с гностицизмом и от аргументации "Китовраса" просто камня
на камне не оставил.
   Вторая линия дискуссии, связанная с распространением оккультизма и
неоязычества в толкинистско-ролевой среде и и с западническим, антирусским
и антипатриотическим характером толкинистского движения, развития не
получила.
   Разговор свелся к беспредметному обсуждения определений и
статистических методов, а вернее их отсутствия. В итоге поражение
"Китовраса" стало явным, и в конце февраля ГСИ выбыла из борьбы,
сославшись на совет оставшегося неназванным священника, сказавшего
"китоврасам" (по их словам) буквально следующее: "сердцем вы правы, но
доказать свою правоту не можете, по недостатку богословских знаний". Таким
образом, к марту 2000 года диспут фактически был завершен.
   Параллельно дискуссия между Музафаровым и толкинистами по поводу
западничества и инородческого влияния проходила на форуме ГСИ. Но, после
поражения Музафарова на форуме "Эстель", дискуссия и здесь потихоньку
угасла. Впрочем, уровень аргументации тут был на уровне: "мне нравиться -
а мне не нравится".
   Но история на этом не завершилась. Диспут прогремел по всему
толкинистско-ролевому миру, как, якобы, победа над "православными
фундаменталистами" как таковыми (реально же просто полтора десятка
специалистов в ходе трехмесячного диспута общими усилиями разгромили
одного единственного А.
   Музафарова, представлявшего, кстати, только себя самого, и свою
полумифическую группу, а никак не Православных фундаменталистов).
Материалы форума, в особенности послание Павла Федорова, были
растиражированы где только можно (Арда-на-Куличиках, Сайт Толкиновского
общества СПб, Библиотека Тол Эрессеа, публикации в нескольких номирах
журнала "Палантир"...). Более того, эхо диспута докатилось даже до таких
отдаленных от толкинизма мест, как форум Арктогеи.
   Лично у меня весь этот диспут, и особенно его результат, вызвал одно
большое недоумение. Я попытался вступить в дискуссию летом 2001 г. (когда
у меня появился доступ к интернету), но у меня с толкинистами
содержательного диалога не вышло. Впрочем, свою позицию я обозначил ясно.
Кое-где продолжение той дискуссии вспыхивают вплоть до настоящего времени.
Не далее как в октябре этого (2001) года эта же тема, а также тема ролевых
игр, опять была поднята на форуме Кураева. Однако, ничего крупного после
послания Федорова на данную тему написано не было.
   Собственно говоря, вот такова история вопроса. А теперь перейду к
содержательной части.
 

 

     Леонид   Владимирович  Шебаршин,  генерал-лейтенант,  бывший  начальник
Первого Главного управления КГБ  СССР (внешняя разведка).  Автор книг: "Рука
Москвы", "Из жизни начальника разведки".
     Настоящее издание представляет собой собрание афоризмов Л.В.Шебаршина.


     В конце 1989 года один  из архитекторов "перестройки", профессиональный
полководец  идеологического фронта А.Н.Яковлев  глубокомысленно заметил, что
мы живем в интересное время.
     Прошло всего  несколько лет, и знатоки и  ценители захватывающих зрелищ
могут  с  удовлетворением   констатировать,   что   времена  становятся  все
интереснее и интереснее.
     Разве не  занятно наблюдать  крушение великого государства, на обломках
которого вспыхивают  кровавые междоусобные войны? Места действия меняются  -
Карабах,  Приднестровье,  Таджикистан;  экраны  телевизоров  пестрят  телами
убитых, разрушенными зданиями, лицами людей, лишившихся крова, и каждый день
мелькает что-то  новое,  щекочущее  нервы.  А  умирающие  огромные  заводы с
полупустыми цехами -  понуро  стоят бесконечные вереницы машин,  для которых
нет  комплектующих  узлов,  бродят  как  осенние  мухи  редкие  рабочие.   А
регулярные катастрофы на угольных шахтах и железных дорогах? И взрывы гранат
и автоматные очереди на улицах столицы нашей Родины?
     Это, пожалуй, поинтереснее любого американского  фильма о нравах времен
"сухого закона"  в  США!  Много  занятного и в  обыденной  жизни российского
обывателя,  того,  что  остается  за  пределами  телевизионного  экрана  или
газетной  полосы,  но  присутствует в нашей жизни постоянно  - толпы  убогих
грязных нищих, люди, копающиеся в помойках, банды молодцов в кожаных куртках
и  с  бараньими  глазами...  Трудно  представить  даже,  насколько скучна  и
однообразна была наша жизнь без всего этого.
     Но  главное-то развлечение,  этакий вселенский  цирк - в  самых верхах.
Может ведь действительно показаться, что власть  всех уровней  и всех ветвей
твердо решила, что  ее главная задача - развлекать  и российский народ и все
человечество.
     Чего только за последние годы мы не насмотрелись и не наслушались. Были
бесконечные невнятные монологи  человека с пятном на лбу, с обворожительными
честными глазами и округлыми жестами, приходившими на помощь, когда  оратора
подводил великий  и могучий русский язык. Супруга человека с пятном на лбу -
дама   простеньких   политических   убеждений  и  непоколебимо   твердая   в
имущественных  вопросах. Был бесшумный обвал руководящей и направляющей силы
нашего общества. Любители зрелищ ждали оглушительного  взрыва, но  раздалось
только что-то вроде приглушенного стона и не стало руководящей силы.
     Какие-то  неведомые злодеи запихивали в мешок  (огромный,  видимо,  был
мешочище) отца новой демократии и бросали его с пятнадцатиметровой высоты  в
пучину  Москва-реки,  но  отец выплыл  и возглавил  страну.  Затаив  дыхание
наблюдал весь народ  противостояние в  Москве в августе 1991 года двух кучек
амбициозных людей, торжествующие лики победителей, лишь изредка омрачавшиеся
тенью  досады  по  поводу  того,  что  победа  досталась   без  капитального
кровопролития. Были поездки  американских  высокопоставленных инспекторов по
необъятным просторам  бывшего государства  и доброжелательные наставления  о
том,  как  следует и дальше реформировать  страну.  Были унизительные поиски
денег за границей и оскорбительно насмешливые обещания дать России несметные
миллиарды, когда она будет этого достойна.
     Много чего было,  всего не  перечислишь, и  очень много всего сказано и
написано.  Неискушенному в  жизни человеку могло  бы  показаться, что многие
тысячи  публицистов  и политологов, журналистов и  ученых,  профессиональных
идеологов и политиков, интервьюеров и интервьюируемых, государственных мужей
и  государственных   жен,  демократов  и   партократов,   здоровых  людей  и
шизофреников  сознательно  обрушивают  на  обескураженный,  сбитый  с  толку
российский народ водопады слов -  ни рифмы, ни резона, ни логики, ни совести
в   этом   бескрайнем  океане  полуправды  и  полулжи,  как  будто  какой-то
сатанинский ум задался  целью навеки похоронить в этом океане действительный
смысл  событий, жертвой которых стала Россия. Остаются только зрелища, столь
ценимые любителями интересной жизни, зрелища, взаимно не связанные, лишенные
внутреннего содержания, сцены фарса, но не трагедии.
     Подобное   впечатление,   кажется  мне,   поверхностно.  Нет   никакого
всемогущего  ума, есть множество мелких умов,  есть неврастеническая реакция
общества   на    сверхъестественное    обилие    непривычного,   тревожного,
возбуждающего.  Так  может  вести себя  организм, отравленный алкоголем  или
наркотиком, так может кричать и вырываться жертва, которую режут заживо.
     Человеческая  память   коротка  и  избирательна.  Этими  же  свойствами
страдает  историческая  память  народа,   искаженная   к  тому  же  усилиями
добросовестных  и   недобросовестных,  добровольных   и  наемных  историков.
Кастрация русской национальной  памяти  была  произведена  после Октябрьской
революции -  дело было ловко представлено так, что наша история начиналась с
1917 года.  Операция не  была  успешной, коллективная память о существовании
тысячелетнего   российского   государства  восстанавливалась  вопреки   воле
правителей и идеологов, а иногда  ради того, чтобы послужить  их сиюминутным
политическим нуждам, но восстанавливалась.
     Очередная  операция  по  лишению русского  народа  памяти  о прошлом  и
настоящем  проходит у нас на глазах  и  с нашим невольным участием.  Русская
история начинается с августа  1991  года, мы - народ-  несмышленыш, которому
еще нет места в цивилизованном мире.
     Горы сегодняшней  лжи,  домыслов,  добросовестных  заблуждений,  плодов
политической малограмотности займут  умы  будущих  историков  и, несомненно,
появится множество остроумных и  глубокомысленных концепций по поводу  того,
что же с нами, русскими, татарами, чеченцами, якутами, происходило.  Уповать
на то, что истина  будет в конце концов найдена, было бы наивным. Ни власть,
ни  историки этого  не допустят. Ни одно историческое событие не  существует
без  его  истолкования  и  ни  одно  событие  не проходит  бесследно  -  оно
продолжает  играть не абстрактную, не  дидактическую, а практическую роль  в
жизни каждого  последующего поколения. История, к сожалению, всегда остается
орудием политики дня  сегодняшнего и тот, кто владеет прошлым, распоряжается
и настоящим, и будущим.
     Пожалуй,   неосновательно   мнение  о  том,  что  мы   живем   в  эпоху
исключительно  интересную.  Интересную в извращенном смысле, с  точки зрения
человеческих  трагедий, переживаний, сомнений. Такое мнение порождается  или
вполне  извинительным  незнанием  отечественной истории  или  нежеланием  ее
вспоминать. Можно, напротив,  с  уверенностью сказать, что  каждое поколение
русских  людей  жило в  этом  смысле  удивительно интересной жизнью  и  даже
краткое  перечисление всех  захватывающих событий  заняло бы  многие десятки
страниц.
     Можно не заглядывать в седую былинную старину, а начать хотя бы с Ивана
Грозного,  опричнины,  уничтожения новгородцев, псковитян и  тверичей. Можно
вспомнить Смутное время, когда поляки, татары и казаки грабили Москву, когда
от  голода  люди  ели  друг  друга,  и  бродили  по  опустевшей  Руси  шайки
разбойников.  Мелкий  эпизод  разинщины с его  грабежами  и казнями и совсем
немного погодя, на памяти еще живших в  разинские времена  людей  петровские
реформы  - рывок в  современность,  обошедшийся  России в миллионы ее мирных
обитателей, которые легли костьми в невских болотах, в бесконечных войнах, в
рудниках, на плахе и в застенках. Бироновщина,  пугачевщина,  наполеоновское
вторжение, бунт  декабристов, завоевание Кавказа, войны,  отмена крепостного
права,  народовольческий  террор,   война   империалистическая,   революции,
гражданская война, диктатура  пролетариата, культы и культики, перестройка и
реформа.
     Воистину, не  было ни  одного десятилетия, когда русскому человеку было
бы  скучно  жить. Не было  и такого, чтобы  ему  приходилось  жить  сытно  и
спокойно.
     Время неумолимо.  Канет  в  прошлое  и нынешняя Третья  великая русская
смута  с   ее  неразберихой,  разрухой,  временными  вождями  и  вековечными
проблемами,   с  ее   кровопролитными  войнами,  катастрофами,   путчами   и
заговорами. Великая смута уйдет в прошлое, но по  неизменному закону истории
будет незримо присутствовать  в жизни всех грядущих поколений  русских людей
так, как присутствуют сейчас Смутное  время начала XVII века и Великая смута
начала  века  XX-го. Сотрутся в памяти  народной живые черты этого  времени,
останутся  схемы, теоретические конструкции, замысловатые концепции, которые
будут  жить своей  жизнью, плодиться,  размножаться  и  служить  сиюминутным
интересам будущих властей и будущей оппозиции. По старинной русской традиции
действующие лица Смуты будут разделены на героев  и злодеев,  которые  будут
периодически  меняться   местами.   Народ  же  будет   представать  в  своей
исторической роли - безмолвного  свидетеля  и  жертвы. Суждения о  состоянии
умов простых  обитателей  России будут выноситься из  газетных и  журнальных
статей,  и то, что пишется сейчас  по заказу и  соответственно оплачивается,
будет толковаться как голос простого и честного российского гражданина опять
же в соответствии с политической потребой тех, будущих времен.
     Положение представляется  довольно безнадежным, но  разве действительно
простой и грамотный русский человек с  его упованиями, опасениями, радостями
и   горестями  обречен  уйти   в  ничто,   не  оставив  никакого  следа  для
любознательных  потомков?  Неужели никому не  будет интересно,  какие  мысли
одолевали жителя  России  в конце XX  века,  была  ли у  него  душа  не  для
официального предъявления, а для собственного пользования?
     Думается, что наши потомки могут оказаться любознательнее и добрее, чем
можно было бы рассчитывать в наше неустроенное и  жестокое  время. Именно их
вниманию и предлагаются настоящие отрывочные заметки.

     (1993 г.)

     Великий менеджер или мастер  влияния  -  пятая  книга  доктора  Эрнеста
Цветкова.  Как  и  четыре  предыдущие:  "В  поисках  утраченного Я", "Тайные
пружины человеческой психики", "Мастер самопознания, или  погружение  в  Я",
"Танец дождя" она сочетает в себе достоинства фундаментального ученого труда
с легкостью и изящностью изложения, свойственным талантливому беллетристу, и
может   быть   в   равной   степени  адресована  как  специалисту-психологу,
психотерапевту, так и любому человеку, стремящемуся познать  самого  себя  и
овладеть искусством взаимодействия с окружающими...

     ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОНОМИКУ,
     ИЛИ
     ОТ ПРИВАТНОЙ ПСИХОТЕРАПИИ -
     К МАГИЧЕСКОЙ ДРАМАТУРГИИ БЫТИЯ

     Эта  книга  не  является ни теоретическим трудом в строгом смысле этого
слова, ни фундаментальным исследованием, претендующим на какие-либо  новации
в  сфере  научной или псевдонаучной, которую почитатели последней определяют
еще как паранаучную (что, видимо, вызвано  парацелесообразными
парасоображениями).
     И  тем  не  менее,  материал  этих  страниц является документом - в том
смысле, что всякая беллетристика, равно как и  философствование,  сведены  к
минимуму,  необходимому  лишь  для того, чтобы возможно было передать сюжет,
который, в свою очередь, здесь отнюдь не  является  атрибутом  чего-то,  что
могло  бы  претендовать  на литературную продукцию. Ибо представляемый текст
действительно не есть литература,  а  если  все-таки  и  литература,  то  не
художественная.
     Впрочем,  я  рискую  забраться  слишком  глубоко  и  превратить краткое
введение в расширенный дискурс, а потому спешу возвратиться  непосредственно
к теме.
     Непосредственная  же тема этой книги - психономика, хотя изложена она в
форме, вроде бы и не  предполагающей  подобную  в  такого  рода  жанрах,  от
которых мы ожидаем известной строгости и упорядоченности в подаче материала.
     Пытаясь  же  объяснить мотивы своих невольных вольных прегрешений, я не
нахожу  иной  причины,  как  в  желании  передать  определенный,  четкий   и
конкретный   опыт   непосредственной   работы,   а  не  спекулятивный  блеф,
концептуальный  потуг.  Под  непосредственной  же  работой   подразумеваются
процессы,  которые  разворачиваются  на семинарах, тренингах, индивидуальных
консультациях и сеансах - с их сюжетом, драматургией и динамикой.
     В этом смысле композиция настоящего опуса сюжетна и содержит внутреннюю
драматургию позволяющую обнаруживать глубинную логику происходящих событий.
     Необходимые комментарии, поясняющие суть  тех  или  иных  действий,  их
механику,  расшифровывающую  то,  почему  и  как  они  работают,  приводятся
непосредственно в самом повествовании.  В  этом  отношении  оно  свободно  и
диалогично  и  потому  не  сковано  стандартами  правил научно-декларативных
жанров, являющихся исключительно авторским монологом.
     Также считаю нужным, хотя и не столь уж необходимым, сделать  еще  одну
оговорку   относительно   действующих  лиц  и  персонажей.  Они  реальны,  и
обнаруженное с ним сходство не окажется случайным, если таковое обнаружится.
Быть может, вымышлены лишь их имена.
     Что касается некоторых сцен, которые являются скажем,  в  первой  главе
'Великого  Менеджера',  то они столь же реальны, как и та бумага, на которой
написаны. Другое дело, что сам метод их написания сюрреалистичен.  То
есть    таков,    что   использует   не   только   наглядную,   вещественную
действительность,  но  и  реальность,  о   которой   человек   зачастую   не
подозревает,  между  тем  как  последняя  может быть для него определяющей и
предопределяющей все его бытие. Примером подобной реальности могут послужить
сновидения,  фантазмы,  продукты  и  импульсы  бессознательной  деятельности
вообще.
     Таким  образом,  используемый  здесь  подход  вполне  обоснованно можно
обозначить как сюрреализм. И если существует сюрреализм  в  искусстве
(кстати,  великий  патриарх  его  - Андре Бретон - был психиатром - случайно
ли?), то почему бы ни быть сюрреализму в психотерапии?
     Психономика  -   это   сюрреализм   в   психотерапии.   -   Начало   же
психотерапевтическому  сюрреализму положил основатель психоанализа, З.Фрейд,
который однажды осмелился задать вопрос - а не управляет ли  человеком
то, что прикрыто от него самого?
     'Великий  менеджер'  -книга  об этом. Кто же является подлинным Великим
Менеджером каждого  из  нас,  проясняется  в  моей  новой  попытке  закинуть
очередной зонд а Бессознательное.
     Завершая  сой  краткий  экскурс  на  территорию неопознанных смыслов, я
полагаю, что было бы нелишним сделать на ее карте кое-какие пометки, которые
можно обозначить как ОСНОВНЫЕ ПОСТУЛАТЫ И КАТЕГОРИИ ПСИХОНОМИКИ.

     ПОСТУЛАТЫ И КАТЕГОРИИ ПСИХОНОМИКИ

     1.ВСЕ ВЛИЯЕТ НА ВСЕ.
     2.ВСЕ ЕСТЬ ЭНЕРГИЯ.
     3.ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА ЕСТЬ БОРЬБА ЗА ОБЛАДАНИЕ ЭНЕРГИЕЙ.
     4.ЭТА БОРЬБА ПРОИСХОДИТ ВСЛЕДСТВИЕ БАЗОВОЙ ПРОГРАММЫ, ОПРЕДЕЛЯЮЩЕЙ ЦЕЛЬ
СУЩЕСТВОВАНИЯ КАК ОТДЕЛЬНОЙ ОСОБИ,  ТАК  И  ОБЩЕСТВА  В  ЦЕЛОМ  -  ПРОГРАММЫ
ВЫЖИВАНИЯ.
     5.ПРОГРАММА  ВЫЖИВАНИЯ  ТОТАЛЬНО  ОБУСЛАВЛИВАЕТ  ПОВЕДЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ
ОСОБИ ВО ВСЕХ ЕЕ АСПЕКТАХ - ФИЗИЧЕСКОМ, ЭМОЦИОНАЛЬНОМ, МЕНТАЛЬНОМ.
     6.ПРОГРАММА ВЫЖИВАНИЯ ЯВЛЯЕТСЯ ВРОЖДЕННОЙ.
     7.УМ ЕСТЬ ОРГАНИЗАЦИЯ АВТОМАТИЧЕСКОЙ  ТОТАЛЬНОЙ  ЗАПИСИ  ВСЕХ  МОМЕНТОВ
НАСТОЯЩЕГО, В КОТОРЫХ ПРИСУТСТВУЕТ ОСОБЬ.
     8.УМОМ  ЗАПИСЫВАЕТСЯ  КАЖДОЕ  СОБЫТИЕ  -  НЕЗАВИСИМО ОТ ЕГО ЗНАЧИМОСТИ,
ИНТЕРПРЕТАЦИИ, ОСОЗНОВАЕМОСТИ, ФИКСИРУЕМОСТИ
     9.ЦЕЛЬ УМА И ЕГО БАЗОВАЯ  ЗАПРОГРАММИРОВАННАЯ  ФУНКЦИЯ  -  ВЫЖИВАЕМОСТЬ
ОСОБИ.
     10.АДАПТАЦИЯ  ОСОБИ К МИРУ НАЧИНАЕТСЯ С ЕЕ ИДЕНТИФИКАЦИИ С КЕМ-ЛИБО ИЛИ
ЧЕМ-ЛИБО, ИНЫМИ  СЛОВАМИ,  ТОЛЬКО  ПОСРЕДСТВОМ  ПОДРАЖАНИЯ,  ОТОЖДЕСТВЛЕНИЯ,
ОСОБЬ СПОСОБНА РАЗВИВАТЬСЯ И ПРИСПОСАБЛИВАТЬСЯ К ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЕ.
     11.ПОЭТОМУ ЦЕЛЬЮ УМА ЯВЛЯЕТСЯ ВЫЖИВАНИЕ ОСОБИ И ТОГО, ЧЕМ ИЛИ КЕМ ОСОБЬ
СЕБЯ СЧИТАЕТ, С ЧЕМ ИЛИ С КЕМ СЕБЯ ОТОЖДЕСТВЛЯЕТ.
     12.УМ  РАБОТАЕТ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ ТОГО, С ЧЕМ СЕБЯ ОСОБЬ ОТОЖДЕСТВЛЯЕТ, КАК
БУДТО ЭТО НЕОБХОДИМО ДЛЯ САМОЙ ОСОБИ.
     13.ЭГО - СОСТОЯНИЕ, КОГДА ОСОБЬ ОТОЖДЕСТВЛЯЕТ СЕБЯ С УМОМ.
     14.КОГДА ОСОБЬ НАЧИНАЕТ ОТОЖДЕСТВЛЯТЬ СЕБЯ С УМОМ, А ЦЕЛЬЮ УМА ЯВЛЯЕТСЯ
ВЫЖИВАНИЕ  ОСОБИ,  ТО  ПОЛУЧАЕТСЯ  ЧТО  ЦЕЛЬЮ  УМА  СТАНОВИТЬСЯ  СОБСТВЕННОЕ
ВЫЖИВАНИЕ.
     15.УМ  ВСЕГДА  ИЩЕТ  ПОДТВЕРЖДЕНИЯ  СВОЕЙ ПРАВОТЫ, А ТАКЖЕ ОПРАВДАНИЯ И
СОГЛАСИЯ, ЧТО ВЫТЕКАЕТ ИЗ ЕГО СТРЕМЛЕНИЯ К ВЫЖИВАНИЮ.
     16.УМ ПЫТАЕТСЯ НАЙТИ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ТОГО, ЧТО ОН ЖИВ  И  ЧТО  НИЧЕГО  НЕ
УГРОЖАЕТ ЕГО ВЫЖИВАНИЮ.
     17.ЭТО ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПОСТОЯННО ИЩЕТСЯ НА ТРЕХ УРОВНЯХ:
     - ФИЗИЧЕСКОМ
     - ЭМОЦИОНАЛЬНОМ
     - МЕНТАЛЬНОМ
     18.НА  ФИЗИЧЕСКОМ  УРОВНЕ  УГРОЗУ  ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ УМА ПРЕДСТАВЛЯЮТ БОЛЬ,
ТРАВМЫ, СОСТОЯНИЕ ШОКА, БЕССОЗНАТЕЛЬНОСТИ.
     19.ПОДТВЕРЖДЕНИЯМИ ТОГО, ЧТО УМ  ЖИВ  НА  ФИЗИЧЕСКОМ  УРОВНЕ,  ЯВЛЯЮТСЯ
УДОВОЛЬСТВИЕ, СТРАХИ, СТРЕМЛЕНИЕ К БОРЬБЕ С БОЛЕЗНЯМИ И УКРЕПЛЕНИЮ ТЕЛЕСНОГО
ЗДОРОВЬЯ
     20.НА  ЭМОЦИОНАЛЬНОМ  УРОВНЕ  УГРОЗУ  ДЛЯ  ВЫЖИВАНИЯ  УМА  ПРЕДСТАВЛЯЮТ
СИТУАЦИИ ОТВЕРГАНИЯ, НЕЛЮБОВЬ, ОТКАЗ, ОТСУТСТВИЕ ДЛИТЕЛЬНОГО ОТНОШЕНИЯ.
     21.ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ ТОГО, ЧТО УМ ЖИВ И ЗАКРЕПЛЕНИЕМ ЭТИХ ПОЗИЦИЙ, ТО ЕСТЬ
БОРЬБОЙ ЗА ВЫЖИВАНИЕ В ДАННОМ СЛУЧАЕ ЯВЛЯЮТСЯ СКРЫТНОСТЬ,  МАНИПУЛЯТИВНОСТЬ,
ПРИНЯТИЕ РОЛЕЙ.
     22.НА  МЕНТАЛЬНОМ  УРОВНЕ  УГРОЗУ  ДЛЯ  ВЫЖИВАНИЯ  УМА ПРЕДСТАВЛЯЕТ ЕГО
НЕПРАВОТА.
     23.ПОДТВЕРЖДЕНИЕМ ТОГО, ЧТО УМ ЖИВ НА МЕНТАЛЬНОМ УРОВНЕ, И ЕГО  БОРЬБОЙ
ЗА ВЫЖИВАНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ ОБРЕТЕНИЕ И ЗАКРЕПЛЕНИЕ ПОЗИЦИЙ СОБСТВЕННОЙ ПРАВОТЫ.
     24.КОНЦЕПЦИЯМИ  ВЫЖИВАНИЯ  В  КОНТЕКСТЕ  ЛИЧНОСТНЫХ  УСТАНОВОК ЯВЛЯЮТСЯ
СЛЕДУЮЩИЕ:
     "БОЛЬШЕ, ЛУЧШЕ, ПО-ДРУГОМУ"  ИСХОДЯ  ИЗ  ЭТОЙ  КОНЦЕПЦИИ,
ОСОБЬ  ПОЛАГАЕТ,  ЧТО  ЕЕ  ЖИЗНЬ СТАНЕТ БОЛЕЕ УДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОЙ, ЕСЛИ У НЕЕ
БУДЕТ      'БОЛЬШЕ      ',      'ЛУЧШЕ'      ИЛИ
'ПО-ДРУГОМУ'.
     "НЕДОСТАТОЧНОСТЬ",   ЭТА   КОНЦЕПЦИЯ   ОТРАЖАЕТ   СИСТЕМУ
ОТРИЦАТЕЛЬНЫХ УСТАНОВОК ТИПА  'НЕ  ХВАТАЕТ  ВРЕМЕНИ,  ДЕНЕГ,  СИЛ,  ЭНЕРГИИ,
ОБАЯНИЯ И Т.Д.'.
     "ПРОТИВОСТОЯНИЕ"  ЭТА  ПОЗИЦИЯ  РАСКРЫВАЕТСЯ  КАК СИСТЕМА
ПРИВЕРЖЕННОСТИ ЧЕМУ-ЛИБО И СЛЕДУЮЩЕЕ  ОТСЮДА  ВРАЖДЕБНОЕ  ОТНОШЕНИЕ  К  ИНОЙ
СИСТЕМЕ ЦЕННОСТЕЙ.
     "НУЖНО,  ЧТОБЫ  КАК  У  ДРУГИХ"  ЭТО  ПОЗИЦИЯ КОНФОРМНОГО
СЛИЯНИЯ  С  РАСПРОСТРАНЕННЫМИ  И  ДОМИНИРУЮЩИМИ  В  ДАННОЙ  ЛОКАЛЬНОЙ  СРЕДЕ
МНЕНИЯМИ   ,  СУЖДЕНИЯМИ,  СТЕРЕОТИПАМИ  ПОВЕДЕНИЯ,  ОТКЛОНЕНИЕ  ОТ  КОТОРЫХ
ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕДОСУДИТЕЛЬНЫМИ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭТОЙ СРЕДЫ.
     25.ОСНОВНАЯ ОШИБКА ЧЕЛОВЕКА - ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ТОМ, ЧТО ОН ЕСТЬ  ТО,  НА
ЧТО ОН ПОХОЖ
     26.ОСНОВНАЯ  ОШИБОЧНАЯ ПРОГРАММА УМА - ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ТО, С КЕМ ИЛИ С ЧЕМ
ОН СЕБЯ ОТОЖДЕСТВЛЯЕТ.
     27.ГЛАВНАЯ   СТРАТЕГИЯ    ПСИХОНОМИКИ    (СКВОЗНОЕ    ВОЗДЕЙСТВИЕ)    -
ПЕРЕКОДИРОВАНИЕ   НЕГАТИВНЫХ   ПРОГРАММ  И  ЗАПУСК  МЕХАНИЗМОВ,  ПОЗВОЛЯЮЩИХ
НЕЙТРАЛИЗОВАТЬ СТОЙКИЕ БЛОКИРУЮЩИЕ ОТОЖДЕСТВЛЕНИЯ.
     28.ЦЕЛЬ   ПСИХОНОМИКИ   (СВЕРХЗАДАЧА)   -   ВЫСВОБОЖДЕНИЕ   СВЯЗЫВАЕМОЙ
ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕМ   ЭНЕРГИИ   И  ПЕРЕНАПРАВЛЕНИЕ  ЕЕ  НА  СОЗДАНИЕ  КОНКРЕТНЫХ
РЕЗУЛЬТАТОВ, В ПОЛУЧЕНИИ КОТОРЫХ ЗАИНТЕРЕСОВАН ЧЕЛОВЕК.

                                        Дюймовочке и Колобку, так страстно
                                        любившим свободу, посвящается.

                             Куда дух хотел идти, туда шли и они; куда бы
                          не пошел дух, и колеса  поднимались  наравне  с
                          ним, ибо дух животных был в колесах.
                                                                Иез. 1, 2.

                          К колесам сим, как я слышал сказано было: вихрь.
                                                              Иез. 10, 13.

     Повествование,  представляемое  вниманию  Жаждущих  неявного  знания,
первая проба пера Баал Шем Андрея Воробьева. Нашему юному дарованию крепко
за семьдесят. У него уже  есть  чемодан  дипломов  и  свидетельств  разных
университетов и академий, шкаф, забитый докторскими  мантиями,  на  крючке
висит венец Владыки  сокрытого  слова,  собака  упражняет  зубы  на  жезле
Старого Учителя. Но тем не менее, Баал  Шем  написал,  а  мы,  конечно,  с
благоговением  опубликовали.  И  все-таки  мы  спросили   его,   преодолев
почтение: "Учитель, разве Вам мало того, что Вы имеете? Разве вы не  могли
в очередной раз изложить свои высокие мысли в строгой ученой  форме?".  На
это достопочтенный Баал Шем с обычной своей слабой улыбкой отвечал:  "Дети
мои. Я не имею самого главного. Нет в  голове  верной  мысли,  чего  вдруг
случился полвека назад Большой Пробой,  и  все  тут.  Почему  прекратилось
взаимное дополнение первоэлементов Металл и Дерево? Зачем Дерево напало на
Металл, взорвав мир Творения?  Какая  уж  тут  научная  статья.  Я  просто
попытался стать двадцатилетним хамоватым лаборантиком Воробьем. Я хотел не
мудрить, а  пройти  по  уже  изрядно  заросшей  жизненной  тропе  назад  и
попытаться найти те рычаги,  которые  свернули  несколько  пространств  со
своих обычных осей. При этом  я  собирался  не  стирать  пыль  с  каких-то
древних руин, а поиграть в те игры, которые тогда велись, хотя  бы  внутри
себя, вот под этой черной шляпой... Это повесть  о  моем  друге  по  имени
Дмитрий Торн, который оказался на самой линии столкновения двух  Начал.  Я
надирал его в карты, хлопал по плечу, дескать, учись,  пил  с  ним  слегка
прокисшее пиво. Он рассказывал мне о своих  видениях,  злоключениях,  а  я
считал его треплом... В своей  книге  я  показал  визионерство  Торна  без
всякого анализа, не выходя за рамки его представлений. Но именно  в  таком
изложении оно дает почву для благочестивых рассуждений о том, что предметы
и явления нашего мира не больше чем покровы сущностей, чьи тела  пребывают
в иных, более  тонких  мирах.  Тогда  эти  сущности  официально  прозывали
вихреобразованиями,  даже  биогравипучками,  на  сленге   кольцевиками   и
столбовиками, теперь, более верно, Речениями.  Надо  всегда  помнить,  что
люди во времена Большого Пробоя не умели  читать  Речения  по  Буквам,  их
составляющим, не знали даже господствующих Букв.  Только  немногие,  такие
как Торн, понимали  Речения  в  целом,  чувственно,  в  каких-то  образных
облачениях.  Эти  люди  немало  потрудились,   чтобы   смягчить   грядущие
потрясения".
     Сказав это, Баал Шем снова погрузился в работу, и мы отошли от  него.
Мы поняли его намерение кинуть читателя в воду ушедшего, так, чтобы он или
поплыл, или смущенный, выбрался на берег. Поэтому ничего, кроме толковника
забытых слов, мы не прилагаем к повести о Большом Пробое.
                                         Академия прикладной каббалистики,
                                         гора Кармил, 5847/2090 г.

     1. ПЕРВЫЙ БЛИН РЯДОВОГО ТОРНА

     Вертолет тужился, рубя лопастями замороженный навеки воздух.  Сержант
Пилипенко ненавязчиво объяснял повадки дам.  Ефрейтор  Котов  искусно  вел
политическую информацию для вызревания политической грамотности в  мозгах.
Другие участвовали в беседе просто так, для звука. Из  магнитофона  кричал
Высоцкий про капитана, которому не бывать майором.  Инженер-капитан  Лямин
набрасывал на газете проект аэроклозета, много лучшего,  чем  существующие
образцы. Рядовой Торн,  мягко  говоря,  задумался,  а  вернее  отключился.
Происходящее под шапкой-ушанкой рядового иногда было неуместным. Вообще-то
не иногда, а всегда. И когда люди замечали, что с ним  творится  неладное,
то торопились как-то помочь  ему,  вытянуть  из  этого  состояния,  занять
чем-нибудь. Но однажды, будучи  предоставлен  самому  себе,  Дмитрий  Торн
набедокурил в ближайшем к части поселке. Вышел из магазина (где купил  три
пачки  папирос,  свистнул  одну),  отчего-то  развеселился  и   отправился
прямиком на почту. Там  бросил  в  ящик  письмо  с  адресом  на  конверте:
"Гонолулу. Гонолульский университет, Роду Крюкоу". А подписался в письмеце
для пущей солидности -  "инженер  Лямин".  Но  обратным-то  адресом  Торн,
растяпа, указал не дом знакомой буфетчицы,  которая  подкармливала  его  в
обмен на комплименты, а Н-скую часть. Потом Торн узнал, как эта оплошность
по Лямину шарахнула. Писарь-москвич рассказывал, икая от смеха. Крюкоу-то,
вежливый человек, дал ответ, просил разрешения использовать что-то в своем
мудреже, приглашал в солнечный Гонолулу выпить  и  закусить.  Обвинение  в
шпионаже в пользу разведок все-таки сняли с  Лямина,  облегчили  душу.  Но
заставили капитана писать опровержение в Пентагон, копией в ООН.  Дескать,
господин хороший, Род-урод, ты нас не  трожь,  и  мы  тебя  не  тронем.  И
послали Лямина от неприятностей подальше, налаживать аэроклозеты по  всему
побережью. Эти достижения передовой  оборонной  мысли  в  отдельно  взятых
случаях   противились   командам   человека   и   выбрасывали   субпродукт
произвольным  курсом.  Было  много  раненых  и  контуженых  среди  личного
состава. Вместе с капитаном Ляминым  отправили  и  отделение,  где  служил
непримечательный заслугами, но хлопотный боец Дима Торн.
     Итак, сознательный ефрейтор Котов четко и умело вел  политинформацию.
В сложных явлениях он выделял  простую  суть,  а  несложные  вообще  делал
родными и близкими, меняя малоизвестные слова на общеупотребительные.
     Он рассказывал, как служит людям  сверхпроводимость.  Как  парят  над
несущими поверхностями сверхавтобусы.  И  сверхкомпьютеры  на  десять  лет
вперед знают, когда тебе лучше чихнуть, а когда  скрипнуть.  А  сверхдома,
они же пирамиды, растут, что баобабы, сами  ползут  наверх  блоки  и  сами
привариваются. Бананы в сверхфольге сами прыгают в рот,  только  раскрывай
совок. И бабы  со  сверхмастерством...  начал  развивать  тему  Котов,  но
капитан показал свое командирское  присутствие,  притормозил  рассказчика.
Иллюстрировать не дают,  обиделся  ефрейтор  и  подошел  ближе  к  тексту,
прочитал по слогам еще много прекрасного и удивительного.
     ...Направленный  му-та-ге-нез.  Ворошиловские  стрелки  стреляют   из
ускорителя по геному клетки метко и ловко, гены  свиваются,  извиваются  и
матюгаются. А что мы их будем жалеть? Они-то нас не жалеют. И в результате
того, сообщил по большому секрету Котов, куры,  овцы  и  козлы  -  уже  не
звери, а почти товарищи. Скоро будут лекции блеять и показывать фокусы под
прилавком. А бойцам за них шерсть растить на одном  месте  и  нести  яйца.
Солдаты заржали.  Хуже  жеребцов.  Торн  заерзал.  Почему  так  по-жлобски
обошлись с ним, то есть с капитаном Ляминым?  Почему  так  жрали  того  на
проработках? Ведь ничем особенным Торн не делился с Крюкоу.
     Написал, что лучше живется-можется тем,  у  кого  нет  количества,  а
значит и массы, пространства, времени, тем, кто не выискивает энергию,  не
боится, что ему придет хана. Мол, есть такие потусторонние праотцы. Каждый
из них знает, какую себе постылую  жизнь  сделает,  если  обрастет  земным
жирком и начнет заботиться, чтобы его никто не обижал.  Поэтому  им  лучше
просто мечтать, экие они были молодцы, когда б захотели. И  большая  часть
вселенной-универсума заполнена голыми мечтами-вихрями этих праотцов. Но за
особо вредное мечтанье тамошнее начальство  может  праотца  разжаловать  и
заставить воплотиться в мире сем для отбытия срока наказания. Ниже расчеты
по определению удельного веса разных праотцов в мире ином.
     Еще писарь говорил, что замполит отстоял Лямина.  Мол,  какой  же  он
шпион, наш Рома Лямин. Ведь только в нашем полку аэроклозеты  налажены  на
"пять". Все, небось,  с  удовольствием  пользуются.  А  какие  стишки  про
"лю-лю-любовь" Роман пишет в областную газету! Капитан с замполитом  потом
снизили уровень сознательности, приняли на грудь, и давай кататься на  БТР
по тундре. Торн сам потом машину драил.
     Полет продолжался. Котов никогда не унывал. Он просвещал. Плодится-де
всякая  зловредная  шушера,  "волки",  "макаки",  "козлы",  а  среди   них
экстрасенсы-ведьмаки. То есть, не вдруг плодятся, а это бывшие  "зеленые",
хипаны и вегетарианцы всех мастей идейно доросли. Раньше  они  по  природе
бегали с голой попой и других уговаривали  побегать.  А  теперь  им  негде
питаться, и про лужайки с кустами  никто  даже  мечтать  не  хочет.  Тогда
привязались паразиты к  нашему  прогрессу,  как  глисты  к  прямой  кишке.
Внушают отвращение к нашей могучей  технике,  особливо  к  сверхпроводящим
штукам-дрюкам. Где пройдет ведьмак, там шмяк и кряк. У мотора  инфаркт,  у
магнитной подушки нет магнитных перьев, даже упаковочная  пленка  начинает
харчить завернутые в нее продукты. Вот еще наглядный пример: наш передовой
отечественный  робот,  весь   на   сверхпроводимостях,   примагнитился   к
иностранной министерше. Мягко говоря, накинулся на бедную женщину  и  стал
искать у нее на теле разъем. Еле от той страны откупились.  Чем  такой,  с
позволения сказать, робот отличается от рядового Нодия?
     - Котов, Котов, - укоризненно произнес капитан.
     - Ах, простите, я так  страдаю,  -  оперным  тенором  взвыл  Котов  и
продолжил на подъеме практически без газеты. В  противовес  паскудам  были
зачаты на родных рабоче-крестьянских полатях и откормились на родном  сале
нормальные пацаны. Эти пацаны заматерели и стали качаться на электрических
снарядах, в соленоидах и ускорителях.  Набрали  мышечную  массу,  скорость
прохождения нервных импульсов, ум, честь и  совесть.  И  вступили  в  Союз
Электрической Славы и Силы доктора Кирпиченка. Там они с  помощью  крепких
мускулов и нервов сеют разумное, доброе, вечное,  вышибая  дурно  мыслящее
вещество из ведьмацких голов.
     - Да что ты врешь, козел трескучий, - встрял  Пилипенко.  -  Ведьмака
может только ученый с аппаратурой вычислить. А искрозадые по тупости мочат
тех, кто попадается, у кого рыло приметное.
     - Нет, сударь мой, откладывать не  надо:  кто  доблестен  и  храбр  -
всегда готов. Правда, лучше вначале  ученых  бить,  чтобы  они  со  страху
ведьмаков помечали несмываемой  краской,  -  предложил  в  порядке  обмена
мнений Котов.
     - Ты такой же, как и искрозадые, и у  тебя  вместо  причинного  места
электромагнит,  -  вскрыл  причины  и  следствия  Пилипенко.   -   Дамочек
притягивать, а не то удерут.
     Винт врезался в смерзшийся воздух,  чтобы  вертолет  не  упал.  Торну
кажется, кто-то зовет его. Он оглядывается по  сторонам  и  замечает  свою
ошибку. Ефрейтор Котов весь вечер надежно на арене, и не до Торна. Рядовой
смотрит тогда в иллюминатор и видит белую мглу. Торн ненадолго  прикрывает
глаза, а когда открывает, то ширмы уже нет. Внутренности солдата  упали  и
слиплись. Еще бы, стоит башня до неба.  Вокруг  нее  завивается  лестница,
вернее, просто выступ. А по лестнице тащатся бритоголовые бурые  мужики  с
корзинами на холках. Торн для  ясности  изображения  прижимается  носом  к
стеклу. А там все то же. Ему хочется сунуть за щеку "глушак", но последнюю
дозу он израсходовал вчера. Попросить пожевать в долг -  и  так  задолжал,
зубами скоро будет расплачиваться. Хочет Дима разогнуться и не может,  как
бы нагрузили его. И не сидит он уже, не смотрит на иллюминатор, не мечтает
о "глушаке", а вовсю трудится: карабкается  куда-то  ввысь.  Подло  хитрит
грязь под ногами. Слева стена, которая отталкивает скрюченные от усталости
пальцы. Второй рукой надо придерживать навалившуюся корзину. А справа  то,
что не имеет дна и манит к себе. И где полет, куда делся вертолет?  Может,
полет с вертолетом из-за него превратились в башню с  мужиками.  Да  разве
так бывает? Но почему бы нет, праотец-то у них один. Не успел обрадоваться
Торн, что теория его подтверждается. Вышла сила из  колен,  из  спины,  из
каждой клеточки. Усталость выпила его без  остатка.  Оскальзывается  нога.
Лишь царапает стену рука. Отваливается корзина, и Торн отпадает от  башни,
вбираемый ласковой пустотой. Он расстается с усталостью, тяжестью, болью и
ни о чем не жалеет.
     Лопасти  перестали  натужно  бить  по  воздуху.  Двигатель  судорожно
пытался вздохнуть и умер. Пилот напрасно хотел оживить  машину  матом,  но
она уже забилась, как  безумная  баба.  Небо  с  размаху  вбило  крохотную
букашку в землю. Вертолет стал кучей  мусора  на  изумленных  глазах  двух
остромордых зверьков с серебристой шкуркой.

                            Василий СПРИНСКИЙ

                         ТО, ЧТО ПРИХОДИТ НА ЗОВ




                                1. ОСТРОВ

     Солнце, неспешно закатывалось  за  горизонт.  На  море  царил  полный
штиль. Еле заметные холмики волн от весел галеры, не в  силах  рассыпаться
белыми брызгами, лениво обтекали прибрежные камни Клыка Теней.
     Остров не  зря  носил  свое  имя.  Торчащая  из  моря  узкая,  слегка
изогнутая базальтовая  колонна  действительно  походила  на  зуб  морского
чудовища. Тело  ее,  изглоданное  буйными  ветрами  и  океанским  прибоем,
несущим в своих волнах огромные  массы  камней,  пронизывали  бесчисленные
пещеры и гроты, ведущие  к  подземным  озерам  и  бездонным  колодцам,  из
которых тянуло невыносимым смрадом. Некоторые из пещер  были  относительно
сухими и чистыми, но и там скрывалось нечто  невидимое,  но  от  этого  не
менее опасное для случайного встречного.
     Остров этот служил тюрьмой и по  совместительству  местом  казни  для
особо отличившихся разбойников, убийц и  грабителей  священных  усыпальниц
жрецов Сета и Дввалка.
     Ахеронская  военная  галера,  удаляющаяся  от  острова   только   что
освободилась  от  очередного  груза  человеческих  отбросов.  Два  десятка
преступивших закон бывших людей выбрались из  воды  на  каменистый  берег.
Бывших, ибо перед тем как подгоняемые ударами  пик  они  покинули  галеру,
жрец Сета объявил последнюю волю жестокого бога о вычеркивании их  имен  и
душ из Книги Вечности, отказывая им в спокойной загробной жизни. Отныне их
бессмертные  души  отходили  во  власть  древних  демонов,  испокон  веков
владеющих Клыком Теней.
     Клык спокойно и безучастно принял очередную порцию осужденных, как  и
много раз до этого. Галера быстро уходила прочь  от  острова,  оглашаемого
бранью пробиравшихся по его камням людей.
     Некоторые из них объединились в группы,  другие  предпочитали  искать
подходящее убежище в одиночку.  Отсутствие  какой-либо  видимой  опасности
вселяло некоторую уверенность. Постепенно люди разбрелись по всему  Клыку.
На берегу осталось  три  человека  -  двое  смуглокожих  уроженцев  Южного
Ахерона и толстый стигиец. Братья-разбойники еще  на  берегу  договорились
вплавь убираться с проклятого острова. Похоже, их ничуть не пугали  акулы,
в изобилии водившиеся в  здешних  теплых  водах.  Во  всяком  случае,  они
предпочитали честную гибель от вполне реальных  земных  хищников,  чем  от
неведомого ужаса, приходящего из темных пещер проклятого острова.
     Третий человек, жирный стигиец Шеттавос, вполне разделял  их  мнение,
однако не спешил присоединиться к ним. Занятия магией, которой он посвятил
свою жизнь не способствовали развитию других его  способностей.  Благодаря
своей  толщине,  он  конечно  мог  легко  держаться  на  воде,  но  трезво
расценивая свои шансы при встрече с даже маленькой акулой, он благоразумно
решил остаться на острове, надеясь на какой нибудь другой способ  бегства.
По  крайней  мере,  он  был   лучше   других   осведомлен   о   опасностях
подстерегающих его здесь.
     Братья, тем временем, не задерживаясь,  скользнули  обратно  в  воду.
Нужно было поторапливаться, чтобы ночь не  застала  их  в  море.  Шеттавос
пожелал им счастливого пути и оставшись в одиночестве, занялся собственной
судьбой.
     Удалившись в тень, отбрасываемую  высокой  скалой,  он  устроился  на
большом плоском камне и принялся медленно мысленно  прощупывать  остров  в
поисках чуждых, нечеловеческих сущностей.
     Почти тотчас же он  убедился  в  правоте  слухов  и  древних  книжных
записей. Остров  действительно  скрывал  в  себе  некую  чудовищную  силу.
Внутреннее зрение вело Шеттавоса в глубь древней скалы, на десятки и сотни
футов вниз под океанское дно. Там  простирался  огромный  лабиринт  пещер,
колодцев и трещин, лабиринт, который однако, не соприкасался с морем. И  в
этом лабиринте было  что-то  живое.  Шеттавос  уловил  медленное  движение
некоей бесформенной массы, поднимавшейся к поверхности лабиринта.
     Толстый колдун медленно и осторожно  проникал  в  сознание  неведомой
твари. Зрение его раздвоилось. Глаза твари на  какое-то  время  стали  его
глазами. Уставившись на морскую гладь, практически не различая ее, он в то
же время отчетливо видел, как чудовище поднимается по каменным  лабиринтам
к поверхности небольшого озерца в одной из пещер острова.
     Потом началось что-то страшное.
     Слухи оказались правдивыми. Чудовище охотилось  за  людьми.  Шеттавос
почувствовал,  как  оно  покинуло  подземное  озеро,  не  всколыхнув   его
поверхности, и медленно двинулось по извилистым туннелям  в  глубь  скалы,
влекомое запахом мыслей людей, искавших убежища там, где этого ни  в  коем
случае не следовало делать.
     В одной из широких, разветвляющихся  пещер  чудовище  разделилось  на
пять самостоятельных частей, чуть не  сведя  при  этом  с  ума  Шеттавоса,
продолжавшего находиться в его сознании. Пять бесформенных  клубков  теней
двинулись к своим жертвам. Колдун видел, как один из  таких  клубков  тихо
вплыл  в  светлую  пещеру,  где  находились  четыре  человека,   незаметно
расплылся под ее  сводом,  а  затем  обрушился  вниз,  накрыв  собой  всех
четверых.
     Гибкие корни тьмы вцепились в людей, заползая  в  носы,  рты  и  уши,
растворяя глаза, стремясь поскорее добраться до самого  лакомого  куска  -
мозга.
     Люди даже не успели понять, что  произошло,  а  жуткое  создание  уже
почти растворило их. Лишь легкие конвульсивные подергивания тел в  глубине
хищной массы свидетельствовали том, что еще несколько мгновений назад  эти
бесформенные комки плоти были живыми людьми. Тьма активно поглощала их, не
оставляя ничего - ни одежды, ни металлических пряжек. В пищу шло все.
     Та же самая картина повторялась в четырех других пещерах,  где  точно
так же укрывались люди. Никто из них  не  успел  даже  вскрикнуть,  будучи
моментально опутанным и задушенным полуматериальными щупальцами.
     За какие-то полчаса с трапезой было  покончено.  Две  дюжины  человек
исчезли, словно и никогда не  существовали  на  свете.  Не  осталось  даже
тонкого золотистого сияния освободившейся от тела души -  тварь  в  первую
очередь пожирала именно ее.
     По мере насыщения, тварь начала разбухать, соединяя в одно целое свои
временно отделившиеся части, постепенно  заполняя  собой  весь  внутренний
объем  острова,  нападая  на  всех,  кто  имел  неосторожность   войти   в
какую-нибудь пещеру или грот. Видимо все они были связаны узкими проходами
по которым свободно перемещался подземный ужас.
     Однако, чудовище не совершило ни одного  нападения  на  тех,  кто  не
прельстившись обманчивыми укрытиями, оставались  снаружи.  Монстр  знал  о
существовании еще некоторого  количества  живых,  но  не  делал  ни  одной
попытки нападения. Неясно было, боится ли  он  солнечного  света,  или  же
обречен никогда не покидать своих пещер. Только ночь  могла  дать  на  это
ответ, и Шеттавос молил Сета, чтобы  его  первое  предположение  оказалось
ложным.
     Однако, сидеть и покорно ждать своей участи  ему  тоже  не  хотелось.
Толстяк шаг за шагом  продолжал  погружаться  в  сознание  монстра,  желая
выяснить его истинную суть. Не будучи особо выдающимся мастером в каком-бы
то ни было магическом  искусстве,  он  твердо  помнил  одно  -  жизнь  его
представляет для него наивеличайшую в мире ценность и  потому  старательно
изучал все доступные заклятья защиты.
     Сейчас это знание оказалось как нельзя уместным.  Полностью  отключив
внешнее зрение, колдун очертил в воздухе Подчиняющий Знак Сифф и  произнес
СЛОВО, которое должно было оградить его от гнева порождений моря. Не самое
лучшее средство контроля над неизвестным демоном. Но  тем  не  менее,  это
сработало.
     Ментальная  сфера  чудовища  на  мгновение  дрогнула  и   расплылась,
подчиняясь действию Знака. Ободренный первым успехом,  Шеттавос  попытался
приказать  демону  назвать  собственное  имя,  но  тот  никак  на  это  не
отреагировал. Лишь смутный ветерок образов пронесся в сознании Шеттавоса:
     ...Он парит в темной океанской бездне, на дне  которой  вспыхивают  и
гаснут громадные четырехлучевые звезды. Звезды излучают опасность, от  них
следует держаться подальше...
     ...Что-то мелкое, извивающееся проплывает мимо,  слишком  медленно...
Пища... еще пища... много доброй еды... насыщение...
     ...Тьма и холод... Во тьме вспыхивают мелкие точки огней...


     Внезапно картина изменилась. Выйдя из-под контроля  Шеттавоса,  часть
сознания демона вновь отделилась от основного  массива  и  быстро  потекла
сквозь узкие трещины на другой конец  острова.  Причина  этого  выяснилась
достаточно быстро. Один из тех изгнанников, что предпочли искать  спасения
в  одиночестве,  вошел  в  небольшой  грот  и  склонился   над   родником,
находившимся внутри, подписав тем самым себе смертный приговор. Демон умел
чувствовать нарушителей границ его покоев.
     Смерть пришла к человеку прямо из того родника, откуда он пил, глотая
вместе с водой злобную, но  пока  что  ничем  себя  не  проявляющую  плоть
демона. Человек жадно пил, не замечая этого.
     А затем прозрачный родник выплюнул облако тьмы прямо ему в лицо. Тьма
тут же растеклась по нему, охватывая его тело плотным коконом. На этот раз
человек даже  не  успел  вздрогнуть,  пораженный  одновременно  изнутри  и
снаружи. И  на  этот  раз  Шеттавос  почувствовал,  как  бесплотная  тварь
поглощает вместе с плотью душу несчастного  вора.  Колдун  содрогнулся  от
омерзения, однако монстру по-видимому  были  чужды  подобные  взгляды.  Он
просто поддерживал свою жизнь.
     Подавив в себе острое желание  потерять  сознание,  колдун  продолжил
исследование чудовища. По всей вероятности,  оно  не  обладало  достаточно
сильным разумом. Вернувшись в его память,  Шеттавос  смог  извлечь  оттуда
лишь  одну  и  ту  же  повторяющуюся  картину  -  всплытие  из  подводного
лабиринта, пища, что сама  лезла  в  рот,  пища,  приходящая  чуть  позже,
погружение, сон, всплытие... И так  без  конца.  Ни  единого  осмысленного
слова, лишь образы каменных лабиринтов и глупой, мягкой пищи.
     Только один или два раза в сознании демона мелькнуло нечто, непохожее
на предыдущие картины.
     ...Человек с головой дракона, стоявший по всей видимости  на  вершине
Клыка Теней. Человек-дракон произносит слова, и каждое из них впивается  в
плоть и мысли, заставляет безвольно подчиняться...  ограничивает  разум...
ограничивает  свободу...  Слова  падают  вниз,  прожигая  Клык  до  самого
основания, где он вырастает из морского дна. Слова сливаются в одно  целое
с древней скалой, и скала становится Словом, а  Слово  -  прочным  камнем.
Подводные пещеры закрываются каменными пастями,  навеки  отрезая  от  моря
обитателя Теневого Клыка.  Отныне  дом  его  -  мрачные  пещеры,  медленно
отравляемые его собственными отбросами. И в  довершение  всего  -  лишение
памяти.  Долгая  жизнь  без  возможности  вернуться  в  просторы   океана,
обильного мягкой, глупой пищей - печальный  удел  развоплощенного  владыки
здешних вод. И вновь образ верхушки Клыка,  в  которую  впечатаны  древние
Слова, а затем боль... боль...
     Шеттавос поспешно вышел из сознания владыки  острова,  возвращаясь  в
реальный мир. Сильно болела  голова.  Фантастические  рассказы  моряков  и
старые легенды обретали правдивые корни.
     Тысячелетия назад под волнами океана обитала разумная  раса.  Потомки
ее, связавшие свою  судьбу  с  человеческим  родом  до  сих  пор  заселяют
прибрежные воды Зонгульского  архипелага.  В  редких  рукописях  и  устных
преданиях, чудом уцелевших с того времени рассказывалось о  смелых  опытах
слуг Великого  Дагона.  Один  из  таких  опытов  открыл  дорогу  на  землю
чудовищной твари, жившей за пределами пространства, по слухам - чуть ли не
с самой родины Старых богов.
     Демону пришлись по вкусу души  и  плоть  глубоководных  жителей.  Как
обычно и бывает, изгонять неведомое зло оказалось в стократ  труднее,  чем
призвать. Глубоководные поплатились за  эту  неосторожность  жизнью  целой
расы. Изгнать демона на их собственную родину не получилось  даже  призвав
на помощь неизмеримую мощь самого Великого  Дагона.  С  помощью  запретных
чудовищных заклятий и неисчислимых жертв чуждая тварь была навсегда лишена
физического тела, но душа  его  уже  была  неразрывно  связана  с  Землей.
Оставался только один выход.  Уцелевшие  слуги  Дагона  ценой  собственных
бессмертных душ навечно запечатали чуждого  демона  в  одинокой  океанской
скале, дабы тот не мог вновь вырваться на волю  в  поиске  новых  кровавых
жертв. Так гласила легенда.
     Демон был запечатан в лабиринте, но вход в  него  оставался  открытым
для людей. Именно за это свойство одинокий  остров  и  был  выбран  местом
устрашающих казней. Не  прельстившийся  сомнительным  уютом  сухих  пещер,
изгнанник  мог  избежать  смерти  от  незримых  щупалец  монстра.  Правда,
альтернативой этому была всего лишь голодная смерть.  На  острове  имелось
несколько чистых источников, но несмотря на наличие воды, остров продолжал
оставаться совершенно безжизненным. Ни травинки, ни  деревца,  даже  птицы
избегали садиться на эту проклятую скалу, где любая щель в камнях  грозила
гибелью. Лишь изредка в море мелькал зловещий акулий плавник.
     Оставался лишь один путь выживания...


     Короткая разминка на месте,  затем  полчаса  утомительной  ходьбы  по
круглым, скользящим под ногами камням. Он уже видел конечную  цель  своего
путешествия. Однако, что собирается делать этот идиот?
     - Не входи туда! - изо всех сил заорал Шеттавос.
     - Почему это? - удивленно обернулся к нему тот, к  кому  был  обращен
вопль колдуна. - Им, значит, можно, а мне нельзя, так что ли?
     - В пещере смерть, - уже спокойнее проговорил толстяк. - А  кто  туда
вошел?
     - Бага и Ниддар, -  ответил  человек.  Невысокий,  но  коренастый,  с
маленькой, слегка сплюснутой головой. Судя по всему - из разбойников.
     - Так чем докажешь, толстяк? - продолжал он. - Бага чует опасность за
целую милю, и  так  запросто  в  пасть  к  чудовищу  не  полезет.  Я  хочу
посмотреть на них. Смотри, пещера сухая, чистая,  прилив  не  достанет.  И
никого вокруг.
     - Вот тут ты прав,  -  усмехнулся  Шеттавос.  -  Теперь  мы  одни  на
острове. Я сам видел, как людей, вошедших в такую же пещеру окутало черное
облако, и через несколько минут на том месте не было ни единой косточки. И
с приятелями твоими сейчас то же самое. Так что лучше  послушайся  меня  -
может жив останешься.
     - А не врешь? - настороженным тоном поинтересовался разбойник.
     - Хочешь, сходи и сам проверь, - отозвался Шеттавос. - Только я бы на
твоем месте не делал бы такой глупости.
     -  Ладно,  убедил,  -  примирительно  сказал   разбойник.   -   Давай
познакомимся, что ли...
     В последовавшем за тем  недолгом  разговоре  выяснилось,  что  нового
приятеля Шеттавоса зовут Лауд и осужден он  за  дерзкую  попытку  убийства
жреца Сета с целью ограбления. В свою очередь колдун  рассказал  Лауду  об
опасностях, подстерегавших человека на Клыке Теней.
     Выяснив таким образом отношения, они двинулись на поиски пищи.
     Результат оказался неутешительным. Уже в нескольких футах  от  берега
дно крутым обрывом уходило  вниз,  не  давая  прибежища  крабам  и  мелкой
рыбешке. В долгом поиске  съестного  они  даже  не  заметили,  как  быстро
закончился день. Солнце скрылось за горизонтом. Вскоре  на  остров  должна
была опуститься непроницаемая тьма ночи. Пора было позаботиться о ночлеге.
     После недолгих поисков они обнаружили более-менее плоский  и  широкий
камень, на который можно было улечься без  особой  опасности  скатиться  в
какую-нибудь яму или в воду. Нагретая за день скала была теплой,  и  люди,
утомленные  тюрьмой,  переездом  на  остров  и  местными  страхами,  почти
мгновенно уснули на жестком ложе.
     Шеттавос проснулся посреди ночи, в час волка.  Открыл  глаза  и  тихо
повернул голову, высматривая Лауда. Тот как  ни  в  чем  ни  бывало  спал,
словно ничего и не произошло. Голова  его  склонилась  налево  и  Шеттавос
видел теперь его затылок. Правая рука разбойника лежала на  животе,  левая
была откинута в сторону.
     Бесшумно, чтобы не разбудить соседа, Шеттавос протянул правую руку  в
сторону в поисках подходящего камня. Вскоре его пальцы нащупали  увесистый
обломок скалы, удобно легший ему в руку. Пододвинув его поближе, он слегка
поворочался, словно делая вид, что поудобнее устраивается на жестком ложе,
одновременно непрерывно следя за Лаудом. Тот  явно  не  желал  ни  на  что
обращать внимания, сморенный долгожданным спокойным сном.
     Шеттавос  устроился  поудобнее  на  левом  боку,  еще  раз  тщательно
прицелился, уже держа в руке камень.
     И нанес точный, тяжелый удар в висок Лауда.
     Тот громко хрюкнул, руки его слегка дернулись и тело  вновь  спокойно
застыло, распростертое на камне. Череп его, и без  того  сплюснутый,  стал
теперь почти плоским. По руке Шеттавоса потекла  липкая  струйка.  Толстяк
напряженно замер, сжимая в руке камень и готовясь повторить удар,  однако,
в этом не было необходимости.
     Он достиг своей цели.
     Теперь оставалось только дождаться рассвета.
     Свежевать добычу в полной темноте было неудобно.


     Утром следующего дня выспавшийся Шеттавос принялся за дело. С помощью
крупного куска морской раковины с острыми краями,  он  начал  отделять  от
тела тонкие полосы мяса, раскладывая их на камнях, уже прогретых  солнцем.
Обработанный таким образом разбойник сумел поддержать  жизнь  Шеттавоса  в
течении  еще  некоторого  периода  времени.  Полностью  поглощенный  своим
занятием, толстяк не заметил, как солнце перевалило за  полдень.  К  этому
времени работа его была практически завершена. То что осталось  от  Лауда,
представляло собой неаппетитный набор ливера и костей. Все съедобные части
уже провяливались в  тени  Клыка,  на  нагретой  солнцем  скале.  Шеттавос
некоторое время колебался, как именно поступить с останками - выбросить  в
море или скормить чудовищу. По здравому  размышлению,  он  выбрал  первое,
благоразумно решив не дразнить монстра.
     Вымывшись и отдохнув от мясницкого труда, он принялся размышлять  над
своей дальнейшей судьбой.
     Положение было не из лучших.  Остров  находился  довольно  далеко  от
берега и обладал скверной репутацией,  поэтому  нечего  было  и  думать  о
визите  каких-нибудь  местных  жителей.  О   галере,   доставлявшей   сюда
осужденных речи вообще не было. Остров,  судя  по  всему,  был  совершенно
безжизнен.  Во  всяком  случае,  Шеттавос,  во   время   своих   вчерашних
перемещений по Клыку не заметил нигде даже чахлого кустика. Похоже,  здесь
не было и деревьев. Оставалось одно - тщательно осмотреть  весь  остров  в
поисках чего-нибудь, что помогло бы ему убраться отсюда.
     Кроме того, Шеттавос хотел посмотреть на вершину Клыка Теней,  на  то
самое  место,  где  когда-то  человек-дракон  произносил  свое   заклятье.
Возможно, это тоже могло помочь ему в изменении своего положения.
     Около двух  часов  понадобилось  ему,  чтобы  обойти  остров  кругом.
Результат  обхода  оказался  неутешителен.  Камни  и  песок,  ни   единого
деревянного обломка не было на пустынном берегу.
     Оставалось только подняться на вершину  Клыка.  Может  быть,  ключ  к
спасению находился там.


     Поход,  однако  пришлось  отложить  на  следующий  день.  Солнце  уже
клонилось к закату, а дорога предстояла довольно тяжелая.  Толстый  колдун
присмотрел несколько мест, откуда можно было бы начать подъем, не  слишком
напрягаясь из-за комплекции. А сейчас предстояло заняться не менее  важным
делом - сохранением своих припасов. На острове не  водилось  птиц,  однако
нельзя было исключать возможности визита стаи  сумасшедших  чаек,  готовых
покуситься  на  его  запасы.  Прятать  мясо  в  пещере   было   не   менее
бессмысленно, поэтому Шеттавос принялся  сооружать  из  камней  небольшое,
хорошо проветриваемое укрытие. Завершив это полезное занятие, он улегся на
плоский камень, и пока расслабленное  тело  отдыхало  от  дневных  трудов,
Шеттавос продолжил свои попытки проникновения в тайны острова.
     Расслабив свое сознание, он  позволил  ему  спокойно  течь  по  Клыку
Теней, охватывая весь его объем, от морского дна до самой вершины.
     Через несколько минут он уже представлял себе полную картину острова.
     Древняя скала  вмещала  в  себе  три  источника  могущественных  сил,
способных рождать и  останавливать  жизнь.  Один  из  низ,  самый  слабый,
находился в лабиринте подводных пещер острова, медленно,  почти  незаметно
перемещаясь под их мрачными сводами. Это  был  развоплощенный  демон-узник
Клыка. Несмотря на кажущуюся слабость,  этот  узник  вполне  был  способен
подчинить себе множество людей, если бы  они  попали  в  его  владения.  К
счастью, мощь эту сдерживали два других  источника  сил,  связанных  между
собой. Первый из них находился на вершине Клыка, окутывая  остров  тонкой,
неосязаемой голубоватой сетью. Несмотря на кажущуюся  нежность,  сеть  эта
представляла непреодолимое препятствие  для  заключенного  внутри  демона.
Сеть уходила своими корнями далеко под океанское дно, полностью  замыкаясь
там в прочным коконом. И в  самой  нижней  части  сеть  касалась  третьего
энергетического источника, чья мощь шла из самого центра мира. Из того  же
источника  исходила  также  некая  линия,  упирающаяся  своим   концом   в
движущегося монстра, не  оставляя  его  ни  на  мгновение.  Присмотревшись
внимательнее, Шеттавос обнаружил вторую, более тонкую линию, протянувшуюся
уже от вершины Клыка к демону, и продолжающуюся дальше, в неведомые земные
глубины. Проследив ее до нижней  части  сети,  колдун  потерял  дальнейшее
направление нити. Очевидно, линия упиралась в самое Сердце Земли,  питаясь
ее неизмеримой мощью для поддержания ловушки.
     А еще на вершине Клыка находилось нечто, равномерно  рассеивающее  по
всему острову силу, что исходило из этой линии.
     Более подробную информацию можно было получить,  только  отправившись
туда самому.
     Убедившись, что сегодня он больше ничего не успевает сделать,  колдун
погрузился в сон.


     Утром, с первыми лучами солнца он отправился в путь. К тому  моменту,
когда он ступил на вершину, солнце уже палило вовсю. Однако,  несмотря  на
это, толстого колдуна прошиб холодный пот.
     Ибо в небольшом углублении скалы лежала чудовищных размеров  железная
книга. Никогда не видевший ее Шеттавос, тем не менее безошибочно узнал ее.
Чудом сохранившийся  осколок  древнего  мира,  Книга  слепого  Вателоса  -
собрание   непристойнейших   запретных   знаний,   заклятий,   призывающих
чудовищные,  непредставимые  силы,  неподвластные  человеческому   разуму.
Пользоваться ими осмеливались лишь немногие маги, прошедшие высшую степень
Посвящения. Книги эти хранились в таких местах, что королевская казна с ее
охраной в сравнении с ними была не более чем проходным двором.  С  помощью
этих книг  разрушались  и  восставали  из  праха  целые  империи,  а  этот
экземпляр свободно лежал на камне, открытый всем ветрам.  Однако,  похоже,
природные условия мало влияли на  нее.  Металлические  страницы,  покрытые
странными, внушающими ужас знаками ярко блестели, не  тронутые  ни  единым
пятнышком ржавчины. Казалось,  прежний  хозяин  всего  лишь  отлучился  на
минуту, оставив книгу раскрытой, но  в  действительности  прошло  наверное
много столетий с тех пор, как на вершину ступала чья-то нога.
     Колдун  вспомнил  образ  человека-дракона,  извлеченный  из  сознания
заключенного монстра.
     Шеттавос осторожно приблизился к книге и прикоснулся к металлическому
листу. Подушечки пальцев ощутили слабый укол, словно он погладил ветку ели
или кипариса. В остальном книга  не  проявляла  враждебности  к  человеку.
Ободренный успехом, Шеттавос  попробовал  перевернуть  несколько  страниц,
однако не смог этого сделать, как не смог и оторвать книгу от ее каменного
ложа. Видимо, ее удерживала здесь  слишком  мощная  для  Шеттавоса  магия.
Книга явно исполняла работу, удерживая своей властью  укрощенного  демона,
не  собираясь  покидать  свое  место.  Разочарованный,   но   не   слишком
удивленный, колдун принялся изучать доступный ему разворот.
     Буквы, похожие на странных живых существ,  слова-картины,  незнакомые
схемы и изображения неведомых  монстров  густо  покрывали  огромные  листы
книги. Однако, постепенно Шеттавос  находил  и  кое-что  знакомое.  Знание
древних алфавитов помогло ему, по крайней мере можно  было  разобраться  в
смысле приводимых здесь заклятий. Несомненно, полтора листа здесь занимало
мощное ограничительное заклинание, упоминавшее имя  Ямму,  владыки  морей.
Именно оно удерживало демона в  каменной  ловушке  Клыка  Теней.  За  этим
заклинанием следовал некий текст, призывающий в мир повелителя  змей  моря
Эдждерха,  обрываясь  на  середине,  очевидно  продолжаясь  на  следующей,
недоступной  странице.  Заинтересованный  колдун  напряг  все  свои  силы,
обращаясь к книге с просьбой уступить ему  хоть  на  некоторое  время,  но
древний том никак не отреагировал на это. Убедившись в бесплодности  своих
попыток, Шеттавос вернулся к разбору древнего текста.
     Изучение, однако, затянулось.  Слишком  много  слов  и  образов  были
непонятны, слишком  много  встречалось  неясных  обозначений  предметов  и
снадобий, необходимых для успешного исполнения заклятья.  Несколько  проще
было  с  призывом  Повелителя   морских   змей,   но   часть   заклинания,
контролирующая поведение вызванного находилась на другой стороне  страницы
и добраться до нее не было никакой возможности.
     Дни тянулись нескончаемой однообразной чередой.  Наконец,  на  исходе
второй дюжины дней и запасов вяленого мяса на горизонте  наконец  замаячил
парус. Корабль двигался со  стороны  открытого  моря.  Это  явно  не  была
галера, доставлявшая осужденных. Корабль медленно приближался  к  острову.
Шеттавос, сидевший на вершине  скалы,  поначалу  даже  не  поверил  этому.
Видимо, капитан не знал, или не интересовался историей Клыка Теней.
     Колдун понял, что это его шанс. Он попытался  проникнуть  в  сознание
кого-нибудь из экипажа, и был крайне удивлен  результатом.  На  ментальном
уровне ни корабля, ни экипажа просто не существовало.
     Шеттавос еще раз попробовал пробиться к кораблю. Безуспешно.
     Он не чувствовал даже ни ни  крыс,  ни  червей-древоточцев,  что  без
сомнения должны были находиться на корабле, не  чувствовал  даже  слабого,
почти прозрачного спектра,  что  порождался  самим  кораблем,  вернее  его
корпусом, сделанным из некогда живых и сильных деревьев.
     Судя по  всему,  на  корабле  находился  незаурядный  маг,  способный
установить столь сильную ментальную защиту. Шеттавосу еще  не  приходилось
сталкиваться с такой.
     Во всяком случае, было видно, что корабль не принадлежал  ахеронскому
военному флоту. Иноземный пришелец, возможно пират. Узкое,  длинное  тело,
непохожее на тяжеловесные купеческие  суда,  высокие  носовая  и  кормовая
надстройки, длинные ряды весел, судя по всему - валузиец.
     Колдун принялся торопливо спускаться с вершины Клыка,  насколько  ему
позволяла комплекция. В конце концов взять с него  нечего,  жизнь  его  не
нужна никому, кроме него самого,  но  по  крайней  мере  появилась  слабая
возможность покинуть это проклятое место.
     Однако, выбегать прямо навстречу кораблю тоже не стоило.  Это  вполне
могли оказаться пираты, для которых случайный  человек  значил  не  больше
нескольких монет, которые можно было  получить  за  него  на  невольничьем
рынке. В любом случае следовало присмотреться к экипажу,  и  только  после
этого решать, как поступать дальше.
     Укрывшись в щели между двумя  большими,  величиной  с  дом  валунами,
Шеттавос терпеливо ждал.
     Через несколько минут корабль приблизился настолько, что  колдун  уже
различал людей,  двигавшихся  на  палубе.  Порыв  ветра  развернул  темное
полотнище флага и Шеттавос наконец понял, кого судьба  привлекла  на  этот
проклятый остров.
     На черном полотнище свивал и развивал свои многочисленные  чешуйчатые
кольца белый змей, увенчанный золотой короной. Этот флаг мог  принадлежать
только одному кораблю в Закатном океане, и Шеттавос невольно  содрогнулся,
вспомнив его имя.
     Белый Аспид, самый жестокий пират, опустошавший  северное  побережье,
каким-то недобрым ветром объявился  здесь,  почти  у  стигийской  границы.
Слухи о его зверствах  бежали  впереди  остроносой  галеры  выкрашенной  в
пурпур. Уроженец древней Валузии, седой от  рождения,  он  люто  ненавидел
всех, осмелившихся появиться на свет не  на  его  родине.  Жизнь  свою  он
посвятил уничтожению всех невалузийцев, не забывая однако  при  этом  и  о
собственном кошельке. Впрочем, иногда он изменял своему принципу, принимая
в свою команду самых разных людей, от голубоглазых рыжебородых северян  до
черных жителей Куша и Пунта.  И  вот  этот  страшный  корабль  приближался
теперь к острову Шеттавоса.
     Пиратский корабль остановился  в  нескольких  саженях  от  берега.  С
полдюжины пиратов уже выбрались на камни, неся на плечах пузатые  бочонки.
Очевидно, валузийцы собирались пополнить запасы  пресной  воды.  Шеттавос,
надежно укрытый от посторонних глаз, внимательно следил за ними.  Сознание
людей по-прежнему укрывал прочный магический щит, но теперь  Шеттавос  мог
слышать их речь.
     Один из моряков обнаружил небольшой ручеек, струившийся между камней.
Воды в нем было немного, и он двинулся вверх по течению, надеясь  отыскать
источник, чтобы побыстрее наполнить бочонок.
     Чистое небольшое озерцо находилось в одной из  пещер,  чтобы  набрать
воды, нужно было войти под ее свод, и Шеттавос почувствовал свой шанс.
     Выбравшись из укрытия, он  громко  закричал,  с  непривычки  коверкая
валузийские слова:
     - Остановитесь! Не входите! В пещере смерть!
     Цели своей он достиг.  Пираты  разом  остановились,  удивленные  этим
явлением. Цель похода на время была забыта.
     Один из них, рослый, бородатый валузиец с длинными черными  волосами,
оценивающе взглянул на колдуна.
     - Кто ты, и что делаешь здесь? - раздался вопрос. - Почему это мы  не
можем войти туда?
     Шеттавос был готов к такому вопросу. Стараясь отчетливо  выговаривать
слова,  он  коротко  объяснил  пиратам,  какая  тварь   поджидала   их   в
непроглядном  мраке  пещер,  стараясь   подчеркнуть   инфернальный   ужас,
окутывавший проклятый остров.
     Моряки - народ суеверный, Пираты не оказались  исключением.  Выслушав
историю Шеттавоса, предводитель отряда произнес уже более мирным тоном:
     - Значит, чудовище? Хорошо, а где же нам тогда набрать воды?
     Мысленно Шеттавос  возликовал.  Первый  успех  был  достигнут  -  его
согласились выслушать.
     - Здесь полно источников - сказал он, - и для этого совсем  не  нужно
играть со смертью в пещерах. Я готов  показать  вам  их,  правда  придется
слегка пройтись.
     - Что  ж,  идем,  -  задумчиво  проговорил  вожак,  мрачно  глядя  на
Шеттавоса. - Посмотрим, заслуживаешь ли ты жизни...
     Процессия двинулась вперед, ведомая Шеттавосом. Вожак пиратов, шедший
чуть позади указывавшего дорогу колдуна проговорил, словно про себя:
     - Демон в пещерах? Странно, почему это Аппи ничего не сказал нам?
     Шеттавос обернулся к главарю.
     - Кто этот Аппи? Ваш колдун? Или...
     Предводитель грубо прервал его:
     - Не твое  дело!  Взялся  вести,  так  веди  тихо  и  ни  во  что  не
вмешивайся! Долго еще?
     - Да нет, еще пару шагов, вот, пришли. - Шеттавос  остановился  перед
углублением между валунами, наполненным прозрачной водой. Однако,  это  не
совсем убедило пиратов.
     Их главарь подтолкнул Шеттавоса  к  роднику,  так  что  тот  чуть  не
свалился в воду. Серые колючие глаза пристально глядели на изгнанника.
     - Пей! - указал он на родник. - Докажи, что это действительно хорошая
вода без демонов и прочей гадости.
     Шеттавос пожал плечами, и наклонился к роднику, стараясь, однако,  не
терять пиратов из вида, Конечно, вряд ли  они  станут  убивать  его  прямо
сейчас, но кто знает...
     Жара, поход на вершину Клыка и нервное напряжение сделали свое  дело.
Шеттавос и без того потерял немало влаги и теперь с наслаждением припал  к
источнику.
     Поведение  его  подтолкнуло   остальных.   Шеттавоса   оттеснили   от
источника, погрузив туда бочонок, Вскоре  все  емкости  были  наполнены  и
отряд пустился в обратный путь.
     За то время, пока пираты ходили за водой,  галера  успела  подойти  к
самому берегу, отыскав безопасное место для причаливания.  Впрочем,  никто
из команды не спешил спускаться на берег.
     - Эй, Хагг, кого это ты там подобрал?  -  заорал  кто-то  с  корабля,
увидев Шеттавоса среди посланных за  водой  пиратов.  -  Это  человек  или
груша? Если все жители этого острова выглядят так же, я  пожалуй  останусь
здесь на месячишко, глядишь и поправлюсь!
     - Замолкни, дурень! - ответил предводитель отряда, вскарабкавшись  на
борт. - Может он и не такой умелый рубака, как ты,  но  зато,  он  кажется
владеет магией, а это уже что-то. Где капитан и Аппи? У меня есть  кое-что
для них, особенно для мальчишки.
     - Ты хотел что-то сказать мне, Хагг? - раздался голос, исходивший  из
кормовой надстройки, негромкий, но привыкший повелевать. - Не  мешай  ему,
Блаал, - обратился он  к  тощему  насмешнику,  который  тут  же  замолк  и
отступил на шаг в сторону, освобождая место капитану.
     - Да, господин Ксан, - ответил Хагг. - Мы нашли источник,  и  кое-что
еще. На острове мы встретили  человека,  который  говорит  странные  вещи.
Например, о том, что на острове живет чудовище, но оно не опасно, если  не
входить в пещеры. Мы послушались его совета, но я хотел бы узнать, что  по
этому поводу скажет Аппи, и если то, что говорит этот  толстяк  -  правда,
мальчишке не поздоровится.
     Шеттавос уловил обрывок  этого  разговора,  перебираясь  через  борт.
Экипаж галеры отнюдь не прибавил ему спокойствия, даже несмотря на то, что
он сам был выходцем из подобной среды. Рослые, мускулистые  люди,  большей
частью обнаженные по пояс,  в  коротких  сапогах  и  свободных  полотняных
штанах с широкими щегольскими поясами, на которых висели ножны с торчащими
оттуда богато разукрашенными  рукоятями  кинжалов  и  сабель.  Среди  этой
грозной толпы выделялся невысокий человек во всем белом. Волосы его, цвета
снега,  покрывавшего  горные  вершины  прибрежного   Хребта,   доспех   из
непонятного металла, матово-белого,  без  всякого  металлического  блеска,
желтые змеиные глаза с вертикальными зрачками - все это  внушало  какой-то
безотчетный ужас.
     Шеттавос, уже ступивший  на  палубу  пиратской  галеры,  почувствовал
непреодолимое  желание  убраться  куда-нибудь   подальше,   лишь   бы   не
чувствовать на себе этот странный пронизывающий взгляд. Но  его  мечте  не
суждено было сбыться.
     Белый Аспид поднял руку. Указательный палец его уперся в Шеттавоса.
     - Так значит, ты утверждаешь, что в этих скалах живет какой-то демон?
- проговорил он. - Почему же мы ничего не знаем  об  этом?  Аппи,  мальчик
мой, подойди ко мне, - крикнул он в глубь надстройки.
     Через несколько секунд оттуда показался невысокий худощавый юноша лет
пятнадцати. Шел он медленно и  неуверенно,  словно  ожидая  наказания.  Не
дойдя до капитана, он остановился настороженно, словно опасаясь удара.
     - Малыш, недавно ты говорил нам, что на этом острове нет никого кроме
этого человека, - проговорил капитан. - Однако ты почему-то не сказал, что
человек этот - колдун, и что на острове кроме него есть  еще  и  чудовище.
Будешь ли ты возражать против этого?
     - Но, господин капитан, вы  же  видите,  что  этот  демон  совершенно
безопасен,  -  неуверенно  проговорил  парнишка.  -  Взгляните,  ведь  все
вернулись живы и здоровы.
     - Уж не потому ли, что они послушали этого человека?  -  с  нехорошей
улыбкой спросил его Ксан. - Впрочем, все это можно легко проверить.  Если,
как ты утверждаешь, эта тварь совершенно безопасна и  ты  не  ощущаешь  ее
присутствия, то сходи туда сам и вернись. Это будет лучшим доказательством
твоей правоты. Если же нет... что ж, буду надеяться,  что  толстяк  сможет
заменить тебя. Так как, Аппи, пойдешь?
     Шеттавос во время этого  разговора  всем  телом  ощущал  нескрываемые
волны страха, исходившего от юноши. Парнишку буквально  трясло,  но  когда
колдун попытался проникнуть в его сознание, чтобы хоть немного  успокоить,
то натолкнулся на мощнейший блок, не  допускавший  проникновения  никакого
чуждого разума. Шеттавос понял, что этот юноша  и  был  тем  самым  магом,
державшим защитный ментальный купол над  кораблем.  Судя  по  всему,  Аппи
видимо не смог почувствовать присутствия на острове  демона,  несмотря  на
то, что засек его, Шеттавоса. Но несмотря на эту грубую  ошибку,  толстяка
поразила способность парнишки к  продолжению  блокировки  мысленного  фона
команды несмотря на свое подавленное состояние. "Способный  юноша,  но  не
овладел еще и сотой частью своих  возможностей"  -  с  сожалением  подумал
Шеттавос.
     Аппи медленно бледнел, слушая Белого Аспида. Сам того  не  желая,  он
допустил некую оплошность, которая только  по  счастливой  случайности  не
стоила никому жизни. И вот теперь он должен был понести за это наказание.
     В пещеру ему совершенно не хотелось. Тем более,  что  он  уже  ощущал
присутствие там некоей грозной силы.
     В этой ситуации юноша  предпочел  выбор  в  сторону  меньшего  зла  и
осторожно обратился к своему капитану:
     - Мой повелитель... я признаю свою чудовищную ошибку.  Толстяк  прав,
на этом острове есть  какая-то  очень  опасная  тварь.  Я  умоляю  вас  не
высаживать меня на берег, поверьте, я искуплю свою вину!.
     - Он прав, господин, - подал голос Шеттавос. - Парень мог  просто  не
знать о мощном связывающем заклятьи, наложенном на этот остров. Прошу  вас
не лишать его жизни - юноша действительно талантлив, но почти  не  обучен.
Жаль терять хорошего мага. Не скрою, мне хотелось бы поработать с  ним,  -
закончил Шеттавос.
     - Вообще-то это мой корабль, - лениво проговорил Белый Аспид, - и мне
здесь решать, кого терять и с кем работать. Море и виселица любого примут.
     Аппи испуганно отшатнулся, услышав эти слова.
     - Не бойся, - успокоил его Ксан.  -  На  этот  раз  тебя  всего  лишь
протащат под килем, да не вздумай загнуться, ты нам  еще  понадобишься.  О
лечении позаботишься сам. Я все сказал.
     С этими словами Ксан, словно потеряв  всякий  интерес  к  несчастному
юноше, двинулся к носовой надстройке, мимо Аппи,  которого  уже  связывали
двое пиратов. Проходя мимо Шеттавоса, капитан пристально посмотрел на него
и приглашающе мотнул головой, предлагая последовать за ним.
     Толстяк не посмел отказаться.
     По  крутой  лесенке,  увенчанной  причудливой  резьбой,  изображавшей
перевившихся драконов,  они  взошли  на  бак.  Уютно  устроившись  в  тени
поднятого абордажного мостика, капитан прищурившись наблюдал, как движется
работа по пополнению запаса воды.
     -  Все  готово,  капитан,  -  раздался   с   палубы   голос   пирата,
занимавшегося связыванием Аппи.
     - Ну так начинайте, - раздраженно бросил капитан. Похоже  его  совсем
не  интересовала  судьба  парнишки.  С  гораздо   большим   интересом   он
разглядывал Шеттавоса, наблюдавшего за экзекуцией.
     На обеих бортах галеры уже были закреплены два блока, сквозь  которые
была пропущена веревка, заведенная кольцом  под  киль  галеры.  Юноша  был
привязан к ней обеими концами за руки и ноги. Взгляд его, устремленный  на
капитана, молил о снисхождении. Однако, его это совершенно не волновало.
     - Пяти раз, думаю, будет вполне достаточно, - крикнул Белый Аспид.  -
Надеюсь, впредь ты будешь осмотрительнее. Да смотри, не повреди здесь дно,
а то еще весь остров обрушится от удара твоей башки!
     Громкий одобрительный хохот заглушил  плеск  упавшего  в  воду  тела.
Пираты, тянувшие веревку, ругались - обросшее раковинами дно  корабля  раз
вцепившись, не желало  отпускать  своей  жертвы.  Наконец,  веревка  пошла
свободнее. Аппи вылетел на поверхность, выплевывая воду и нещадно  кашляя.
Белая рубашка его была изодрана  в  клочья,  по  рукам  обильно  струилась
кровь. Однако, на палубу его не подняли, оставив плавать в воде.
     - Боцман прав, у нас сильно обросло днище - заметил один из  пиратов.
Посмотрите-ка на вид этого молодца! Эй, Аппи, ты бы занялся  там  полезным
делом, почистил бы днище, что ли? - с этими словами веревка, привязанная к
ногам парнишки, вновь увлекла его под воду.
     - Боюсь, ему и трех раз не выдержать, - проговорил один  из  тащивших
веревку. - Может быть, ему  все-таки  нужно  было  согласиться  сходить  в
пещеру?


     Пират, предсказывавший исход наказания, к  счастью  оказался  неправ.
Когда наконец парнишку выволокли  на  палубу,  тот  еще  подавал  какие-то
признаки жизни. Тело его представляло сплошную резаную рану,  но  судя  по
всему, особо серьезных увечий он не получил. Один из пиратов  взвалил  его
на плечо и отнес в тень юта, уложив на палубу и прикрыв  куском  парусины.
Судя по довольно  слабому  интересу  команды  к  этому  зрелищу,  подобные
события были здесь довольно обычным развлечением.
     Капитан вообще не проявлял никаких эмоций.  Он  изучающе  смотрел  на
Шеттавоса.
     - Ну и что ты скажешь по этому поводу,  маг?  -  спросил  капитан.  -
Может быть мне все же стоило отправить его на остров? Такие ошибки слишком
серьезны, и прощать их - значит топтать собственное  достоинство.  Что  ты
хочешь мне возразить?
     - Ты капитан, и значит в твоих руках судьба каждого из твоей команды.
Но  разумно  ли  в  гневе  рубить  свои  пальцы,  если  они  по   незнанию
прикоснулись к раскаленному железу? Ты дал ему жестокий урок, но никто  не
знает последствий этого урока.
     - А ты дерзок, как я погляжу, - произнес Белый Аспид. - Неужели ты не
боишься, что я прикажу своим людям сделать с тобой то же  самое,  а  то  и
кое-что  похуже,  а?  Например  то,  что  ты  сделал  со  своим  последним
приятелем?
     - Нет, господин, - ответил Шеттавос, уже нащупавший ключ к общению  с
этим пиратом. - Ты поверил мне, когда я указал  вам  чистый  и  безопасный
источник, ты взял меня на борт своего корабля. Ты веришь мне, а я  в  свою
очередь не могу не доверять тебе. Я хочу покинуть этот проклятый остров, и
если мне придется за это работать на твоем корабле, то я готов на это.
     - А что ты умеешь? - поинтересовался Ксан. -  С  таким  пузом  трудно
представить тебя в качестве умелого воина. А мне нужны именно воины, а  не
пивные бочки.
     - Ну, положим,  на  порядочном  корабле  без  пивных  бочек  тоже  не
обойтись. А кроме того, пивную бочку не будут за просто  так  отдавать  на
съедение демону. До того, как меня схватили, я состоял в трех разбойничьих
шайках, гуляя по всему побережью. К тому же, как тебе известно, я  немного
умею колдовать. Одна злобная старуха, которую я попытался  ограбить  в  ее
собственном дворце, оказалась чрезвычайно  благосклонна  ко  мне  по  этой
части. Заглянув в мое будущее, она  нашла  там  нечто  такое,  что  весьма
развеселило ее. Старуха была явно не в  себе,  но  мощь  ее  была  слишком
велика. Я побоялся спорить с ней, и в результате она раскрыла передо  мной
такие перспективы, о которых я  даже  не  смел  и  мыслить.  Она  получала
какое-то нездоровое удовольствие, обучая  меня  запретной  магии  болот  и
силе, заключенной в лиловом камне, что становится  ураганным  ветром.  Она
учила меня составлять яды и чувствовать  опасности,  скрытые  в  медленной
воде,  прозрачном  воздухе  и  холодном  камне.  Дом  ее  хранил  в   себе
неисчислимые количества книг  и  свитков,  скрывавших  ужасное  знание.  К
сожалению, а может быть и к  счастью,  ученичество  мое  длилось  недолго.
Вызванный однажды Повелитель  рыжих  муравьев  отказался  подчиняться  ей.
Госпожа не успела отгородиться заклятьем Непроницаемого  Занавеса  от  его
свиты, и теперь скелет ее покоится в покое  сердоликовой  башни  Тлемсена.
Покончив  с  ее  телом,  муравьи  удалились,   оставив   меня   владельцем
колдовского дома. Но этот дом не желал  подчиняться  никому,  кроме  своей
покойной хозяйки. Мягкий ворс ковров становился  алмазными  иглами,  двери
предупредительно захлопывались при моем приближении к ним, а их ручки-змеи
так  и  норовили  укусить.  Еще  недавно  пышные  и  благоуханные   цветы,
украшавшие дом, источали теперь одурманивающе-ядовитые ароматы, а постель,
на которую я прилег, желая хоть немного  отдохнуть  от  безумного  вечера,
попыталась задушить меня в своих объятиях, словно человек душит  в  ладони
только что вылупившегося птенца. Хозяйка предупреждала меня, что  дом  сам
охраняет себя во время  ее  отсутствия,  расценивая  любого,  находящегося
внутри, как врага, и обращаясь с  ним  соответственно.  Секрета  охранного
заклинания она, разумеется, предусмотрительно мне не открыла.
     Я бежал из дома, не желавшего принимать меня за хозяина. Уступить  он
мог только равному по силе. Я же был  слабее,  но  не  стыжусь  этого.  И,
несмотря на все мерзости, что заставляла меня творить эта старуха,  я  все
же благодарен ей за то, чему она успела обучить меня. Да и что собственно,
строго говоря является мерзостью, а что - благом в этом мире?
     Однако, надо было на что-то  жить,  а  работа  практикующего  колдуна
всегда связана с большим риском и малым  заработком.  Я  пошел  по  новому
пути, сколотив собственную банду. Нас было немного, преимущественно,  тоже
люди,  владеющие  каким-нибудь  Талантом.  Жертвы  подбирались   долго   и
тщательно. Не буду хвастаться, как мы выкрали любимого белого  жеребца  из
конюшен графа Скарнийского, охраняемых четырьмя воинскими кордонами, или о
дерзком нападении на отряд, перевозивший Пнеорскую казну в новую  столицу.
Ущелье Ворона так извилисто и  высоко,  так  густо  заросло  кипарисами  и
терном... - Шеттавос мечтательно закатил глаза,  вспоминая.  -  Две  трети
отряда стражников полегли там, а  оставшиеся  предпочли  перейти  на  нашу
сторону.
     Добычи этой нам хватило на полгода роскошной жизни, а потом... Кто же
знал,  что  новый   губернатор   привез   с   собой   из   страны   Тиамат
людей-скорпионов, невосприимчивых даже к пыльце черного лотоса лемурийских
болот.  Мне  удалось  скрыться,  но  лишь  затем,  чтобы  попасть  в  руки
обыкновенных стражников, и вот к чему это привело,  -  он  развел  руками,
словно извиняясь, что находится здесь.
     - Если хочешь, -  продолжал  Шеттавос,  -  я  могу  занять  должность
корабельного мага, пока Аппи будет приходить в себя.  По  крайней  мере  я
умею предсказывать погоду и чувствовать невидимые подводные камни.
     - А воевать ты умеешь? - спросил его Ксан. - Сводить с ума воинов  на
чужих кораблях, насылать на них огонь или бурю? Или еще лучше - заставлять
их самих покорно приносить мне в дар все что у них есть ценного - хоть так
и не бывает.
     - Отчего же, бывает, - ответил  колдун.  -  Однако  для  этого  могут
потребоваться такие силы и средства, по сравнению  с  которыми  добыча  не
покажется тебе столь уж привлекательной. Путь меча и огня всегда был самым
прибыльным и простым в этом мире. Я не  могу  наслать  на  купца  небесный
огонь, однако вполне в моих  силах  возможность  призвать  мелкую  морскую
живность, что за несколько минут сожрут всю их команду,  не  тронув  груз.
Только вот объяснить им попутно, что при этом не нужно трогать наш корабль
гораздо труднее.
     - И ты такой же, - огорченно вздохнул капитан. - Ну почему мне  никак
не удается найти действительно сильного мага?
     - На самом деле, удалось, -  проговорил  Шеттавос.  -  Осмелюсь  дать
совет - береги мальчишку. Он владеет огромной силой. Сидя на острове я  не
мог пробиться сквозь его ментальный барьер над  вашим  кораблем.  Да  даже
сейчас, когда он без сознания лежит там на корме, он продолжает удерживать
этот  барьер.  Мальчишку  нужно  только  как  следует  подучить.  Счастлив
капитан, обладающий подобным богатством.
     - Что ж, спасибо на добром слове, - ухмыльнулся Ксан. - Можешь отныне
считать себя членом  команды  "Аспида",  если  конечно  хоть  часть  твоей
истории правдива. Условия обычные - добыча поровну, но ты в числе тех, кто
получает четверть ее - вместе  со  мной,  боцманом,  плотником  и  главным
старшиной. Если первым заметишь вражеский корабль - тебе лучшее  оружие  с
него. Если первым взберешься на борт вражеского судна  -  получишь  лучшее
платье, которое там окажется, правда... - Белый Аспид с  усмешкой  оглядел
фигуру толстяка, - тебе это, кажется, не грозит. Если в бою бросишь оружие
- немедленная смерть,  за  потерю  в  бою  части  тела  -  соответственное
вознаграждение. Пища  одинаковая  для  всех,  все  пьют  столько,  сколько
захотят. Дуэли разрешаются только в присутствии всей команды.  На  корабле
есть три каюты, одна  из  них  теперь  ваша  пополам  с  этим  повелителем
демонов. Все ясно?
     - Ясно, - ответил Шеттавос.  -  Кстати,  капитан,  где-то  через  час
соберется небольшой, но довольно  устойчивый  ветер  в  сторону  материка.
Какие будут указания?
     Это  сообщение  заинтересовало  капитана.  Резко  встав,  он   быстро
обозрел, что творилось на палубе его корабля.
     Погрузка бочонков с  водой  завершилась  и  пираты  в  вольных  позах
отдыхали в тени. Кто-то играл в кости, кто-то потягивал  прохладное  вино.
Небольшая передышка на море никогда не вредит.
     Воздух все еще был недвижим, но Аспид, старый моряк, уже и сам ощущал
некое грядущее изменение погоды. Чувство  его  не  было  столь  дальним  и
точным как у его нового члена команды, но Ксан решил позволить своим людям
отдохнуть еще немного.
     Несомненно, ветер будет, а с  ним  и  новая  удача  у  этих  заросших
пальмами  берегов.  Древняя  империя  магов,  уверенная  в  своей  силе  и
безопасности лежала перед ним, застывшая и разморенная жарким  тропическим
солнцем.
     Самое время пощекотать кишки этим сытым ленивым уродам.

                              СТАРЫЙ ДРУГ

-  Это  ты, Спирос? - спросил профессор Викетас, подняв глаза от бумаги,
на  которой он что-то писал. - Давненько тебя не видели. Какими судьбами
в наших краях?

-  Ты  же  знаешь,  Кирьякос, я все время в разъездах на своем автобусе.
Только  что вернулся из Пелопоннеса. А что мне еще остается делать? Надо
же  как-то  зарабатывать  на  жизнь. Но, если говорить откровенно, такая
жизнь  мне нравится. Я ведь путешествую по всему свету и с кем только не
встречаюсь.  Это мне по душе. А знаешь, зачем я пришел? Говорят, Антонис
приезжает.

- Да, приезжает. Он уже закончил аспирантуру в Америке. Пора и домой.

-  Как  я  рад  за него! А когда он приезжает? Хотелось бы встретиться с
ним - ведь мы когда-то были неразлучны.

-  Да,  в  школе.  Как  же,  помню... Он приезжает в конце месяца и пока
будет жить у нас. Позвони как-нибудь.

- Обязательно. Интересно, какой он теперь.

-  Не  волнуйся,  остался таким же, как и был, нисколько не изменился. Я
уверен, он тоже будет рад тебе. Не забудь, в конце месяца.

- Не забуду. Это исключено, - Спирос улыбнулся и направился к выходу.

-  Рад  был  тебя  видеть,  Спирос,  -  сказал  Викетас, проводив его до
порога.  -  Антонису будет очень прятно, когда он узнает, что ты все еще
его помнишь.

-  Будешь ему писать - передавай привет. Пока, Кирьякос, - сказал Спирос
и вышел.

-  Пап,  а  кто  это  приходил? - на пороге гостиной показался худенький
русоволосый мальчик лет двенадцати.

-  С  каких  пор  ты  стал  таким любопытным, Христос? - поинтересовался
доктор.  - Тут столько народу бывает, но ты никогда еще не задавал таких
вопросов.

-  Он  разговаривал  с тобой запанибрата - видно, что не больной, к тому
же  и  не  твой  друг,  друзей,  по-моему,  я  всех  знаю.  И потом, мне
показалось, что он хорошо знаком с дядей Антонисом.

-  Ты  угадал,  он  не  больной.  Этот молодой человек - однокашник дяди
Антониса  и когда-то был его близким другом. Но учился Спирос через пень
колоду,  с  трудом  получил  аттестат,  и на этом его учеба закончилась.
Антонис  же  поступил  в  университет, стал врачом, и их пути разошлись.
Спирос  откуда-то  узнал,  что  твой дядя после аспирантуры возвращается
домой,  и  зашел  спросить,  когда  он приезжает. Знаешь, я даже немного
разволновался. После стольких лет...

- Как знать, папа, может быть, ему что-нибудь нужно от дяди?

-  Не думаю. Спирос всегда очень любил Антониса. К тому же он никогда не
гонялся за выгодой. Просто соскучился. Думаю, Антонис тоже обрадуется...

-  Пап,  а  у тебя разве нет сегодня приема? - спросил Христос, взглянув
на стенные часы.

-  Да,  между  прочим, который час? Ты прав, я опоздал. Мне надо бежать.
Христос,  передай  маме,  что  я ушел. Ведь я ее сегодня уже не увижу, -
сказал профессор и, заглянув в кабинет, взял сумку и поспешно вышел.

А  Христос  вприпрыжку  поднялся  по лестнице в свою комнату. Через пару
секунд  он был уже в гостиной, которая вместе со столовой занимала почти
весь  второй  этаж особняка. В руках у него было несколько долгоиграющих
пластинок.  Христос  поставил  одну  из  них и, включив проигрыватель на
полную  мощность,  устроился,  задрав  ноги,  в одном из обитых бархатом
кресел,  которыми страшно гордилась его мама. Вскоре стены затряслись от
современной музыки.

-  Это  "Пинк  Флойд"?  -  спросила его сестра Даная, просунув белокурую
головку в полуотворенную дверь.

- Тебе нравится? Это их новая пластинка, я купил ее на деньги крестного.

- А папа ушел? - прервала его девочка, моргая большими черными глазами.

-  Стал  бы  я  так  громко  включать музыку, если бы он был дома! В эту
минуту распахнулась дверь и в комнату влетела коренастая блондинка.

-  Вы  что,  с  ума сошли? Почему так громко? Ваш отец не может работать
при таком шуме!

-  Мама,  я  больше  не  буду, - спрыгнув с кресла, извинился Христос. -
Кстати, папа просил предупредить тебя, что вернется поздно.

-  Я сто раз тебе говорила, чтобы ты не забирался с ногами в эти кресла.
Это же кресла твоей прабабушки. А почему отец так поспешно ушел?

-  Пришел  какой-то  друг дяди Антониса и задержал его. Спрашивал, когда
вернется дядя.

- Да? Все уже об этом пронюхали. А кто это был?

- Какой-то Спирос.

- Спирос? Что-то не припомню.

- Папа сказал, что он когда-то учился вместе с дядей Антонисом.

-  А,  это  Спирос  Кандидис.  Он  действительно  учился  с твоим дядей.
Хороший парень. Только после школы куда-то пропал.

-  Папа  сказал,  что Спирос был не в ладах с науками и не пошел учиться
дальше.

-  Обычная  история.  Кто-то учится, а кто-то отстает... И все-таки я бы
хотела встретиться со Спиросом. Он очень хороший парень.

ДЯДЯ АНТОНИС

В  аэропорту  было  полно  народа.  Люди  самых  разных  национальностей
входили  и  выходили  из  огромных залов; у одних на лицах было написано
нетерпеливое  ожидание,  другие  изнывали  от скуки. Туристы из Европы в
белых   шортах  и  рубашках,  обвешанные  крест-накрест  фотоаппаратами;
женщины  с выгоревшими волосами, с лицами и руками цвета вареного рака -
так   они  поджарились  на  солнце;  негры  -  некоторые  в  безупречных
европейских  костюмах,  другие  -  в  живописных  национальных  одеждах;
кое-где мелькали разноцветные дорогие сари смуглых красавиц из Индии.

Повсюду  чемоданы  и  сумки, узлы и картонки, поспешно сваленные в кучу.
Христос  и  Даная,  перепрыгивая  через них, пробирались в буфет. Пройдя
через  все  залы, они забрались на высокие табуреты бара, съели по куску
пирога с сыром и побежали на террасу к родителям.

Профессор  и  его  жена  уже  давно  устроились здесь и ждали, когда же,
наконец,  приземлится  самолет  компании  "Олимпиаки".  Госпожа  Наталья
взяла из рук мужа бинокль и стала вглядываться в небо.

Самолеты   прилетали  один  за  другим.  Они  неожиданно  появлялись  на
горизонте,  как  крошечные  самолетики в настольной детской игре, затем,
заполняя  своим  ревом  небо,  исчезали  за постройками аэродрома, чтобы
вновь  появиться,  но  на  этот  раз уже тихо и бесшумно, с видом ручных
зверей, которых кто-то тащит за собой на веревочке.

- Кирьякос, самолет! - вдруг закричала госпожа Наталья.

-  Наталья,  они  же  все  время  прилетают. Ты ведешь себя как ребенок!
Когда-нибудь и наш прилетит.

Однако  на  этот  раз  госпожа  Наталья была права. Черная точка которая
привлекла  ее  внимание,  вскоре  превратилась  в огромную белую птицу с
четырьмя  моторами  - самолет "Олимпиаки". Не успел он приземлиться, как
к   входному  люку  подкатила  передвижная  лестница  и  вскоре  изнутри
высыпался целый людской муравейник.

-  Вот  он!  Это  он!  - вне себя от радости закричала госпожа Наталья и
отчаянно замахала рукой.

-  Ну-ка,  жена,  дай  мне  бинокль, - с кислым лицом сказал профессор и
тоже  внимательно  посмотрел  на  путешественников.  - Ты права, это он!
Пойдемте подождем внизу.

- Время еще есть. Пока он пройдет через таможню, наступит вечер.

Первыми нагруженного чемоданами дядю Антониса встретили дети.

- Дядь, дай я что-нибудь понесу, - закричал подбежавший к нему Христос.

- А я возьму эту сумку, чтобы тебе не было тяжело, - сказала Даная.

-  Это  вы,  малыши?  - засмеялся Антонис. - Однако я оплошал, - добавил
он,  окинув  взглядом  своих  племянников.  -  Вы  уже вовсе не малышии,
ей-Богу,  я  бы  вас  не  узнал, если бы вы сами ко мне не подбежали. Вы
стали совсем большие.

-  Да  ладно  уж, скажешь тоже, - Христос ответил ему широкой улыбкой. -
Не  так  уж  давно  ты  видел  нас в последний раз. Пойдем найдем маму с
папой. Они очень тебя ждут.

Поговорить  они  смогли  только когда сели в машину. Профессор, сидевший
за  рулем, взглянул на брата. Среднего роста, но очень плотно сложенный,
Антонис  казался  старше  своих  лет.  Серые  глаза освещали его широкое
смуглое  лицо.  Куда девалась прежняя улыбка, которая когда-то так часто
слетала  с  его  губ?  Америка  приняла  его ребенком, а вернула обратно
зрелым мужчиной.

- Ты прекрасно выглядишь, Антонис. Как я рад, что ты опять с нами.

-  И  я  рад,  Кирьякос, что навсегда вернулся в Грецию, хотя там у меня
было много заманчивых предложений.

-  Ничуть  не  сомневаюсь,  -  вмешалась в разговор госпожа Наталья. - Я
слышала,  что  в Америке крупные компании охотятся за мозгами даже среди
студентов.

-  Это  не  преувеличение, Наталья. Если ты хоть чего-нибудь стоишь, все
двери  перед  тобой  открыты.  Но  я  не  стремился  в  Америку. Получив
стипендию,  я  поехал  туда,  чтобы закончить аспирантуру, а вовсе не за
тем, чтобы там остаться.

- Дядя, а ты учился на нейрохирурга? - спросила Даная.

-  Да,  детка,  у  нас  с  твоим отцом одинаковая специальность. Разница
только  в  том,  что  у  меня  более  узкая  специализация.  Я занимаюсь
исключительно мозгом.

- То есть, дядя, ты будешь делать операции на мозге? Это же так сложно!

-   Сложно   и   ответственно,   детка.  Но  честь  быть  на  этом  пути
первопроходцами  принадлежит  не  нам,  современным  хирургам. Это очень
древнее искусство.

-  Ты  хочешь  сказать,  что  такие операции делали и раньше? - удивился
Христос.

-  Именно  так,  -  ответил  Антонис.  -  Трепанация  черепа  известна с
древнейших  времен, еще с каменного века. Трепанированные черепа находят
во  многих  точках Европы, Малой Азии и Египта. Когда впервые обнаружили
такие  вскрытые  черепа, ученые предположили, что эти операции делали на
мертвых,  с  тем  чтобы  вынуть у них мозг в обрядовых целях. Но позднее
было  доказано,  что  операции  проводились  на  живых людях, так как во
многих  случаях  оперированная  кость  зарастала,  ткань почти закрывала
дырку  в  черепе, а это означает, что больной был жив не только в момент
операции, но выжил и вылечился.

- От этого с ума сойти можно! Люди каменного века!

-  Больше  всего информации нам дали находки в Перу, - сказал Антонис. -
Там  было  найдено  свыше десяти тысяч трепанированных черепов. Кажется,
хирурги  древнего  Перу  знали,  как,  вскрыв  череп  и  удалив опухоль,
осколок   кости  или  сгусток  крови,  которые  мешают  мозгу,  вылечить
больного.  Сохранился,  например,  череп, судя по которому, больному был
нанесен  сильный  удар по голове, затем ему сделали две трепанации, и он
выжил.

- Ну, да! - Христос был поражен. - В жизни не слышал ничего подобного.

-  Во  многих  могильниках  были  найдены инструменты, с помощью которых
делали  подобные  операции.  Они сделаны из обсидиана, а в более позднее
время  - из меди. Обнаружили даже бинты, которыми пользовались врачи той
эпохи.

-  Но,  дядя,  тогда  же  еще не знали антибиотиков? Как же могло выжить
столько больных?

-  Это  как  раз  одна  из многих тайн, которыми окутаны такие операции.
Благодаря чему могло выжить такое количество людей?

Что   делали  хирурги  древнего  Перу,  чтобы  избежать  кровотечении  и
заражения  крови? Каким образом пересаживались кусочки кожи, которые они
снимали  с головы до трепанации? Есть еще много других вопросов, которые
до  сих  пор  остаются  без  ответа...  Это  заставляет  нас  еще больше
восхищаться  древними  хирургами  и  преклоняться  перед ними, - добавил
профессор.

-  Антонис,  мы  приехали,  -  прервала их госпожа Наталья, когда машина
свернула в переулок.

-  Да, вот мы и дома! - радостно закричал Антонис. - Как я соскучился по
нашему  дому.  Хорошо  на  чужбине,  там можно многому научиться, но как
временами не хватает дома!

-  Добро  пожаловать  в  отчий  дом! - сказал Викетас, открывая дверь. -
Желаю тебе удачи на родной земле!